Барабашка

— Ты мне сейчас точно выколешь глаз! — Скажи спасибо, что я тебе ресницы не клею! — Спасибо! Наверное!       Глафира сидела на двух сложенных куртках. Анатолий сидел верхом на ее коленях и деловито красил ей лицо. Концертная суета текла своим чередом, полуголые и полунакрашенные женщины бегали вокруг них и истерично голосили. — Толик, а у тебя нет булавок? — Посмотри в моей косметичке! — Ой, я не вижу, а посмотри ты! — Черт, Маня, ты б оделась! — Ой, да что ты там не видел! — Глаша, это не то, о чем ты думаешь… — Лично я думаю о еде. Ты же помнишь, какое мое любимое блюдо?       Это была маленькая вечеринка в честь Дня святого Валентина. Только свои, без гостей. По большому счету, на праздник любви и расстрела Чикатило было всем плевать. Все прогоняли номера перед более крупными и важными фестивалями. Кроме неких Толика и Глаши. Целый месяц они ставили себе дуэт. Анатолий уговаривал Глафиру аж целых пять минут, а ей и самой хотелось попробовать. И вот они сидели в раздевалке, отгороженные от всех столом и кучей сумок, и Анатолий пытался накрасить Глафире второй глаз так же хорошо, как первый. У него это и на себе не особо получалось, а на лице любимой девушки было сложнее. — Вот так. Глаза мы тебе накрасили. Остались губы. — Подожди…       Глафира взяла Анатолия за горло, притянула к себе и поцеловала. Он тут же забыл и про концерт, и про косметику, стоило только ощутить во рту кончики раздвоенного языка. Студия тоже забыла обо всем. Два раза. Первый раз — когда Анатолий заявил, что выступать будет со своей девушкой. Как метко выразилась Маша, это был самый шокирующий каминг-аут в их жизни. Второй раз — когда эту девушку привел. Общество, в общем-то, все еще надеялось на ряженного парня, и в чате по закупке брендовых теней велись неистовые споры и делались ставки. Ажитация случилась небывалая, все пытались рассмотреть черноволосую красавицу, а потом выскакивали в коридор, чтобы обсудить ситуацию с товарками. В итоге было решено, что никакой Толян не гей, а настоящий мужик, самец и вообще «базированный сигма». Этот разговор Анатолий и сам застал, выйдя в коридор, чтобы дать Глафире переодеться. И было очень тяжело не рассмеяться. — О! А вот мой Прохор Шаляпин! Ну как, уважил уже старушку? Или все в девках сидит? — Дима, блин! Я тебя не звал! — Толян, я не мог пропустить!       Анатолий хотел еще что-то сказать, но слова резко закончились. Дима был опрятен, пришел аж в пиджаке. Чистые темные волосы немного пушились, гладко выбритое лицо не лоснилось, даже меж бровей себе выщипал и словно прошёл пару ступеней эволюции. Даже полнота его перестала выглядеть обрюзглой и придала некую мультяшную стилизованность облику. — Черт, друг, знаешь. Ты все меня избегаешь, звонить стал только если что-то надо. Но я хотел сказать, что я постараюсь больше не быть такой свиньей. Меня тут одна наша общая знакомая назвала мусором. И я понял, что это так. Живу в грязи, сам весь какой-то мерзкий… Вот я над тобой подшучивал, а у тебя девушки-то не переводились. Я годами сижу, в одну ладошку плачу, во вторую… В общем. О! И эта твоя за тебя убить готова. Буквально. Знаешь, в чем-то ты прав. И я постараюсь измениться. Мир? — После сказанного выше руку тебе жать брезгую.       Дима рассмеялся и хлопнул себя по коленям. Он смотрел на друга и замечал перемены. Раньше тот был хоть и красивый, но какой-то болезненный. Неуверенный, скованный, немного дерганный. Как породистый кот, выброшенный на помойку. А теперь выправилась осанка, взгляд сделался властным и каким-то хищным, движения — неторопливыми, сытыми. И язык бы не повернулся назвать его ненормальным. Дверь открылась, и в коридор выплыла девушка в черном одеянии. На ум Димы отчего-то пришло одно слово — «царевна». Что-то было непривычное в ее стати, в ее манере держаться, в высокомерном взгляде. Такое на улице не встретишь. — Отрок, распутай на мне цепи, уж совсем меня оплели…       Тут у Димы и отвисла челюсть. — Это что, это она?! — О, дорогуша! А ты, я смотрю, внял моей мудрости. Любо, любо… — Боже… Ну Толян, вот уж действительно, твое чудовище оказалось принцессой. Где бы мне такую лягушонку в коробчонке найти… Ох, ребят, какие вы красивые. А я это! Я ж камеру новую прикупил, четыре кей! Думаю вот приду, номер ваш сниму… — Скока?!       Из раздевалки выскочила неуемная Маша. Вид ее вогнал в краску даже бледную Фиру. Вымазанная зеленым гримом рослая девица весомых достоинств, одетая в костюм горничной. Вид, как обычно, внушительный. Массивный зеленый бюст уперся Диме почти в подбородок. — Слушай, а меня можешь снять? Я буду… — Прекрасной аргонианской девой? — Да! Я что, я заплатить могу! — Каджит, конечно, любит деньги, но… Если вы не против, я бы пригласил вас в таверну! — Ой, какой милый котик!       Анатолий и Глафира только переглянулись, а Дима уже бодро уводил под локоть весьма довольную Машу. — Нда, а я всегда говорил ему, что рептилоиды круче кошкодевочек…       Фира же не без интереса скользнула взглядом Маше под юбку. — Смотри, у нее хвост! А мне ты запретил! — У нее бутафорный, а твой извивается! И лезет везде…       Глафира фыркнула и ущипнула Анатолия пониже спины. — Так! Не хулигань! Мне тебя еще с родителями знакомить. Принесла ж их нелегкая… — Ладно тебе, все будет хорошо. Есть у меня свои методы.       Анатолию было спокойно. Все вокруг суетились, истерили, ругались, слезно мирились и громко хохотали. Но ему было хорошо. В этот раз гомон не задевал его. Среди мелькания лиц и красок он видел лишь ее. Свою Фиру. Она была с ним, здесь. Она будет с ним танцевать. Настоящая. Но, право же, надо оторвать друга от дружбы выдуманных народов. — Слышь, Дим, иди, сфоткаешь нас на фоне Глашкиных картин! — Маша, пойдем, тебя я тоже сфоткаю!       Небольшой танцевальный зал снова завесили черными занавесками. А поверх них на двусторонний скотч были приклеены огромные листы крафтовой бумаги. И везде один сюжет — красота и чудовищность. Девушки танцевали и превращались в монстров. Прекрасные юноши в этнических костюмах обнимали странных, химерических созданий. В центре висел тот новогодний подарок, с которого и началась эта серия. Разве что Анатолий понял, чего там не хватает. И Фире пришлось дорисовывать. Себя. И сразу картина сделалась законченной. Дима же деловито расставлял пару возле картин. — Так, еще, Толян, ты чуть тудее, не в то тудее, да, хорошо! Фира, не надо лапать Толяна! Толян, встань нормально!       Дима опустил телефон. То, что он видел, даже ему казалось невероятно красивым. Фира — вся в черном и в серебре. Высокая, стройная. Толик — весь в золоте. На голову ниже ее, какой-то более округлый из-за пышных волос и свободных шаровар. Думалось о ночном небе и ярком солнце. Они смеялись, дурачились, сохраняя между тем какую-то стать. На фоне картин именно они казались нарисованными. Впрочем, вскоре его вниманием полностью завладела Маша. И он очень надеялся, что в ближайшее время лучший друг Толян поможет ему с ремонтом. Тараканы вытравлены, но, право, неловко такую роскошную девушку приглашать в его свинарник.       Концерт начался как-то незаметно. Анатолий смотрел и не мог сосредоточиться. Волнительно подкатывало осознание — сегодня он здесь не один. Сегодня он с ней… Так пережевал, что чуть не пропустил выход. Но не до переживаний. Поудобнее прихватил дарбуку и вышел на центр импровизированной сцены.       И снова… «Дум-тэк-дум, дум-тэк-дум». Он играл, уверенно и громко. Фонограмма мерно цокала метрономом, помогая не сбиться. За спиной послышался шелест. Это начала танцевать Фира.       Они решили рассказать их историю. О том, как на зов древнего ритма явилось потустороннее существо. Как следило за ним. Анатолий прохаживался по сцене, играя на дарбуке. А Фира, извиваясь и странно медленно пританцовывая, кралась следом. Ее собственные движения мало походили на человеческие. Она будто существовала в другой, вязкой и заполненной водой реальности, наслоившейся на мир людей. Порой Анатолий оглядывался, и Фира отступала, стараясь не попасться ему на глаза. Наконец он поставил дарбуку, и ее глухой голос заиграл в записи. Он замер боком к зрителям, вытянул вперед руки. А Фира спиной прижалась к его спине. Извиваясь словно змеи, но все еще не видя друг друга, они медленно проворачивались вокруг себя, мелко переступая. Движение это было ровным, точно они стояли на какой-то вращающейся платформе. Но вот Фира скользнула вдоль его спины, вдоль его рук и замерла прямо перед ним. Медленно, мучительно медленно, словно разделенные стеклом, они коснулись ладонями. Затем — лбами. Мир духов просачивался в мир людей. А затем ритм ускорился. Они танцевали друг вокруг друга, точно на привязи. Обходили, подныривали, изворачивались. Анатолий с легкостью поднимал Фиру над головой, а она раскидывала руки в рукавах, словно огромные черные крылья. А когда он поставил ее на пол, случился поцелуй. Быстрый, как часть непрерывного движения. Фира надавила на плечи, и Анатолий опустился перед ней на колени. Она сделала шаг в бок и снова раскинула руки. Он же чуть повернулся, оказавшись спиной к зрителям, и принялся извиваться, сидя на корточках. Золотой на черном фоне. Руки заплетались в узоры. Музыка подходила к концу. Анатолий сделал прогиб назад и вытянул руку в зал. Развернулись пальцы, словно пытаясь что-то ухватить. А Фира взмахнула рукавами — и полностью скрыла его за ними. И замерла, растопырив хищные, тонкие пальцы. В зале повисла пауза. Аплодисменты грянули, что раскаты грома. Кто-то кричал «браво», кто-то крикнул даже «бис» и получил тычок под ребра. Анатолий выполз из-под рукавов, поднял дарбуку, взял Фиру за руку, поклонился. Немного испуганно разглядывал он зал. И не увидел ни одной недовольной гримасы. Ни одного брезгливого лица. Дима хлопал и свистел, сидевшая рядом с ним Маша умильно вытирала слезу, размазывая зеленый грим. Хлопали даже его родители. На их лицах читалось непередаваемое облегчение. Но все это не важно. Вот у него в одной руке дарбука, в другой — любимая девушка, о чем еще мечтать?       С вечеринки они улизнули сразу после своего танца. Все равно оставшиеся номера Анатолий уже видел на новогоднем концерте и все хорошее всем уже сказал. А Глафиру с непривычки колотил мандраж, и ее требовалось успокоить. — Боже, я думала, у меня сердце прямо там разорвется! И коленки до сих пор дрожат!       Они ввалились в дом. Устало скинули сумки. Глафира выскользнула из куртки, покрутила позвоночником и приняла прежний вид. Даже не пришлось входить в транс, настолько ее колотило. — Черт, картины твои не забрали… — Плевать, новые нарисую… Какой ужас… — Это ты еще видео не смотрела! — Видео?! Там еще видео будет?! — А ты думаешь, я ради чего дружу с Димой? — Во имя всего святого, к видео я точно не готова! В мое время энтого безобразия не было! Как сплясала — так и сплясала, никакого компромату! — Зря переживаешь. Ты великолепна. Ты такая красивая, что можешь и не двигаться. А как ты двигаешься — отдельная история. Люди такой плавности, такой изоляции годами учатся… — Так и я… Училась. Ты думаешь, так легко монстром обернуться? У меня в самый первый раз одна морда и получилась. Видел бы ты лицо жениха, когда он одернул полог…       Фира позволила Анатолию повесить ее куртку и оперлась о стену. Перед глазами вновь стояли образы прошлого. Ее свадьба. Пир. Пошлые частушки. Рассказы пьяных гостей о предстоящей брачной ночи. Попытки прижать ее, Глафиру, к стенке. Как нервно крутилась она вокруг кровати, в ожидании жениха. Как ощупывала лицо в надежде, что магия все же сработала. Как боялась, что даже ее клыкастая морда не отпугнет хмельного суженого. — Тише. Это все было давно. Все прошло. Сейчас я с тобой. Никому тебя не отдам, никто тебя не тронет. И все будет так, как ты хочешь.       Он уже снял уличную одежду, расстегнул старую спортивную кофту, обмахивал себя краями. Панцирь украшений все еще покрывал его грудь и живот. Мышцы лоснились от пота, блестели. Анатолий замер перед зеркалом, критически оглядел подтекший макияж. Принялся расстегивать замок на огромной серьге, подслеповато щурясь в зеркало. У Фиры пересохло в горле. Сегодня она слишком сильно переживала. И слишком плохо соображала. — Да я, в общем-то, только одного хочу. Тебя. — Ась?       Анатолий и не понял, как оказался лежащим на ковре. Мощные лапы вдавили его в пол, рычание раздалось над ухом. Фира сидела на его животе, ее мелко трясло. Раздвоенный язык скользил по животу, по груди. Руки ее перехватили его запястья и завели над головой. Она рычала, скалилась. Она не очень понимала, что делать дальше. Анатолий скорее удивился, чем испугался. Неужели это на него так реагируют? Неужели он правда привлекателен? Настолько привлекателен? — Ты уверена, что хочешь этого? — А то ты не видишь! — То есть точно можно, ты все взвесила, осознанно подумала, морально созрела и не пожалеешь…       В ответ его обдали свирепым рычанием, диким и нечеловеческим. Черные глаза сделались демоническими. Клыки остро сверкали из тьмы раззявленной пасти. Анатолию трудно было сдержать довольную улыбку. Он отлично себя контролировал. Он боялся ее потерять из-за какой-то ерунды. Хотя и заметил за Фирой некую повышенную тактильность во время их репетиций. Он приучал себя не думать лишнего. Не вестись. Не отвечать ей тем же. А теперь ему разрешили думать. И мысли теснились в черепе. — Хорошо. Только скажи мне, я правильно понимаю, что опыта у тебя не было? Вообще никакого? С собой же, например?       Блеск в глазах померк. Фира попятилась и как-то неловко потупилась. — Ага… Знаешь, кто ты после этого? Сама ты отроковица, вот ты кто! Пошли в душ, чудо мое.       Фира недовольно рыкнула, но помогла ему подняться. Договорились, что в душ он пойдет первым. И в ванной, в великой комнате раздумий, расслабленное состояние быстро улетучилось. Он же у нее первый. Какая ответственность! А если ей не понравится? А как она среагирует? Еще почему-то думалось о самках богомола. Была и любимая мысль — вдруг он все же урод и нисколько ее не возбуждает? А на ковре его валяли, потому что она страшный монстр и ела людей? — Ты там что целый час делал? Я тебе все еще нужна, или ты сам справляешься? — хмыкнула Фира, когда он вышел из ванной в клубах пара. — Фира. Если ты передумала, то ничего страшного… — Да я… Я… Может мне превратиться? Ты вообще со мной сможешь… С такой? Ну, физически. Я же, я…       Анатолий тяжело вздохнул, притянул ее к себе и целовал так долго, как мог. Отстранился, взглянул в ее затуманившиеся глаза. — Ты, конечно, чудище лесное, ну так и я — русский мужик. Не ржи. Да, богатырь и все дела. Не какой-то там изнеженный заморский мужеложец, которому размалеванных девиц подавай! Тьфу, эт все содомия! Это все оттого, что мужской силы в них нет! Что ж я, убоюсь истинного лика возлюбленной? Отступлю? Попрошу чего полегче? Настоящий мужик должен чудовище завалить, а не бояться.       Тут Фира уже хохотала в голос, смахивая слезу. От смеха и нежности сделалось спокойнее. Улыбался и Анатолий. — И вообще. Я постоянно говорю, что люблю тебя, что не брезгую тобой. Ты позволишь доказать это на практике? Давай, иди в душ, а я все подготовлю. — Надеюсь, ты не слил мне весь кипяток пока полоскался! — Не переживай, отогреемся. Ну иди!       Отправил ее в душ. И сам начал переживать.