Барабашка

      Новый год стремительно приближался. Настигал, словно хищник добычу. Фира же хотела удрать и спрятаться. Ведь надо было что-то подарить, а идеи у нее были… Дурацкие. А настроение праздничным не делалось.       Когда Анатолий уехал выступать на свой новогодний отчетник, Фира раскатала рулон крафта и приклеила его прямо к стене. Затем включила ноутбук, зашла на заветную тайную страницу Анатолия и погрузилась в его фото. Образ возник в голове сам. Впервые за долгое время. Большой, серьезный рисунок. Она взглянула на крафт и увидела очертания будущей картины. Она не рисовала даже — обводила. Анатолий, царственный, роскошный, полусидел на драпировке, выставив руки в узор танцевальной позы. Украшения свисали вдоль спины железным хребтом, волосы ниспадали, что золотое руно. Рисовала она быстро, сказывался многовековой навык. А на таком большом формате картина была, что фотография — живая, объемная, реалистичная. И вот уже красивое лицо оживает под ее руками, смотрит томно и горделиво, вот-вот подмигнет. Она спускалась ниже. Украшения делались выпуклыми, мышцы — гладкими. Она нарисовала ему пояс из филиграней, наметила ноги. Когда остановилась, то вдруг поняла, что из одежды на модели лишь украшения. Он сидел спиной, ноги согнуты в коленях. А вот ягодицы вполне себе видны. В животе вязко тянуло. Фира тряхнула головой. Подоткнула под пояс ткань. И контрастные темные складки закрыли, что прутья решетки, красоту мужского тела.       Красота… Это слово отзывалось в Фире болезненно. Все думала она, как оно важно ему. Как оно не относится к ней. Конечно, с ней нежны. Только одного не было. Он ее не целовал. Он обнимал ее, целовал ее руки, виски, лоб. Но по-настоящему, в губы — никогда. Да и какие губы. У нее же уродливая пасть. Фира кривила рот и смеялась над собой. Вот уж действительно, жених ее мечты. Красивый, уж точно красивее ее теперешней. И совершенно не склоняет ее не то что к возлежанию, к поцелуям. При том настолько красив, настолько ей нравился, что она была бы не против. Даже возлежания.       Раньше она думала, что это с ней что-то не так. Что она холодная, дикая, что такие желания — не для нее и не про нее. Привыкла мыслить себя существом еще в бытность свою человеком. Вот же, всем интересно! На сеновал бегают, шепчутся по углам, хихикают. А она не понимает, зачем. Зачем подмигивать очередному парню, перебирая пальцами косу. Зачем сбегать по ночам из дома и ходить потом сонной, когда можно спать.       Но случился Анатолий. Все те глупости понятнее не стали, но в ней самой что-то изменилось. Она шла порыться в холодильнике и заставала его за очередным прогоном в очередном наряде. Полуголого, гибкого. Он весь будто светился, даже на фоне новогодней елки. И самой хотелось наброситься, повалить на ковер и даже не возлюбить — пожрать его заживо, впитывая в себя его красоту. Она робко опускала глаза и гнала навязчивый образ. Приветливо скалилась, говорила пару дежурных комплиментов, которым он так радовался. И ненавидела себя.       Фира окинула печальным взором новую картину. Нарисованный Анатолий смотрел на нее томно, с вожделением. Но это только рисунок. Как ее такую можно полюбить.       Но ведь она не всегда была монстром…       Анатолий же переживал не меньше. Он вообще не хотел ехать на этот концерт, но это был отличный повод забрать и незаметно пронести домой подарок для нее. Анатолий купил Фире сканер. Поначалу это казалось ему отличной идеей. Научил бы ее сканировать и обрабатывать рисунки, помог бы завести страницу в интернете. У Димы, с которым они помирились, было полно знакомых художников разного уровня, может бы чего посоветовали, как лучше вести соцсети. Но чем ближе к празднику — тем больше Анатолий сомневался. А вдруг не угадал? Его собственная бабушка постоянно жаловалась, как ей неудобно с сенсорным телефоном. А Фира старше ее и всего их рода. И он ей дарит технику. В таком возрасте это наказание, а не сюрприз. А что если не разберется? Тогда ему пришла светлая мысль. Он решил подарить ей еще один подарок. Запасной. Но чем ближе к празднику, тем больше он убеждался, что второй подарок гораздо хуже первого.       Утро тридцать первого декабря было встречено с самым хмурым настроением. Анатолий в сосредоточенном неистовстве резал салаты. Фира сидела рядом в качестве моральной поддержки, но мысли ее были далеко. Рисунок ей не нравился. Чего-то в нем не хватало, хоть он и был реалистичен. Какая-то пустота. Нет объема. Она пыталась нарисовать какой-то фон, задний план. То окно, то вазу с цветами. Но лишь пачкала лист. Наконец она пустила легкую штриховку, скрывшую потертости и на том успокоилась. Но резало разочарование. Она хотела чтобы подарок был идеальным. Оставалось надеяться, что второй ее сюрприз понравится ему больше. А потом она задрожала всем телом и очнулась от мыслей. Совершенно забыла одну важную деталь! — Толь… Толенька… А ты не одолжишь мне один из твоих нарядов? Все же, праздник…       Анатолий стряхивал кубики колбасы в оливье да чуть не просыпал. Эта простая просьба отчего-то невероятно его умилила. А еще сделалось интересно, как его сокровища будут выглядеть на Фире. Наскоро размешав оливье, он схватил свое чудовище за руку и потащил в спальню. Пока что — к шкафу. Горделиво распахнул его и картинно выставил руку: — Любовь моя, бери все, что хочешь! — А ты… Не можешь мне что-то подобрать… У меня от всей этой роскоши в глазах рябит. — Надеюсь, ты доверяешь моему вкусу. — За него я тебя и люблю.       Фира нервно перебирала лапами. Анатолий же был в своей стихии. Из недр шкафа он достал странной формы бархатный черный топ с короткими рукавами, открытой спиной и разрезами на плечах. Фира изумленно выгнула бровь. Анатолий напустил на себя непринужденность. — Это был групповой танец, я не должен был выделяться. Но и выкидывать не стал, вдруг пригодится. Давай, протяни руки. Слушай, а у тебя уши проколоты? Так! Знаешь, есть у меня такие легкие сережки, не тянут мочки, сейчас найду. А то к большим еще привыкнуть надо. Так… О, вот это мы на тебя наденем! — У тебя есть юбка? — Не вели казнить! Ты знаешь, кто такие дервиши? У меня была стилизация на суфийские танцы. Они мужские. Честно. И ты бы видела мужские юбки для мужской тануры… — Отрок, я ни слова не поняла, но звучит страшно.       Через небольшое время Фира сама ощущала себя новогодней елкой. Одел ее Анатолий во все черное и в серебряные украшения. Из-за обилия браслетов и колец было тяжело поднять руки, резные железные лепестки укрыли грудь, как будто доспех, бедра приятно грел массивный железный пояс. Спереди она действительно походила на восточную танцовщицу, ушедшую в глубокую депрессию. Но огромная юбка плавно превращалась в попонку, огибая странный силуэт. А из-под подола торчал украшенный парой браслетов кончик хвоста. — Ну как, Фирочка, нравится? — Истинно говорю, а-фи-геть! — Хорошо! Так, теперь я тоже приоденусь.       Фира вопросительно обернулась, готовая принять самое живое участие в процессе. Но Анатолий неловко замялся и поскреб пол пальцем ноги. Подобрав деликатные слова, он попросил: — Слушай, ты спускайся, я скоро подойду. — Да, как скажешь, да…       И снова его слова ее задели. Они были в отношениях, они сблизились, каждый день он рассказывал, как любит ее. И вот — стесняется при ней переодеться. Да кто же она для него?       Когда дверь затворилась и громкие звонкие шаги раздались уже на лестнице, Анатолий нервно выдохнул. Пусть Фира почти разубедила его в том, что он извращенец, сейчас он задумал нечто весьма сомнительное. В самой глубине ящика с бельем, завернутые в три пакета, лежали мужские стринги. Очередной идиотский подарок Димы. Анатолий примерял их ровно один раз, посмотреть на себя и посмеяться. Понял, что ему надо худеть и качать ягодицы. И захотелось плакать. А сейчас он на полном серьезе собрался это надеть. Справедливости ради, он не оставался в них одних.       Однажды Машка из его студии отдавала шаровары. Красивые, черные, полупрозрачные, из той расшитой железными пластинами ткани. Железа было так много, что они и вовсе казались серыми, как шкура гадюки. Но достоинство их было не в прозрачности. Вернее — не только в ней. Есть такой фасон шаровар, с вырезами от бедра до щиколотки. И весь бок был голым. Девушки смеялись, примеряли, дурачились. Но всерьез забирать этот ужас никто не решился. Анатолий же застрял в гардеробной и очень долго шнуровал сапоги. Дождался, когда все уйдут, когда Маша останется одна. И спросил, за сколько она ему продаст. Видавшая виды Маша пережила культурный шок и отдала ценную вещь абсолютно бесплатно. Анатолий клятвенно уверял ее и себя, что зашьет злополучные разрезы, и вообще, это все ради ткани. Маша смотрела со скепсисом. Он сам тоже не очень себе верил. И вот теперь стоял в тех самых шароварах и поддетых под них стрингах, критически оценивая подкаченность своих ягодиц. Шаровары были прекрасны, ягодицы — еще лучше. Поверх он надел самый тонкий из своих железных поясов. И украшения подобрал легкие, изящные. Сплав из старинных монет, потертый, серо-желтый, местами позеленевший. Не отвлекающий блеском от его собственного, вполне красивого тела. — Нет, ну если что — у меня есть сканер.       Анатолий скептично хмыкнул на свое отражение. Поверх этого наряда он надел золотую абайю — огромное платье квадратной формы, с прорезями для рук и головы. Балахон скрыл порочные эксперименты, да и сам выглядел вполне нарядно.       Фира уже начала накрывать новогодний стол. Праздничного настроения не было и в помине. Только страх. А если подарок не понравится? А если второй? Но самое страшное — а если второй подарок ему действительно понравится. Как ей быть? Как она сразу не подумала? А может, ну его, не дарить! Определенно, такое лучше не дарить.       Она уже решила, что отдаст картину и на этом успокоится. Но тут Анатолий наконец явился. Именно явился. Струилось золотое одеяние, шлейф волочился по полу. Украшения прямо-таки музейного вида обвивали его горло и руки. Фиру поражало, как же похожи меж собой народные украшения! Простая и светлая идея — вешать на себя монеты. Скручивать резные гривны на горло. Пусь это не блестело, но ей было ярко. Она сощурилась — но ничего не изменилось. Точно такое же золотое марево обвивало ее друга, сверкало и переливалось. Как же красиво. Как он красив. Определенно, одной картины ему мало. Она просто не сможет этим обойтись. Придется дарить все. Вслух же она произнесла что-то сбивчивое, чего и сама не поняла. — Ты — осколок солнца. — Знаешь, я как раз подумал, как ты похожа на звездное небо. Фира рассмеялась, кокетливо вильнула хвостом. — Эх вы, молодые! Настоящего неба не видели! Я вся в черном, а оно-то — цветное. Вы ж и Млечного Пути не видели, бедолаги. Сколько в нем цветов… — Было бы обидно, если б я тебя ни разу не увидел. А без неба, ей богу, проживу.       И вот салаты были съедены, но застольный разговор все не клеился. С нетерпением ждали ночи и заветного времени, но до него оставалось часа три. Тут Анатолий не выдержал и предложил: — Слушай, давай друг друга поздравим вот сейчас! — Согласна, из меня сейчас от переживаний еда обратно полезет. — Вот именно, не для того я ее два дня готовил!       Анатолий медленно вдохнул. Еще медленнее выдохнул. Встал из-за стола, галантно подал Фире руку. — Прошу проследовать на диван и закрыть глаза. — Давай только быстрее, а то усну еще.       Быстрее не очень получилось. Анатолий притащил из кладовки два цветных прожектора на телескопических стойках. Один подключил к розетке, другой — к удлинителю возле розетки. В тот же удлинитель воткнул дымовую машину. Дрожащими руками переключил свет из ослепительного на голубой. Подумал еще немного. Закусил губу. Зажмурился. Переключил на красный. Прицепил к поясу пульт от дыммашины — та, зараза, еще нагревалась. Ноутбук уже был заготовлен, в него даже были воткнуты колонки, но именно сейчас ему приспичило обновиться. В общем, пришлось искать телефон, скачивать нужный трек. И нервно поглядывать на Фиру, не начала ли та засыпать. А заодно костерить себя со своей тягой к сюрпризам. Лучше бы заранее подготовился, а не бегал тут как идиот с охапкой проводов, звеня цацками и сверкая задом. Еще не выступил, а уже устал. А может, все это вообще было глупой идеей. И зря он одолжил у Димы свет и дыммашину, лучше б дальше с ним не разговаривал, а то мириться пришлось. Но наконец все было готово, и даже машина разогрелась. — И-и-и! Открывай глаза!       Фире, конечно, было интересно, что там за грохот и звон. Но она закрыла морду ладошками и силилась не подглядывать. А когда открыла глаза, то обмерла. Это больше не было их гостиной. Это было… Как тогда. Комнату заливал красный свет. Клубился дым, стирая контуры предметов. Это могло быть в их уютном доме. Это мог быть шабаш на лесной поляне. Прожекторы или костры, дым пламени или дыммашины — все едино. И посреди алого тумана стоял Анатолий. Хотелось сказать — совершенно не похожий на себя. Но в то же время — самый искренний в своей оригинальности. Она видела его таким на фото, на видео. В той особенной, сценической обстановке. Жалела, что не сможет пойти туда вместе с ним. О чем ему часто говорила. А тут и ходить не надо. Вот же.       Заиграла музыка. Какая-то электронная обработка славянских мотивов. Фира усмехнулась, оценив иронию. Угодил старушке, угодил. А потом дыхание перехватило. Все это время он стоял к ней спиной. Медленно извивался, поигрывая мышцами. А затем обернулся, взмахнув волосами. И этот взгляд. Совсем как на ее картине. Он смотрел на нее с той же лукавой томностью. Усмехнулся, подмигнул. Фира же потупилась, опустила взгляд вдоль его тела и ощутила, как огонь скользит под ее собственной кожей. Да он же почти голый! Вот выставил в бок гладкую ногу, которую шаровары даже не пытались прикрыть. Резкий поворот, ткань надулась парусом — и она увидела под ней аж обе ягодицы. Рука невольно прижалась к сердцу. А хотелось прижать к мужскому заду. Анатолий прошел вперед и оказался перед прожектором. Яркий свет окончательно растворил это подобие одежды. И теперь танцор казался ей совершенно обнаженным, покрытым красными орнаментами. Свет отражался в его резных украшениях, не было понятно, где кожа, а где металл. Орнаменты, чешуи. Она видела весь его силуэт. Сильные и грациозные ноги, подвижный корпус. А еще что-то в нем изменилось. Вроде тот же набор движений, но совершенно другая манера. Что-то в нем было… Жеманное? Ленивое, вальяжное. Что-то… Соблазнительное. Он весь будто потяжелел, движения замедлились. Меньше долгих поворотов, больше плавности. Иногда на акцент в музыке он просто замирал в красивой позе. А затем на новый удар вздрагивал и продолжал движение. Она заметила, что периодически он перехватывает пояс, и тогда из угла вырываются клубы дыма, в которых он снова замирает изящным темным силуэтом. Прекрасный, как видение. Даже страшно, что растворится. Пламя вспыхивало под чешуей. Фире все мнилось, что и она излучает красное сияние. Казалось бы, куда уж хуже. Но тут он подошел ближе. Смотрел в упор. Тем своим новым взглядом. Без суеты и добродушности. Немного высокомерно. Царственно. Осознавая силу своей красоты. Понимая, как он действует на Фиру. Наслаждаясь этим. Фира, как лежала, так и вжалась в диван всей длинной тушей. А Анатолий ловко перекинул через нее ногу и уселся сверху. Приподнялся над ней. Бедра заскользили в текучих восьмерках. Фира не знала, куда ей смотреть. На то, как волнами изгибается пресс, как округло отводит бока. Или на его взгляд, на закусанную губу. Но и этого ему было мало. Передние ее лапы он положил прямо себе на бедра. Прямо на голую кожу. Пальцы ее невольно сжали его ягодицы и как-то не смогли отстраниться. Прямо там и оцепенели. Фира даже услышала, как он усмехнулся. А затем взял ее руки в свои и прижал к губам. Он целовал ее, спускаясь все ниже, лавируя между браслетами и ища губами кожу. Фира уже ничего не видела. Голова кружилась, в глазах пылало золото. — Хватит! Прекрати!       Она взревела, дернулась спиной и поползла прямо по стене, сшибая собственные картины. Анатолий тоже растерял былую уверенность. Неловко скорее свалился, чем соскочил с дивана, поспешно разблокировал телефон и выключил музыку. Ему сделалось невыразимо стыдно. Вот же глупость он придумал! В темноте и дыму он нащупал выключатель, включил люстру. Комната больше походила на парилку, причем сгоравшую, всю в красных отблесках. Анатолия же сжигал собственный стыд. Вот же додумался! Идиот! Перегнул-таки палку! Потерял чувство меры! Обхватил себя руками, неуверенно подошел к Фире. А она сидела в углу, прямо между стенами и потолком. И рыдала. — Прости, прости меня! Я дурак, не подумал! И вообще, я тебя сканер купил! Я… Я потом объясню, что это. Ну что ты, милая, слезай!       Фира разжала когти и свалилась на диван. К слезам добавился вой. Но сквозь всхлипы она пыталась говорить: — Д-дело не в-в т-тебе! Черт! Ты т-такой красивый! К-красивый. А я — ч-чуд-довище! Ты д-достоин л-лучшего. — Но я люблю тебя! — Ты мной брезгуешь! Но это… Это н-ничего. Подожди.       Лапы тряслись. Она медленно слезла с дивана. Вышла на середину комнаты. — Фира, милая… — Не п-подходи! Оп-пасно. Л-лучше с-сядь. Вот мой тебе подарок.       Анатолий вообще ничего не понимал, но решил, что безопаснее будет послушаться. Присел на диван. Стыдливо одернул шаровары. Придвинул подушки и прикрыл бока. Фира же поднялась на задние лапы. Одну руку подняла над собой, другую опустила. Округло изогнула локти. И принялась поворачиваться вокруг себя. Неловко, насколько это позволяло ее странное тело. Анатолий изумился. Это и были танцы дервишей, она правильно выставила руки. Только поворачивалась в другую сторону. По часовой стрелке, а правильно было против. Тут Фира принялась вращать головой, взмахивая волосами, раскинула руки в сторону. Анатолий продолжал изумляться. Заар? Танец с шабашей женских культов Восточной Африки. Такое движение помогало уйти в транс. На каждом рок-концерте бедному Диме приходилось слушать конспирологические теории про рок и танцы на шабашах, после чего шла непременная демонстрация, что Анатолий-то умеет профессионально махать волосами по кругу, по восьмерке и на все стороны. Но Фира умела лучше. Она то припадала на колени, неистово взмахивая черной гривой, то вскакивала. Волосы застилали ей морду, но она будто ничего не видела. А затем немного присела и принялась быстро сгибать колени. Тело ее затряслось. Не сбавляя ритма, она принялась отряхиваться. И белая чешуя посыпалась на пол. Хлынула с ее тела могучим потоком. И вот Фира замерла, убрала с лица волосы. Это было именно лицо. Не морда. Чудовище стало человеком.       Она действительно была прекрасна. Она завораживала. Но не красотой летнего солнечного денька, не милой улыбкой и огромными глазами. Это была красота зимней ночи, мистическая и холодная. Длинные черные волосы, белая кожа. Острые, хищные черты лица. Сощуренные глаза обложены глубокими тенями. Тонкие губы скептически поджаты. Нос уменьшился, но горбинка на нем так и осталось. Красота не принцессы, но злодейки. Холодная, властная. И невозможно отвести глаз. Анатолий неуверенно поднялся с дивана, подошел к ней. Дым еще не рассеялся, все это казалось бредом, видением. Он коснулся ее холодного плеча. Сдавил пальцами. Настоящая. Она настоящая. — Фира? — Мое имя было Глафира. Глафира Заровна. Самая известная невеста этих земель. — Ты и правда красавица…       Девушка хмыкнула и пожала плечами. Стряхнула с себя его руку. Посмотрела ему в глаза, немного исподлобья. — Негоже тебе жить с чудовищем. Ты мной брезгуешь, даже не целовал ни разу. Да и кто захочет с той тварью на ложе утехам предаваться. Безумие. Вот, отрок, какая я могу быть. Делай со мной, что хочешь.       От своих же слов Фире, а вернее — Глафире, сделалось горько. Так грустно, что хотелось все оставить и прямо сейчас с ним расстаться. Где ее гордость? Где ее высокомерие? Все, сдалась, сама. Сама упрашивает хоть бы ее поцеловать. Дожили. Она подняла глаза на Анатолия. А тот повел себя странно. Вид у него сделался мечтательный и какой-то глупый. — Так ты можешь становиться человеком? — Отрок. Я — оборотень. Я всегда об этом говорила. — Так это же… Чудесно!       Он вдруг схватил ее за плечи и крепко поцеловал. Но опять не в губы, а в макушку. И тут же отстранился, схватился за голову. — Я же… Это так удобно! Я ж с тобой на свидания могу ходить! А то мы тут сидим сиднем, как два пенсионера. Москву тебе покажу, да и тут можно в лес сходить погулять… Так… Надо тебе одежду купить… О! Фира! То есть… Глаша! А ты хочешь на мои концерты ходить? А потом я выступлю — и в ресторан! А? Хочешь? А еще… — Отрок! Ты дурной?! — Да, прости, не надо на концерты… Ну так не важно, кругом столько интересного! О! Глаша! А можно я тебя с родителями познакомлю? Хоть помирюсь с ними… Хотя черт с ним, надо тебе легенду какую-то придумать, паспорта у тебя нет, сложно. Обойдутся. Ух, у меня на тебя такие планы! — Отрок! Толя! Анатолий! Ты серьезно, да?! — Да что?       Красавицу трясло от злости и изумления. Она много чего ожидала. И не удивилась бы, если б в данный момент они принялись изо всех сил возлежать на диване. Решила, что после этого точно уйдет и исчезнет из его жизни. В общем, она все продумала. Распланировала. Подготовилась. А Анатолий все испортил. — Послушай. Я же вижу, что гадка была тебе. В уста не целуешь, о близости и не помышляешь. Я все понимаю, я не злюсь вовсе. Но вот же. Я стала такой. Нормальной! Ужель и такой я тебе не люба?       Анатолий замер. Больше всего хотелось отойти к стене и побиться об нее головой. Сколько раз читал он в романах о том, что все проблемы — от недосказанности. Шутил, какие все глупые. И уж он-то в такую ситуацию не попадет! И попал. — Ох, ты все не так поняла. Позволь объясню. Да что мы стоим-то, давай сядем.       Он взял оцепеневшую девушку за руку, повел к дивану. Сел рядом, повернулся к ней. Снова одернул свои порнографические шаровары, взял Глафиру за руки и переплел пальцы. — Послушай, ты же меня старше. Из другого времени. И я, честно говоря, не знаю, как с тобой быть. Не жить же с тобой во грехе. Что если оскорблю? Раньше другие порядки были. Еще решишь, что я тебя какой-то считаю… Ну, не уважаю, короче. Сначала жениться хорошо бы. Там и поцеловать в первый раз, или как там принято. А по нашим меркам не так давно мы с тобой знакомы, чтобы я тебе предложение делал. И вообще, красный флаг, или как там. Я хотел как-то месяц подождать и все это обсудить. — Жениться? Ради поцелуев? Чего, прости? — Ну а как? Да и ладно, можно было бы с тобой это обсудить, например, вчера. Но я боялся на тебя давить. Ты ж сама рассказывала. Замуж, мол, не хочу — лучше гроб, чем брачное ложе. И стала чудовищем, лишь бы без этого. И тут я тебе предложу — что? То, от чего ты и сбежала? — Я… Но… — Вот. Надо было раньше с тобой поговорить. Но у нас так все хорошо было, что я все тянул, тянул… Ну, думаю, мне все равно, она не просит, пока не горит. Спугнуть боялся. Достаточно ты в своей жизни липких мужичков повидала. — Ох, отрок, ну что ты врешь. Так я и поверю, что ты о моих чувствах думал. Мужской силы в тебе нет! И как я сразу не поняла. Импотент ты окаянный! — Ну, допустим, это утверждение я легко опровергну. И обижаться не буду. Глаша! Ну ты чего! Да, без секса я на стенки не лезу. А у тебя как бы в той форме и нет ничего, одни пластины на пузе. Я, конечно, подумал, мало ли, как у тебя тело устроено. Но как о таком спрашивать? А может, и нет ничего. Ну я и решил, что обойдусь я без этого всего, ты того стоишь. А если что есть и что надо — сама скажешь. — Пластины, они того… Сдвигаются. — Чего? — Того. Сдвигаются. И там все есть. Понести я, правда, не могу, но декор весь при мне. — Слушай, мне сейчас целый мир открылся… А они у тебя где? Где человеческие бедра или между задних лап? — Где человеческие. Это тело — один длинный русалий хвост с ногами… Анатолий! Тебе это зачем? — На случай, если ты секса захочешь. — Что?! Прям в той форме?! — Фир… Глаша. Ты меня приняла таким, каким я хочу быть. С чего ты взяла, что я не приму тебя? Я тебя полюбил. Мне все равно, как ты выглядишь. Да, как человек ты невероятно красивая. И я рад, что мы с тобой не будем сидеть в четырех стенах, а сможем куда-то выбираться. Но ведь ты захотела быть монстром. Тебе это нравится. И такой я тебя полюбил. И если ты мне позволишь, я с удовольствием тебя поцелую. Но не облик, который причинил тебе столько неудобств. А тот, что спас тебя от горя. Я правда тебя люблю. Тебя настоящую. Так стань собой и иди ко мне. Ну что ты плачешь?       Глафира обхватила лицо руками. Слезы никак не желали останавливаться. Совершенно не ко времени. — Прости меня, отрок, но ты правда извращенец. И мне с тобой повезло, черт тебя дери! — Ну, скорее, мне предстоит драть черта… С его на то позволения…       Глафира легонько стукнула его по плечу. — Разбежался, я девушка приличная. — До свадьбы ни-ни? Да пожалуйста! Я, правда, не знаю, сможем ли мы тебе паспорт сделать… Но летом можно пойти в лес и просто церемонию провести. Какую-нибудь вашу, славянскую. Или свою придумаем. Дима, кстати, отличный фотограф, хорошо, что помирились, поснимает нас на память… — Ну нет. До лета я не дотерплю…       И девушка многозначительно провела рукой по голому бедру Анатолия. Тот порадовался своей выдержке и откинулся на диван. Глафира же встала. — Кстати, а можно я тот трек включу? Все равно не доиграл. Мне так превращаться веселее. — Да как хочешь… — Анатолий! — Что? — Ты издеваешься? — Что, увидела название? Оценила юмор? — «Fere»! «Fere», чтоб тебя! Не «fear», не «ужас». «Супруга»! Вот как ты меня назвал! — Так ты мне сразу понравилась! Там у этого слова и другие значения есть, еще это вроде «друг». Я надеялся хоть на что-то.       Глафира фыркнула, но музыку включила. Теперь суфийские повороты делались в нужную сторону. А потом она стала танцевать. Совсем иначе. Плавно, вязко. То замрет корпус, а под ним змеисто извиваются бедра. Покачивается, звенит тяжелый пояс. То грудная клетка плавно поведет окружность. А то одна только голова повернется медленно и жутко. Анатолий смотрел не без восхищения. Ему действительно нравилось. Так двигаются не люди — змеи. Замирая всем телом. Отмирая небольшими кусками, чтобы переползти на другое место. А то вдруг текуче скользят, плавно и стремительно. Люди этому учились. Фира этим была. — Слушай! А пошли со мной на танцы! Ты же все умеешь. — Боюс-с-сь, я случайно превращус-сь, и что мы будем делать?       Музыка доиграла до конца и повисла тишина. Перед ним стояла прежняя Фира. Четвероногая, хвостатая, улыбающаяся во все клыки. Такая родная. Ну, тут думать было нечего. Ему разрешили. Подошел, привстал на цыпочки, обхватил руками хищные челюсти и наконец ее поцеловал. Целоваться она совершенно не умела и скорее подставляла лицо. Неуверенно приоткрыла пасть. Но как же приятно было ее касаться. Просто касаться. Он зарылся пальцами в ее гриву, прижимал к себе. А затем ощутил когтистые лапы на своих ягодицах. — Так, а ну не хулигань! Фира! Или Глаша? — Да от тебя все звучит как издевка!       Лапы все же переместились на поясницу. Они танцевали вдвоем, в тишине, слишком погруженные друг в друга, чтобы нуждаться в музыке. То и дело целовались, пробуя новые ощущения. От нежности Фире снова хотелось плакать.       Она такого даже не ожидала. Между ней и той красивой оболочкой он сам выбрал ее. Настоящую. Целовал ее пылко, голодно. Будто и впрямь дорвался. Будто не заставлял себя, не изображал. Будто действительно нравилось.       Вдруг часы звонко отбили полночь. — Знаешь, Фира. Новый год, а я совершенно не знаю, что загадать… — Деньги. — Я имел ввиду, что я так счастлив с тобой, что мне ничего не надо… — Деньги всегда нужны. — Глафира Заровна! Да вы мещанка!