Грань некоего научного Акселератора

      Этот день… ненавистный день врезался в его память навсегда. Он помнил всё, что тогда произошло, каждую мельчайшую деталь: леденящее прикосновение отполированного временем каменного пола под коленями, дрожащий свет восковых свечей в массивных бронзовых подсвечниках, отбрасывающий зыбкие, пляшущие тени на стены, покрытые потускневшими фресками. Густой запах ладана, смешанный с терпкой пылью веков и металлическим привкусом крови на его губах, висел в воздухе, словно тяжёлый саван.              Её длинные серебристые волосы рассыпались по чёрному мраморному постаменту, словно жидкий лунный свет, переливаясь в мерцании огней. Хрупкое тельце покоилось на ритуальной плите, её белые одежды, расшитые золотыми нитями, казались саваном на фоне тёмного камня. Дыхание было прерывистым, как у раненой птицы, а лицо — бледнее пергамента старинных фолиантов, с синеватыми прожилками у висков, будто под кожей струились чернильные реки. Без сомнений, организм его дорогой ученицы находился на грани краха. Какие бы целебные заклинания ни применяли — руны гаснули, едва коснувшись её кожи, растворяясь, как дым, а молитвы терялись в густом воздухе капеллы, словно их поглощала сама тьма.              И это было закономерно.              — Как видишь, чем больше времени проходит, тем опаснее для неё, — прошептала женщина, её голос, сладкий, как отравленный мёд, обволакивал сознание, заставляя сердце сжиматься в ледяных тисках. — Наша бедная Индекс больше не выдержит.              Отпрыск Парацельса вцепился в постамент с такой силой, что его пальцы побелели, а под ногтями выступила кровь, оставляя на камне алые отпечатки, будто когти загнанного зверя. Где-то в вышине, за стрельчатыми сводами, украшенными резными ликами скорбящих ангелов, гудел колокол, его медный голос отсчитывал последние минуты её ясного разума.              — Это… правда единственный выход? — прохрипел он, голос сорвался, будто ржавый гвоздь, вонзившийся в горло. На лице подростка застыла гримаса боли, а в глазах, обычно твёрдых, как сталь, теперь плавали отражения дрожащих свечей — словно последние искры надежды, готовые угаснуть.              Женщина покачала головой с показной печалью, развевая золотистые локоны, от которых тянуло ароматом розмарина и чем-то чужим, неестественным, как запах древнего пергамента, пропитанного чужой магией. Через мгновение на её лице появилась странная улыбка, искривившая алые губы, будто змея, готовящаяся к укусу.              — Её разум перегружен, Ауреол. Память Индекс слишком совершенна. Сотни тысяч гримуаров, которые она запомнила, переполнили её сознание, как вода, льющаяся в хрупкий кувшин, пока тот не треснул. Они жгут её изнутри, как раскалённые страницы пылающей книги. Она может прожить лишь год нормальной жизни, а затем потребуется… очистка. Такова плата за её дар.              Маг не находил слов. Воздух в капелле стал густым, как чернила, давя на лёгкие. Он прекрасно понимал — другого выхода нет. Времени оставалось катастрофически мало… Где-то за дверями слышались шаги, мерные, как удары метронома, отсчитывающего её последние мгновения.              Поэтому Индекс Либрорум Прохибиторум должна была пройти процедуру стирания памяти, чтобы выжить.              Если он действительно желал ей блага, то не имел права препятствовать.              Они находились в ритуальной капелле собора Святого Петра — высоком, узком помещении, где даже шёпот отражался эхом от древних стен. Девочка, Ауреол и таинственная женщина — именно здесь должен был свершиться обряд. Высокие витражи, изображающие мучеников, бросали на пол кроваво-красные блики, а каменные лики ангелов в нишах смотрели на них пустыми глазницами, словно осуждая.              Иззард сгорбленно сидел на коленях рядом с фигурой в белом монашеском одеянии. Его ученица лежала на холодном камне, её пальцы судорожно сжимали край плиты, будто она пыталась удержаться в этом мире. А рядом, почти вплотную, стояла внешне юная дева в длинной робе из серебристой парчи, от которой веяло морозом, несмотря на тёплый воздух капеллы. Её золотистые волосы, спадавшие до самого пола, казались живыми, шевелясь без малейшего дуновения ветра.              Это была Лаура Стюарт — глава англиканской церкви, одна из влиятельнейших фигур магического мира.              Именно она объяснила магу печальную участь его ученицы и теперь готовилась провести ритуал стирания памяти.              Он не мог ответить сразу. На мгновение его охватила мучительная немая ярость, сжигающая изнутри, но бесполезная, как пламя в ледяной пустыне.              — Прошу… дайте мне попрощаться с ней.              — Хм. Как пожелаешь. У тебя пять минут, потом мы начинаем, — произнесла она, и её тень, неестественно длинная, поползла по стене, как чудовище, готовое к прыжку.              Лишь скрип тяжёлых дубовых дверей капеллы возвестил об уходе главы англиканской церкви. Но ему было не до этого. Взгляд мага приковала бледная монашка, её губы дрожали, а ресницы, слипшиеся от слёз, блестели в тусклом свете, как роса на паутине.              Как Хранительница гримуаров, она обязана была продолжать службу, даже ценой собственного благополучия.              Да, такова была её участь.              Но последующие слова разрушили все попытки молодого мага сохранить хладнокровие.              Его подопечная открыла дрожащие зелёные глаза, и тонкая рука, выглядывающая из белого одеяния, потянулась к его лицу.              — У-учитель… — на глазах девочки выступили слёзы, каждый звук давался ей с невероятным трудом, будто она говорила сквозь стеклянные осколки. — Я… не хочу терять воспоминания! Не желаю ничего забывать! Мне… не хочется забывать вас. Умоляю… спасите меня! Помогите…              Именно в этот миг его дух окончательно сломался.              Ауреол Иззард осознал, что больше всего на свете хочет исполнить эту слабую мольбу беспомощного ребёнка, ставшего ему за неполный год младшей сестрой и любимой ученицей.              — Индекс… — зажмурив глаза, маг издал стон отчаяния, похожий на рычание загнанного зверя. — Прости меня. Прости! Прости…              Какие бы мольбы ни звучали, он был бессилен помочь.              Ничего нельзя было изменить — время ритуала приближалось. Ауреолу пришлось покинуть капеллу…              Последнее, что он услышал — одинокий плач невинного дитя, оставшегося без его защиты.              Определённо, тайный канцляр Ватикана, молодой чародей Ауреол Иззард, сломался именно в тот день. Кем бы он ни был прежде, каким бы ни считал свой богоугодный путь — всё изменилось навсегда. Снедаемый печалью и чувством вины, он принял радикальное решение.              Что же требовалось Индекс, пока не раскрылась страшная тайна? Решение проблемы её ограниченной памяти. Этому делу он посвятил три долгих года, предав Римскую церковь, чтобы однажды отыскать серебряноволосую девочку из Англии. Ради этой цели он готов был на любые злодеяния, на любое преступление…              Но всё оказалось ложью. Гнусной, возмутительной, богохульной. Обретя новые силы, Ауреол случайно узнал правду: у Индекс Либрорум Прохибиторум никогда не было проблем с памятью, грозящих смертью. Всё это — подлый обман англиканцев.              Процедура стирания памяти являлась лишь методом контроля над Хранительницей гримуаров. В случае неудачи или захвата, магические оковы на теле Индекс должны были убить её. Эта мера, якобы предотвращавшая восстание с использованием мощи гримуаров, на деле оказалась чудовищной глупостью. Отвратительным насилием.              Не передать словами, какую ярость испытал алхимик, узнав правду. Тогда он поклялся любой ценой вырвать ученицу из грязных лап английских собак, игравших её судьбой, будто она ничего не значила.              Магическое имя Ауреола Иззарда означало «Моя честь — во имя мира». Три года назад казалось, будто это имя утратило смысл. Будто он свернул с пути. Но это не имело значения. Ибо он решил, во имя какого мира готов посвятить свою честь.              Мир в лице одной невинной зеленоглазой девочки, не заслуживающей такой жестокой участи.       

***

      Не было предела удивлению палача, когда его руку внезапно схватила ладонь алхимика — горячая, словно раскалённый металл, с пальцами, впившимися в плоть с силой гидравлического пресса. Тот проигнорировал сопротивление кардинала, выдернув конечность врага из своей грудной клетки с мокрым хлюпающим звуком.              — К-как? — шокированно выдавил из себя Орсини, его всегда безупречно бледное лицо впервые исказила гримаса неподдельного изумления. Впервые за долгие годы он ощутил достойный отпор. Левая рука, затянутая в чёрную кожу перчатки, застыла в железной хватке, суставы хрустели под давлением.              Ответа пришлось ждать. Дождь струился по их фигурам, смешиваясь с кровью и превращая асфальт под ногами в чёрное зеркало. Маг медленно поднял взгляд, и ледяные глаза, светящиеся из-под мокрых прядей зелёных волос, встретились с бездонной тьмой зрачков кардинала. Затем прозвучали тихие слова, едва различимые над рёвом ветра и треском далёких молний.              Зелёные волосы, вымокшие от дождя и крови, слиплись в грязные пряди, а белый костюм, некогда сиявший белизной, теперь напоминал полотно, испещрённое алыми мазками — как будто сам хаос оставил на нём свои подписи.              — Ты допустил одну роковую ошибку, кардинал Орсини. Теперь я понимаю, что означали твои слова, что я сам веду себя к поражению. Ты и не маг вовсе, верно? Всё, что происходило в нашей битве, — было иного порядка. Ты не сопротивлялся — ты переписывал правила.              Воздух вокруг них сгустился, наполняясь запахом озона и расплавленного металла. Орсини управлял информацией — любого рода, из любого источника. Реальность, в каком-то смысле, можно назвать сложным переплетением данных, как и магию, рождённую людьми. Взяв под контроль эти основы мироздания, человек мог переписать что угодно: направлять процессы по желаемому сценарию, менять причину и следствие, искажать саму действительность. Да, кардинал был поистине страшен — как вирус, проникающий в код мироздания.              Но теперь это не имело значения. С хрустом ломающихся костей и рвущихся сухожилий Иззард пресёк попытку врага перекроить реальность и разорвал его руку в клочья. Кровь брызнула на асфальт, мгновенно смываясь дождём, но кардинал даже не застонал — лишь отпрянул на десятки метров, сжимая окровавленную культю. Плоть и кости уже регенерировали, обнажая на мгновение черноватые мышцы, пульсирующие под кожей, как живые тени.              — Невероятно… Так вот что скрывалось в тебе, Ауреол? — Его голос, обычно монотонный, впервые дрогнул, словно старый патефон, на котором заело пластинку. — Даже лишив тебя маны, ты сохранил такой козырь… Телезма — энергия ангела. Из всех магов, что сражались со мной, ты едва ли не самый опасный. Это… восхищает, алхимик.              Фигура молодого мага медленно приближалась, оставляя за собой дымящиеся следы на мокром асфальте. От него исходила осязаемая мощь, давящая на барабанные перепонки, как гул реактивного двигателя. Ауреол Иззард лишился страховки — его «Арс Магна» теперь управлялась лишь разумом, без внешней поддержки. Но это не играло роли: его мысли текли с кристальной ясностью, как вода в горном ручье.              Телезма — энергия христианского «Рая» — пульсировала в его жилах, окрашивая кожу в золотистые узоры, словно древние руны. Подобная мане, она превосходила мощь обычных чародеев. Именно это позволило бросить вызов сильнейшему палачу Ватикана. От избытка ангельской силы тело мага окутал золотистый ореол, рассеивающий мрак дождливых токийских улиц, как прожектор, прорезающий ночную тьму.              В отчаянной попытке создать для неё светлое будущее наследник Парацельса пошёл по стопам предка, преодолев границы обычных магов. В каком-то смысле, Ауреол превзошёл человеческий потолок.              Ибо его цель была для него высшим благом.              Вмиг алхимик сократил дистанцию, вцепившись в горло противника. Волна адского жара расплавила голову кардинала, как восковую фигуру, оставив после себя лишь дымящийся остов. Незримый удар вогнал его тело в асфальт, расколов его, как ледяной панцирь. Ударная волна отбросила Иззарда в воздух, но он, сгруппировавшись, приземлился рядом с искалеченным врагом.              Не прошло и секунды, как кардинал восстановился из остатков плоти — кости вытягивались, как побеги растений, мышцы плелись из ничего, кожа натягивалась, как пергамент. Словно конструкт, он собрался заново, и в его взгляде, теперь лишённом прежнего спокойствия, читалось безумие, похожее на блеск лезвия в свете луны.              — Великолепно… Просто изумительно, мой дорогой алхимик! — Его голос сорвался на хрип, словно ржавые шестерни, скрипящие в механизме. — Ты превзошёл все ожидания! Я с наслаждением лишу тебя жизни! Сокрушу твои надежды! Amen! Amen! AMEN!!!              — Такова твоя истинная суть, «Тень Ватикана»? — В голосе Иззарда сквозили отвращение и омерзение, как у человека, нашедшего нечто мерзкое под камнем. — Тогда приготовься к разочарованию. Я сокрушу тебя во имя чести.              В следующий миг столкнулись две силы, искажающие саму реальность. Рёв разрываемого пространства оглушал, как сирена воздушной тревоги, а фигуры противников вновь начали сближаться, оставляя после себя трещины в воздухе, словно разбитое стекло.              Битва продолжилась в вихре искажённой реальности, где каждый вздох обжигал лёгкие, а гравитация подчинялась лишь воле сражающихся.              Ауреол рванулся вперёд, оставляя за собой золотистый шлейф, словно падающая звезда, разрезающая ночь. Его кулак пронзил воздух с такой скоростью, что пространство вокруг треснуло, обнажив на мгновение пульсирующую пустоту между мирами — чёрную, как бездонный колодец. Орсини лишь склонил голову, позволяя удару пролететь в сантиметре от виска, но даже этого хватило, чтобы кожа на его лице обуглилась, обнажив на мгновение чёрные, словно смола, мышцы, которые тут же начали регенерировать с противным мокрым звуком, напоминающим шевеление личинок.              Палач не уклонялся — он делал так, что удары просто переставали существовать в нужный момент. Его пальцы нервно дёргались, будто перебирали невидимые нити реальности, и каждый раз, когда Ауреолу казалось, что он наконец достал противника, тот оказывался на шаг впереди, на сантиметр левее, на долю секунды быстрее.              — Ты играешь с огнём, — прохрипел алхимик, вытирая кровь с губ тыльной стороной ладони. — И это тебя погубит.              Орсини ответил лишь тихим смешком, похожим на скрип ветра в заброшенном соборе, и в следующий миг Ауреол почувствовал, как его собственная сила разворачивается против него. Телезма, что пылала в его жилах, внезапно вспыхнула ярче, выжигая нервы, прожигая плоть изнутри. Кожа на руках почернела и начала осыпаться пеплом, но он не закричал — лишь стиснул зубы, заставляя ангельскую энергию затянуть раны, оставляя после себя розоватые шрамы.              — Жалко смотреть, — прошептал кардинал, наблюдая, как алхимик поднимается, его голос звучал почти сожалеюще, как у взрослого, видящего, как ребёнок бьётся головой о стену. — Ты так цепляешься за жизнь, будто в ней есть что-то ценное.              Ауреол не ответил. Вместо слов он выпустил сгусток сконцентрированной энергии, который выжег в воздухе слепящую дугу, осветив на мгновение разрушенные улицы, как вспышка ядерного взрыва. Но Орсини просто поднял руку, и атака рассыпалась на миллионы искр, словно фейерверк, отражаясь в лужах, как падающие звёзды.              Битва превратилась в безумный танец, где реальность рвалась и сшивалась заново.              Ауреол больше не атаковал — он стирал. Каждый его взгляд, каждое движение заставляло пространство вокруг Орсини рассыпаться, как песочный замок. Асфальт превращался в пыль, воздух испарялся, оставляя вакуум, но палач лишь смеялся, его тело собиралось вновь и вновь, будто сама вселенная отказывалась признавать его смерть.              — Довольно.              Внезапно враг отступил на шаг, тени сжались, обволакивая его, как плащ, сотканный из ночи.              — Сегодня ты выиграл, алхимик. Но не празднуй победу слишком рано.              Ауреол хотел броситься вперёд, но ноги вдруг стали тяжёлыми, словно вросли в землю.              — … — Он нахмурился, осознав сказанное врагом.              — Я вернусь, когда тебе будет ещё больнее. Когда у тебя будет что терять.              Последние слова кардинала повисли в воздухе, смешавшись с запахом гари и электричества. Улицы, освещённые колеблющимся пламенем горящих зданий, отбрасывали дрожащие тени на изуродованный битвой асфальт. Значит, тот решил. Прекратить схватку, ознаменовав пусть не окончательную, но победу в этом противостоянии жизни и идеалов.              Ауреол почувствовал, как пот смешивается с кровью на его висках, а мышцы дрожат от перенапряжения. Да, Иззард понял. Палач Ватикана решил его отпустить, посчитав слишком интересным объектом для скорой расправы.              Но прежде чем тень окончательно поглотила фигуру кардинала, мерцая в отсветах пожаров, алхимик из последних сил крикнул ему вслед:              — Скажите мне… Вы же ведь не маг? Дайте мне ответ.              Тишина длилась несколько тяжёлых секунд, нарушаемая только потрескиванием огня где-то в разрушенном здании. Внезапно из тьмы проступили глаза мужчины — чёрные, как смоль, радужки сливались с расширенными зрачками, отражая пламя, но не поглощая его свет.              — Вот как? Пожалуй, ты заслуживаешь ответа. — Голос кардинала звучал как скрип несмазанных механизмов, становясь всё тише, будто удаляясь через множество закрытых дверей. — Ответ лежит в городе науки, мой дорогой алхимик. Некогда один мужчина посетил Италию и испытывал свою теорию на различных детях, попавших к нему.              С последним шёпотом присутствие палача растворилось окончательно, оставив после себя лишь запах ладана и металла. Битва наконец закончилась, а измождённый алхимик с глухим стуком рухнул на раскалённый асфальт, ощущая, как горячая поверхность обжигает спину через порванную одежду. Его грудь тяжело вздымалась, лёгкие горели от смеси дыма и магического перенапряжения.              Где-то вдалеке завыли сирены, но он почти не обращал на них внимания. Это противостояние наконец закончилось… Пока что.              Закрыв глаза, Ауреол ощутил, как капли дождя начинают падать на его обожжённое лицо, смешиваясь с потом и кровью. Но цели его не изменились. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, оставляя полумесяцы от ногтей на ладонях. Ауреол Иззард знал, что должен делать. Никогда больше не позволит кому-либо играть с жизнью своей ученицы.