В моëм шкафу есть кости(но ты все равно развешиваешь вещи)

Сынмин — лавандовый. Он спокойный и рациональный, иногда немного наивный из-за того, что воспитывался в уединении, как единственный ребенок богатых и влиятельных родителей. Но он также сообразителен и иногда, когда позволяет себе расслабиться, становится очень хаотичным. Настоящая угроза. Он по-прежнему самый уравновешенный из их стаи после Чана, иногда даже более уравновешенный, чем сам Чан. Чего нет у Сынмина, так это эмоций. Традиционных СМИ омег обычно изображают как нежных и утонченных существ, а Сынмин далек от этого. Вот почему, когда он начинает плакать, Чан не может удержаться от того, чтобы за 0,1 секунды не превратиться из вожака стаи в любящего партнера, не привыкшего видеть, как другой плачет. Поначалу он был сбит с толку вспышкой гнева Сынмина и пытался успокоить младшего, сказать ему, что все не так уж плохо, что в конце концов все обошлось. Но Сынмин не успокаивается, и Чан понимает, что за его проявлением эмоций кроется нечто большее, чем потеря Енбока в магазине. Это чувствуется в его запахе, в напряжении, которого обычно нет, и Чан начинает понимать, как много Сынмин отдал за последние три недели, чтобы помочь другому омеге. И он, как альфа стаи, не замечал, как это истощало его энергию и напрягало нервы. Чану следовало бы знать об этом лучше — и он должен был поступить лучше. Он должен как-то загладить свою вину перед Сынмином, его инстинкты подсказывают ему успокоить, обеспечить, позаботиться о своей единственной паре-омеге. Итак, он предлагает принять ванну и пообниматься, и его сердце немного разрывается, когда Сынмин сначала отказывает ему из-за Енбока. Какое-то время с Енбоком все будет в порядке. Он не единственный омега, находящийся под опекой Чана, и хотя Чан не может заглушить его своим запахом и заявить о своей непоколебимой защите, не беспокоя другого, он определенно может заглушить Сынмина своим запахом и показать ему, как много он значит для альфы. Он ведет его в главную ванную комнату с ванной, которая достаточно велика, чтобы вместить двух человек. При небольшой тесноте в ней может поместиться даже трое, но при этом колени неловко ударяются друг о друга, а локти упираются в ребра, и это противоречит цели расслабляющей ванны. Сынмин податлив в его объятиях, позволяя Чану вести себя. Чан подводит его к закрытому сиденью унитаза. — Подожди здесь минутку, я принесу нам чистую одежду. Он быстро собирает все необходимое: для каждого из них по паре нижнего белья, удобным спортивным брюкам и мягким хлопковым рубашкам. Когда он возвращается в ванную, Сынмин находится именно там, где Чан просил его оставаться. Яркий свет в ванной резко подчеркивает темные круги у него под глазами, поэтому он переключается на мягкое освещение зеркал, придающее им золотистый оттенок. — Какой аромат тебе больше по душе: тимьяна или цветущего апельсина и жасмина? — Чан спрашивает, показывая Сынмину два варианта пенны для ванны, которые есть у них дома, Сынмин на мгновение задумывается, затем указывает на пену с ароматом цветущего апельсина и жасмина, сопровождая это глубоким вздохом. — Ты не должен так со мной нянчиться, Хен. Чан нежно целует его в лоб и уходит, чтобы наполнить ванну, проверяя температуру воды, пока не будет удовлетворён. — Я не нянчусь с тобой, просто забочусь об одном из моих приятелей, который заслуживает передышки, потому что в последнее время ему пришлось многое вытерпеть. — Ликс — это не так уж много, — бормочет Сынмин. Чан снова поворачивается к своему омеге. — Что ты сказал? Твои слова были неразборчивы из-за шума воды. — Я сказал, что он не так уж и много, — повторяет Сынмин. — Ты же знаешь, я не это имел в виду, — быстро успокаивает Чан, — конечно, он не обуза, но тебе все равно пришлось взвалить на свои плечи большой груз. Ты готов раздеться? Обнажаться с Сынмином по своей сути комфортно. Омега наслаждается прикосновением кожи к коже, а Чан любит потакать ему. Это так отличается от того, когда он обнажен с другими своими товарищами. Конечно, обнажение не всегда приводит к сексу с ними, но вероятность этого присутствует чаще, чем нет. С Сынмином все по-другому. Та часть мозга Чана, которая управляется более примитивными сексуальными инстинктами, успокаивается, и его переполняет чувство умиротворения, когда он прижимается к обнаженной коже Сынмина и покрывает его ключицы нежными поцелуями, которые заставляют того хихикать. Кто-то может подумать, что то, что Сынмин не является частью стаи в сексуальном плане, означает, что он упускает что-то жизненно важное, что делает его менее полноценным членом стаи и партнером, но на самом деле делиться с ним этими интимными моментами, которые не основаны на сексе — это нечто уникальное, чего Чан никогда не хотел бы упустить. Когда Чан разделся, он помог Сынмину снять и его одежду. Омега немного похудел. Не сильно, но достаточно, чтобы Чан заметил. Это заставляет его нахмуриться. Он был бесконечно благодарен Енбоку за то, что тот положительно реагирует на Сынмина, и не хотел вмешиваться, но пришло время ему вмешаться и позаботиться о своем омеге. Ванна наполнена приятно теплой водой, она пахнет фруктами и успокаивает, вода имеет оранжевый оттенок, а поверхность почти полностью покрыта пеной. Чан берёт Сынмина за руку и помогает ему забраться первым. Затем он следует за ним и, погружаясь в воду, тихо вздыхает. Он притягивает Сынмина к себе так, что спина омеги прижимается к его груди, а его альфа прихорашивается, когда Сынмин издает довольный звук. Его руки обхватывают Сынмина спереди, и он утыкается носом в затылок, в область пахучих желез, глубоко вдыхая, прежде чем осторожно потереться об них щекой. В последнее время они не решаются нюхать друг друга, обмениваясь быстрыми взглядами перед тем, как Енбок проснется, или после того, как он заснет, не желая ошеломлять его запахом альфы, исходящим от Сынмина. Сегодня вечером Чану все равно. — Почему ты такой прилипчивый? — Сынмин фыркает, но его действия выдают его слова, когда он теснее прижимается к Чану. — Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз проводил время с моим омегой, — отвечает Чан, вдыхая аромат лаванды, который так подходит Сынмину, учитывая его спокойный характер и рациональный склад ума. — Наклонись ко мне немного? Я бы хотел сделать тебе массаж. Сынмин делает, как его просят, и со стоном отодвигается. Чан почти передумывает и снова прижимает его к своей груди, но затем его пальцы находят плечи Сынмина и тугие узелки под кожей, и он понимает, что это единственно правильный поступок. Он нежно надавливает, чувствуя, как Сынмин на мгновение напрягается, а затем медленно расслабляется под его прикосновениями. Большие пальцы Чана описывают небольшие, уверенные круги, снимая напряжение с плеч Сынмина. Стоны от дискомфорта постепенно сменяются звуками облегчения, когда руки Чана умело двигаются, снимая напряжение. — У Минхо через два дня день рождения, — в конце концов, Сынмин нарушает молчание и снова откидывается на спинку стула, давая понять Чану, что он предпочел бы, чтобы его снова обняли. Чан что-то напевает, снова приглашающе обнимая омегу. — Я еще не сказал Енбоку, потому что не был уверен, как он отреагирует на то, что мы будем праздновать все вместе… всей стаей. — Как ты думаешь, он все еще будет волноваться и думать, что стая может причинить ему вред, когда мы все вместе? Это не первый раз, когда он будет со всеми нами в одно и то же время. — Да… нет, я не знаю. Я не хочу давить на него, заставляя думать, что он должен участвовать, и я также не хочу, чтобы он думал, что ему нужно прятаться. Я просто еще не решил, как я хочу подойти к этой теме, и теперь осталось всего два дня… — Хен сделает это. — Хм? — Не беспокойся об этом. Я поговорю с ним, и мы что-нибудь придумаем. — Но что, если это еще больше его расстроит? Чан игриво кусает Сынмина за плечо и успокаивает его. — Я же говорил тебе не волноваться, не так ли? Кроме того, пришло время поработать над тем, чтобы Енбок доверял и альфам. Вообще-то, я планировал вскоре поднять вопрос о его посещении психотерапевта. Мне кажется, он достаточно стабилен, чтобы сейчас представить ему постороннего человека, и мы позволяли ему скрываться дольше, чем следовало. Социальные службы, вероятно, скоро заглянут с проверкой, и они не обрадуются, если обнаружат, что все, что мы сделали до сих пор, — это спрятали Енбока подальше от мира. Сынмин возмущается от этого. — Мы не просто спрятали его. — Нет, конечно, нет, но мы не можем оказать полноценную помощь. Чтобы Енбок выздоровел, потребуется нечто большее, чем просто старание стаи, и в этом тоже нет ничего плохого. Желание бороться покидает Сынмина, и он позволяет себе снова прижаться к телу Чана. Они остаются в ванне еще некоторое время, пока вода не начинает терять свою теплоту, тихо разговаривая о том о сем. Чан намеренно отвлекает внимание от Енбока, потому что хочет, чтобы Сынмин расслабился. Как только упоминается другой омега, Сынмин автоматически переходит в режим защиты. Когда они выходят, Чан вытирает Сынмина полотенцем и позволяет омеге сделать то же самое с ним. Они переодеваются в чистую одежду, и Чан берет Сынмина за руку и ведет его в спальню стаи. Там он кладет его на середину кровати, окруженный запахами своих друзей, и ложится рядом с ним. Чан притягивает Сынмина к себе, их тела естественно соприкасаются. Рука Чана обвивается вокруг талии Сынмина, притягивая его еще ближе, пока между ними не остается совсем немного пространства. Он чувствует ровное сердцебиение Сынмина у себя на груди, успокаивающий ритм, который погружает его в состояние умиротворения. Мягкие волосы омеги щекочут подбородок, и Чан зарывается в них носом, глубоко вдыхая. Знакомый, успокаивающий аромат лаванды напоминает о доме. Сынмин слегка подвинулся, уткнувшись лицом в изгиб шеи Чана. Он удовлетворенно вздохнул, его теплое дыхание коснулось кожи Чана. Чан в ответ крепче обнял его и нежно поцеловал в висок. Он не уверен, сколько прошло времени, но его веки отяжелели. Когда он уже собирался заснуть, дверь в комнату открылась, и Минхо просунул голову внутрь. — Я слышал, что наш омега чувствует себя немного подавленным? — Неужели Чонин сдал меня? — Сынмин что-то раздраженно бормочет, уткнувшись в кожу Чана. — Он бы ничего не сказал, если бы я не спросил, но его выдал приглушенный запах. Подвинься, дай мне тоже присоединиться. Чан мягко улыбается, пододвигаясь ровно настолько, чтобы освободить Минхо место на кровати. Дверь за ним тихо закрывается, и вскоре кровать прогибается под весом Минхо, когда он забирается на нее, устраиваясь с другой стороны от Сынмина. Чан наблюдает, как Минхо тут же наклоняется, касаясь носом шеи Сынмина и глубоко вдыхая. Их окутывает приятный аромат корицы, смешивающийся с лавандой Сынмина и пачули самого Чана. Это успокаивающее сочетание, идеальное сочетание специй и цветов, окутывающее их, как теплое одеяло. Он чувствует, как Сынмин расслабляется еще больше, находясь рядом с ними, тело омеги растворяется в безопасности и близости обоих альф. Чан протягивает руку, его пальцы переплетаются с пальцами Минхо на талии Сынмина, их связь крепкая и обнадеживающая. — Я не должен сейчас засыпать, — вздыхает Сынмин, зажатый между ними, но то, как невнятно он произносит слова, говорит о том, что он тоже не хочет вставать. — Что, если Енбоку что-то понадобится? Минхо и Чан обмениваются многозначительными взглядами. Связь Сынмина с Енбоком исключительно крепка. Он никогда раньше не был так увлечен другим омегой. Пальцы Чана нежно перебирают волосы омеги, успокаивая его — С Енбоком все в порядке, — успокаивающе бормочет он низким, успокаивающим голосом. Минхо кивает в знак согласия, и его аромат корицы окутывает их теплом. — Джисон и Хенджин с ним, — тихо добавляет он, — они хорошо о нем позаботятся. Сынмин урчит от этого приятного позитивного звука, его тело расслабляется еще больше между ними. — Я знаю, — бормочет он, закрывая глаза. — Я просто… волнуюсь. — Не волнуйся слишком сильно, — шепчет Чан и для пущей убедительности еще раз целует Сынмина в кончик носа. — Я пойду проведаю Енбока и поговорю с ним о планах Минхо на день рождения. Ты просто отдохни, хорошо? Сынмин сонно кивает. — Хорошо, — соглашается он, его голос едва слышен. — Спасибо, Чан. Чан наблюдает, как Сынмин засыпает, его дыхание становится ровным. Он бросает взгляд на Минхо, который одаривает его легкой благодарной улыбкой. — Позаботишься о нем, пока я не вернусь? — шепчет Чан, и в его глазах светится нежность. — Конечно, я всегда так делаю, — уверяет его Минхо и прижимается ближе, и запах корицы становится защитным. *** Праздничный ужин. Вся стая будет есть вместе. Феликс нервно теребит в руках одеяло, сидя за столом в комнате для гостей. Дверь заперта, и он принял горячий душ. Пижама, которая на нем надета, мягкая и свежевыстиранная, слегка пахнет стиральным порошком и во многом схожа с другими ароматами из упаковки. Феликс обнаруживает, что не слишком возражает против этого. — Ты можешь присоединиться к нам за ужином, если захочешь, но мы также поймем, если ты предпочтешь остаться в своей комнате или где-нибудь еще в квартире, подальше от нас, — сказал альфа стаи, и Феликс не знал, что с этим делать. Он хотел бы спросить Сынмина о его мнении (хотя у него есть смутное подозрение, что Сынмин просто сказал бы ему, что все в порядке, потому что он, очевидно, доверяет стае), но вечером он больше не видел омегу. Джисон сказал, что он просто устал и рано лег спать, а когда Бан Чан пришел поговорить с Феликсом об ужине в честь дня рождения, он почувствовал запах Сынмина. Ужин со стаей. При этой мысли у него скрутило живот. Это был не первый раз, когда он был со всеми ними сразу, но они не говорили об этом так откровенно с тех пор, как… с его первой полноценной ночи в квартире, когда они заказали пиццу, и он подумал, что они собираются… Потому что в прошлом он… Феликс так сильно сжимает ткань в кулаках, что чувствует, как ногти впиваются в ладони сквозь одеяло. Нет, они бы этого не сделали… Они бы этого не сделали? Они бы этого не сделали. Феликс с трудом сглатывает, когда слезы застилают ему глаза. Он заставляет себя дышать медленно, пытаясь взять себя в руки. Комната слабо освещена, свет прикроватной лампы отбрасывает мягкие тени на стены. В последнее время он почти все ночи не выключал ее, обнаружив, что это помогает ему не сидеть в полной темноте, когда он просыпается в холодном поту. Он сосредотачивается на узоре одеяла, считая стежки, чтобы успокоить свой лихорадочно работающий мозг. Три недели. Прошло всего три недели, но ничего не случилось. Никто не причинил ему вреда. Все сдержали свои слова. Альфы пугают и подавляют, но они никогда не давали ему повода усомниться в них. Даже второй по старшенству… он тоже прошел через нечто подобное и рассказал об этом Феликсу. Нежелательные блуждающие руки и фантомные боли. Они причиняют боль, хотя и остаются лишь воспоминаниями. Феликс прижимает одеяло к лицу. Он не может сдержать слез, которые, горячие и обильные, текут по его щекам. Он пытается заглушить свои рыдания, боясь, что кто-нибудь может услышать, может попытаться войти (хотя это невозможно, потому что они никогда бы не вошли без спроса, а дверь заперта) и увидеть его в таком состоянии. Уязвимый. Сломанный. Теряет рассудок без всякой гребаной причины, когда даже угрозы нет. Но воспоминания неумолимы, они вырываются на поверхность, несмотря на все его попытки похоронить их. Руки, которые прикасались к нему без разрешения, резкие слова, боль — все это нахлынуло на него, угрожая утопить. Это больно. Рыдания причиняют боль, у него болит грудь, болит сердце. Потому что здесь есть стая, которая не причинила ему вреда (пока), которая обещала заботиться о нем, которая кормит его, присматривает за ним и… и покупает ему гребаные одеяла, хотя от него одни неприятности. Он сердито швыряет упомянутое одеяло на пол, прежде чем соскользнуть со стула и встать на колени, наклоняясь вперед, чтобы снова уткнуться лицом в ткань, надеясь, что, по крайней мере, он будет достаточно тихим, пока рыдания сотрясают его тело, чтобы его никто не услышал. Одеяло, мягкое и теплое, впитывает в себя его слезы, когда он прижимает его лицо глубже в его складках. Рыдания приходят в волнах, каждая сильнее предыдущей. Он хочет забыть. Он хочет забыть, забыть, забыть, и он не может, и это так больно. Его пальцы крепко сжимают ткань, костяшки пальцев белеют, как будто это осязаемое утешение может вернуть его в настоящее, здесь и сейчас, где он в безопасности. Проходят минуты, а может, и часы, пока рыдания Феликса постепенно переходят в икоту и прерывистое дыхание. Наступает изнеможение, тело становится тяжелым, а разум затуманенным. Он лежит, свернувшись калачиком на полу, укрывшись одеялом, как единственным щитом от нахлынувших воспоминаний и эмоций. Боль все еще ощущается, тупая пульсация в груди, даже когда слезы высыхают. Его мысли снова возвращаются к стае. Они приняли его, когда у них не было для этого причин, предложили ему безопасность и тепло, не ожидая ничего взамен (пока). Осознание этого почти так же ошеломляет, как и воспоминания, которые повергли его на пол. Он делает глубокий, прерывистый вдох, чувствуя, как воздух наполняет его легкие, придавая ему силы. Он медленно поднимает голову, его зрение затуманено слезами. В комнате тихо и умиротворенно. Одеяло под ним мягкое и пушистое, что свидетельствует о тех маленьких проявлениях доброты, которые были проявлены к нему с тех пор, как он приехал сюда, и от которых он так долго зависел.

***

Феликс просыпается с головной болью. Возможно, это из-за того, что он плакал прошлой ночью. А может быть, у него просто болит шея из-за того, что он уснул на полу, прижавшись к одеялу. В любом случае, болезненное пробуждение — плохое начало дня. Ему стыдно за вчерашний нервный срыв, совершенно неспровоцированный. Плачет без всякой причины? Что вообще подтолкнуло его к этому? Он просто рад, что никто его не услышал и не пришел выяснить, что происходит. Он поднимается с пола и берет с собой одеяло, сворачивает его и вешает на спинку стула. В животе у него урчит от голода. Сколько уже времени? По-видимому, еще достаточно рано, чтобы ни Сынмин, ни Джисон, ни Хенджин не пришли за ним. Закончив с ванной, он открывает дверь и некоторое время стоит рядом с ней. Он ни разу не выходил из комнаты без приглашения с тех пор, как столкнулся с альфами посреди ночи, вскоре после начала своего пребывания здесь. Но он голоден, и, возможно, он мог бы хоть раз помочь и приготовить завтрак для всех. Они сказали ему, что на кухне ему всегда рады. Когда он выходит в коридор, в квартире становится тихо. Его руки слегка дрожат, когда он направляется на кухню. К его облегчению, там никого нет. Он все еще не уверен, можно ли приготовить завтрак на всех, но… Он уронил яйцо на глазах у альфы, и ничего не произошло. Он получил одеяло после того, как сорвался на публике. Он еще не пострадал, хотя совершил столько ошибок. Конечно, было бы неплохо приготовить завтрак для всей стаи. Он осматривает шкафы и холодильник и останавливается на блинчиках с кленовым сиропом и беконом. Их легко и быстро приготовить. Он принимается за дело, а потом так увлекается им, что даже не замечает, как проходит время. Когда первый член стаи входит на кухню, у него уже готова целая гора блинчиков. — Пахнет потрясающе. Феликс вздрагивает от неожиданности. Это самый молодой альфа. Его волосы торчат во все стороны, на нем футболка, которая слишком велика для его фигуры, и боксерские шорты. Следы сна остаются на его лице в виде отпечатка подушки на щеке, а голос хриплый от долгого бездействия. Его аромат базилика свежий и спокойный, удивительно хорошо сочетающийся с запахом блинчиков. — Я приготовил завтрак для всей стаи, — отвечает Феликс с легким поклоном. — Если ты сядешь за обеденный стол, я буду рад принести вам тарелку. Чонин не идет в столовую и не занимает свое место. Вместо этого он достает из буфета две тарелки и наполняет их. — Поешь со мной? — спрашивает он, и Феликс не знает, как ответить отказом на эту просьбу. Нужно приготовить еще несколько блинчиков, но остальные члены стаи еще не проснулись. И альфа хочет, чтобы он поел. Он всегда может продолжить готовить после того, как закончит. Они садятся за обеденный стол. Феликс еще не проводил много времени с Чонином наедине. С ними почти всегда был Сынмин или кто-то из бет, и младший альфа, как правило, обращался к ним, а не к нему. Нога Феликса нервно подрагивает под столом, когда он наблюдает, как его собеседник откусывает первый кусочек. — Это действительно вкусно! Спасибо, что приготовил, — говорит Чонин, и плечи Феликса немного расслабляются. Хорошо. Значит, он ничего не напортачил, если его хвалят. — Спасибо, альфа. — Чонин издает удивленный звук, как будто подавился кусочком, и сильно ударяет себя по груди. — Ради всего святого, альфа? — В его запахе чувствуется удивление, и Феликс немедленно отшатывается. Его плечи опускаются, словно защищаясь, глаза расширяются от страха. Он инстинктивно поднимает руки, чтобы защитить грудь, и опускает взгляд в пол, готовясь к выговору, который, как он ожидает, последует, хотя и не уверен, в чем была его ошибка. — Нет, нет, это прозвучало неправильно, — быстро говорит другой, отчаянно размахивая вилкой и ножом, которые он держит в руках. — Я просто имел в виду, что на самом деле нет необходимости так обращаться к кому-либо из нас. Ты здесь уже почти месяц, неужели тебе еще никто этого не сказал? Сердце Феликса бешено колотится в груди, знакомая паника поднимается в нем. Он сжимает кулаки, пытаясь выровнять дыхание, мысли скачут от страха, что Чонин им недоволен. — Эй, я серьезно. Енбок, пожалуйста, посмотри на меня. Обещаю, что ты не сделал ничего плохого. Но я бы предпочел, чтобы ты называл меня Чонин, хорошо? Просто Чонин. И остальные обращаются ко мне так же, хорошо? Только без этой чепухи про альфу. В этой квартире мы все равны. Я просто был удивлен, да? Феликс колеблется, его глаза поднимаются, чтобы встретиться с глазами Чонина, согласно просьбе собеседника. Он ищет на лице Чонина какие-либо признаки обмана или скрытого гнева, но находит только искренность. Запах альфы спокоен, в нем нет признаков лжи или злого умысла. У него перехватывает дыхание, и он осторожно опускает руки с груди, чувствуя, как напряжение медленно спадает. — Ладно, — говорит он, кивая, — извини. — Нет причин извиняться. Если уж на то пошло, прости меня. Я не хотел, чтобы все вышло не так, как надо. — Чонин снова принимается за блинчики, и Феликс выдыхает. Вот и все, не так ли? Недоразумение. Приглашение небрежно обратиться к альфе. Он слишком остро отреагировал. Он слишком остро отреагировал, потому что ожидал этого. Обида, страдание, унижение… но этого не произошло. -Кстати, у тебя есть прозвище? — Спрашивает Чонин с набитым ртом. Он поглощает блинчики так быстро, словно боится, что кто-нибудь может прийти и украсть их. — Прозвище? — Хмурясь, повторяет Феликс. Он качает головой. — Нет, не совсем. Чонин кивает, но, похоже, это не совсем тот ответ, которого он ожидал. Феликс не знает, что с этим делать. Откуда-то из коридора доносится какой-то шум. Феликс быстро встает со своей тарелкой, к которой он почти не притронулся. Он слегка кланяется. Чувство голода, которое он испытывал ранее в своей комнате, исчезло из-за нервозности. — Извини, но, похоже, остальные тоже проснулись. Мне нужно приготовить еще блинчиков, я не хочу, чтобы они ждали. Чонин открывает рот, чтобы что-то сказать, но Феликс уже уходит. Он чувствует облегчение от того, что ему удалось избежать этого общения. Вернувшись на кухню, он начинает замешивать тесто, и знакомые действия помогают успокоить его бешено колотящееся сердце. Звуки шипящего бекона и запах блинчиков снова наполняют воздух, заглушая его неуверенный аромат малины, и Феликс находит утешение в рутине. Здесь, наедине со своей работой, он чувствует себя в большей безопасности, вдали от испытующего взгляда младшего альфы.