Про волков и овец

      — Добро пожаловать на третью игру, мы скоро начнем. Итак, перед началом следующей игры вы должны выбрать одну из фигур, изображенных на стене, и встать перед ней.       — Пожалуйста, выберите одну фигуру и встаньте перед ней. Повторяю, выберите одну фигуру и встаньте перед ней.       Декорации детской площадки: выкрашенные в светло-голубой цвет стены, по которым плывут грязноватые маленькие облака, яркие фигуры на стене, рядом с которыми стоят работники. На этот раз здесь не было кучи людей с автоматами. Мнимое дружелюбие окружения. Это не предвещало ничего хорошего, но, с другой стороны, заставляло нервничать чуть меньше, обычного. И успокаивала фраза, оброненная Осаму. «В следующей игре мало кто умрет, иначе, такими темпами, у них игроков не хватит.» Если он прав, то эта игра будет легкой.       — Время, отведенное на решение, закончилось. Сейчас я объясню правила игры.       Звезда. Ее выбрал Чуя. Не знал почему, но остальные фигуры смотрели на него недружелюбно, словно в них затаилась скрытая угроза. И Дазай не стал спорить. На прошлой игре выбирал он, теперь их судьбу решал Накахара. Первоначальный выбор и здесь вряд ли влияет на исход, шанс выжить будет в любом случае, главное его не упустить.       Открылись ворота за спиной. Все обернулись, чтобы увидеть, как цепочками заходят, облаченные в розовые комбинезоны, люди. Маски с треугольниками закрыли лица. Иллюзия дружелюбия разбилась вдребезги. У каждого в руках автомат, каждый двигается как заведенный механизм, четкие, выверенные движения, никаких задержек. И сколько раз на это ни смотри, все равно становится жутко хотя бы на несколько секунд. Мелькает одна и та же дурацкая мысль «Ни у одного из них не дрогнет рука». Накахара уже успел в этом убедиться, здесь ни для кого нет пощады. Не дают даже шанса на слезы и мольбы. Ни единого.       — Каждый игрок должен взять одну баночку со своего стола.       Они маленькие, скорее всего, из алюминия.       — Каждый игрок должен взять одну баночку со своего стола.       Осточертевший спокойный голос, почти детский, но совершенно безжизненный. Когда его нет, тихо переливается навязчивая мелодия.       — Откройте свои баночки и посмотрите, что внутри.       Чуя повернул в сторону крышку. Выдавленная на желтом фоне звездочка и иголка.       — Вторая игра называется «сахарные соты». Вы должны отделить фигуру от формы в баночке.       Это должно быть не сложно. Вырезать фигуру иголкой, он видел такое в парочке баров. Там это предлагали как развлечение, что-то вроде «вырежи фигуру и получи бесплатный коктейль». Для ребенка проще простого, для изрядно выпившего взрослого — целое испытание, так что акция не приносила больших убытков заведениям.       Руки не дрожат, дыхание не сбилось, все как и должно быть. Никакого лишнего волнения, никаких лишних нервов. Неправильность происходящего перестает пугать так сильно, заведенный на пять минут таймер отсчитал пока всего десять секунд, другие игроки в суматохе усаживаются на пол, пробегают мимо охранников, медленно разбредающихся по комнате.       — Давай отойдем. — Чуя закрыл баночку, сжимая ее в руках. — Вон туда, под горку.       Осаму кивнул, не отрывая взгляда от открытой коробочки, словно пытался прожечь в ней дыру, сводя брови к переносице и постукивая указательным пальцем по корпусу. Несколько секунд не двигался, а затем первым пошел к горке, по пути закрывая коробку и засунув руки в карманы кофты.       Треугольники сжимали в руках автоматы, подозрительно осматривались по сторонам, многие стояли прямо над участниками, следили за тем, как те вертят врученные предметы или уже пытаются выскрести иголкой нужные фигуры. Чуя тоже заглянул через плечо одного. Кружок. Сама фигура целая, он отколол иголкой несколько пластинок сахара вокруг, но охранник ничего не делал. Значит так можно, иначе бы выстрелил.       — Ты не злишься на меня из-за того, что я выбрал звезду? — Чуя опустился на прохладный песок, поднимая глаза на Дазая. Возьми они круг или треугольник, им было бы куда легче, они оба это прекрасно понимали, и, наверняка, Осаму тоже об этом подумал.       — Нет. — он пожал плечами, усаживаясь напротив и тоже открывая коробку. — Удивлен, что тебе не все равно. К тому же, я думаю, что при большом желании можно поменяться. Я ведь прав, начальник? — последнее шатен произнес чуть громче, обращаясь к подошедшему человеку в розовом. Треугольник первые секунды никак не реагировал, словно задумался, а затем коротко кивнул.       — Правда никто с кругом и треугольником меняться не захочет. — фыркнул Чуя. Даже усмехнулся, тоже бросив взгляд в сторону охранника. Постоит и уйдет к другим игрокам. — А менять звезду на зонтик нет смысла.       — У вас есть пять минут, чтобы вырезать фигуру.       Измененный голос прозвучал резко из-за шипящих помех. Треугольник слегка дернулся, видимо хотел поправить аппаратуру, чтобы та не сбоила, но быстро опустил руку обратно на автомат. Выпрямился, расправил плечи, словно пытался встать по стойке «смирно», и замер. На секунду Чуе показалось, что и не он вовсе заговорил. Мужчина поднял голову на часы и достал из коробки иголку. 4:32. 31. 30. Время тянется подозрительно долго. А с другой стороны, его катастрофически мало, и стоило бы уже заняться делом. Даже Осаму, сгорбившись и усевшись в позу лотоса, скреб по контурам звезды иголкой. От того, насколько он сосредоточен, стало не по себе. Непривычно, странно, хотя, может, на самом деле он такой и есть, просто пытался показаться более непринужденным, беззаботным, веселым. Когда выстраиваешь себе такой образ становится намного проще жить. Никто не будет полагаться на тебя, никто не станет слишком много требовать и ждать от тебя решения всех проблем. Удобно. Чуя опустил взгляд, тоже подобрал под себя ноги и взял иголку. Ничего сложного. Глубоко вдохнуть, поставить кончик иголки на продавленную линию, унять дрожь в руках. Кажется, от нее он не избавится никогда. В жизни она мешала так редко, что он и не замечал ее. Ни разу не нервничал в решающий момент, спускал курок без колебаний, целился точно в голову, смотрел ровно в глаза. Здесь все иначе. Здесь нет возможности защитить себя, нет никакого оружия, шанса сбежать, и от этого по телу мурашками разливается волнение.       Иголка с трудом идет по шероховатой поверхности, ее не удобно держать, так и норовит выскользнуть из рук. Чуя сам не заметил, как начал хмуриться и сгорбился, склоняясь совсем низко к коробочке. Боковым зрением замечал движения работников и других игроков, но все они так и оставались смазанными силуэтами. Один луч звезды уже обрисовался более темным контуром, показывая алюминиевое дно. Действительно не сложно. Мужчина поднял глаза на часы. 3:58. Времени хватает, но расслабляться не стоит, если не поторопится, то не успеет закончить до конца таймера.       — Вот же параша. — Чуя вскинул бровь, непонимающе глядя на Дазая, который стал источником звука. Тот приподнял голову, только заметив на себе взгляд, и неловко улыбнулся. — Не люблю соревнования, где нельзя жульничать.       — Как будто на других ты это делал. — фыркнул мужчина, опуская взгляд.       Слева раздался выстрел. Не очень близко, но все равно громко. На этот раз за ним не последовало ни криков, ни возни, да и сам Накахара на него никак не отреагировал. Вздрогнул от неожиданности и продолжил водить иголкой по топленому сахару, но медленнее. Не хотелось случайно отколоть лишнее и повторить судьбу того участника.       Чуя откинул назад волосы, выдохнув. Из-за монотонного занятия в голову начинают лезть не лучшие мысли. Есть время подумать о том, что он начинает привыкать к этому месту, вспоминает какого это, не обращать внимания на смерть незнакомых людей. Умер и умер, еще одна безымянная оболочка покинула мир, где ей были не рады. Накахара махнул головой. Нет, так не пойдет, он не вернется даже к подобному образу мыслей. Человеческая жизнь не пустой звук, не важно чья это жизнь. Будь он хоть триста раз не знаком с погибшим, он все равно не должен быть так безразличен. И все равно еще один выстрел, на этот раз значительно ближе. Слышно было, как падает на песок тело. Мужчина, женщина, молодой или старый, Чуя снова не посмотрел. И снова в груди расползлось неприятное чувство то ли стыда, то ли отвращения к самому себе. Найдись в этой комнате зеркало и загляни он в него, точно бы заметил в глубине потухших топазов былую искру. Буйное желание выжить любой ценой, юношеский запал, силу, которую не остановят хрукпие законы подгнившей морали. И точно бы мелькнула в глубине души гордость, а потом мерзкий комок сожалений, вставший поперек горла. Он ненавидит эту часть себя так сильно, что готов лично перерезать себе глотку, если заметит в облике и повадках проблески прошлого.       — Извините. — один из игроков подполз на коленях к треугольнику, у ног которого валялось тело с простреленным виском. — Я закончил.       На голос Накахара откликнулся, обернулся и слегка откинулся назад, выглядывая из-за ярких декораций. Видно было, как дрожат руки, протягивающие маленький треугольник. Работник обернулся к игроку, наклонился, видимо через маску было плохо видно, а затем выпрямился и показал руками кружок, не говоря ни слова. Чуя перевел взгляд на Осаму. На кофте красовался крест, означающий отказ от следующих игр. Кружок — согласие, возможность пройти дальше. Мужчина хмыкнул, слушая отдельно долетающие до него, значительно притихшие, слова участника. Какая-то жалкая попытка поблагодарить, как будто именно охранник помог ему вырезать фигуру или мог не сохранить жизнь по одному своему желанию.       — До окончания игры осталось две с половиной минуты.       Дазай тяжело вздохнул, зашуршал одеждой, выпрямляя и вытягивая одну ногу, пачкая подошвой кроссовка штаны Чуи. Оба не обратили на это внимания, одежда и без того вся в пыли и крови, а времени на разборки из-за неловкого жеста нет. Осталось два луча, пока совершенно не тронутых. Рука дрогнула прежде чем иголка встала на нужную впадину, заставляя на несколько секунд затаить дыхание. Нельзя заранее считать себя победителем даже если осталось много времени и все идет гладко.       Игроков все меньше, половины точно уже нет в помещении, ушли те, кто выбрал фигуры попроще. Успело прозвучать с десяток выстрелов. Чуя не считал, сбился после пятого и решил не забивать голову лишними подсчетами, все равно в конце скажут.       — Эй, я все. — Осаму вытянул вверх руку с аккуратно вырезанной звездой, привлекая внимание охранника, который навис над другим участником. Треугольник повернул голову, подошел ближе, опуская автомат болтаться на плече, чтобы показать круг. — Я могу остаться тут? — секундное замешательство прежде чем показать руками крест.       Дазай поднялся с песка, отряхивая одежду и разминая затекшую спину. Явно специально не торопился, чтобы дождаться Накахару, которому оставалось прорезать иголкой лишь небольшой участок.       — Я закончил. — словно из ниоткуда появился еще один участник. Мужчина средних лет с хриплым голосом, который явно торопился как можно быстрее показать зонтик из сахара.       Чуя собирался проигнорировать, хотел побыстрее закончить, чтобы уйти вместе с Осаму, но почувствовал довольно резкий толчок в бок. Больше походило на то, что его целенаправленно пнули ногой, при том выверено под ребра. Боль не была чем-то непривычным, но все же заставила согнуться и чуть сильнее сжать иголку, под которой тут же лопнул сахар, трещиной отсекая луч звезды.       — В глаза долбишься, мудила? — Накахара запрокинул голову, почти сразу замечая вместо мужчины направленное на себя дуло автомата и замер. Судорожно побежали мысли, перебивая друг друга нелепыми предположениями, что могло пойти не так. Первой проскочила до ужаса бредовая. Не нужно было огрызаться на другого участника. Самая логичная обдала жаром все тело, приливая кровь к вискам. Когда его толкнули, звезда раскололась. Острие иголки упиралось в твердую поверхность слишком очевидно, чтобы не почувствовать этого, но сил на то, чтобы посмотреть в сторону соты и проверить, не хватало.       Даже если попытается увернуться, то сделает только хуже, просто первую пулю получит в плечо, а не в лоб. И тело не особо-то слушается. Хочется дернуться, деться хоть куда-то, но конечности немеют, отдавая в кончики пальцев неприятным покалыванием. Липкий страх, от которого резко бросает в холод, металлическое дуло прямо перед глазами, на периферии зрения Осаму, сжавший предплечье работника до побелевших костяшек.       Тишину прорезал выстрел. Чуя повалился на песок, в первые секунды не понимая, что случилось. Из-за выброшенного в кровь адреналина не сразу среагировал мозг на сигналы нервных окончаний. Сначала по руке разлилось тепло, которое через несколько секунд переросло в оглушающую жгучую боль. Накахара плотно стиснул зубы, неосознанно прижимая руку к груди и зажал рану, чувствуя, как из нее вытекает кровь. Все-таки решил увернуться, хотя знал, что так и будет, поймает лишнюю пулю.       — Если я убью его, то 257 пройдет дальше? — голос Осаму пробивался сквозь звон в ушах, словно доносился из-под толщи воды, но даже так Чуя различил насколько сбилось чужое дыхание.       Автомат больше не был направлен на него, а задрал дуло вверх, Дазай так и не отпустил руку треугольника, смотрел ровно в то место на маске, где должны были находиться глаза. Чуя шумно выдохнул, начиная с трудом приподниматься. Любое напряжение мышц тут же отдавалось в руку новой порцией боли, от которой уже начинало темнеть в глазах, а кровь сильнее пульсировала, вытекая из раны, но лучше терпеть это, стиснув зубы и морщась, чем смотреть на Осаму, который строит из себя героя. Нет, его не нужно спасать, он не хочет остаться в долгу. Он не хочет чувствовать себя беззащитным, не хочет показаться слабым, не может позволить себе не стерпеть боль и позволить себя защитить.       Темнота сгустилась по краям, оставляя совсем немного пространства, чтобы видеть, что происходит рядом. Замутненный взгляд перевалился с охранника на мужчину, который его толкнул. Все сливается в цветные пятна, но силуэт Дазая снова маячит перед глазами. Высокий, худой, широкоплечий. За него слишком легко зацепиться.       — Эй, парень, твой друг сам виноват, при чем здесь я?       — До окончания игры осталась одна минута.       Голоса долетают, но лишь как отдельные звуки, не приобретая никакого смысла. Белый шум.       — Какого черта ты творишь, щенок?!       Глаза закрываются сами собой, но Чуя старается не смыкать веки. Изо всех сил пытается сосредоточиться, чтобы не потерять сознание. Когда нож пронзал живот было не так больно, совершенно не так. И не было времени отвлекаться на рану, которая, впрочем, не так уж и мешала. Не было столько крови, головокружения и тошноты, обрушившихся разом на взвинченные нервы.       Глубокий вдох ненадолго прояснил ускользающее восприятие. Дазай повалил мужчину на пол, сел на него сверху, вжимая в песок и сдавливая пальцами горло. Тот еще пытался сопротивляться, но уже явно не так активно, как должен был. Странно, что у Осаму вообще получилось. Техника ни к черту, так человек разве что упадет в обморок, да и то не долгий. Душить вообще не лучшая идея, когда нужно убить быстро, правильнее попытаться свернуть шею или чем-нибудь перерезать сонную артерию. Первый вариант не надежный и комплектация Дазая явно не позволит приложить достаточно физической силы для этого, второй самый простой, но под рукой нет ничего острого.       Чуя попытался отвести взгляд, но виски так сдавило, что с губ сорвался тихий стон. Оставалось только сидеть неподвижно и смотреть, понимая, что мысли постепенно приходят в норму. Картинка перед глазами отвлекает от режущей боли, пронзающей чуть ли не всю руку. Свет становится ярче, смазанные пятна возвращают себе четкие контуры, пока без мелких деталей, но уже различимыми становятся лица. У Осаму по щеке размазана кровь, капает с носа на лицо другого участника, попадая на губы и заросший редкой щетиной подбородок. Маленькие глаза закатились так, что почти не видно зрачков, грудная клетка не двигается, но дыхание точно еще не остановилось, слишком мало времени прошло. Тонкие пальцы обвивают шею, оставляя темные отметины, выглядывающие в местах, с которых они уже соскользнули. А розовый комбинезон молча наблюдает. Покрывшиеся пылью берцы совсем рядом, носы повернуты в сторону дерущихся, наверняка и автомат теперь направлен на них, а не на копну огненно-рыжих волос. Только вот вряд ли план Осаму сработает, если он не успеет до конца таймера.       — Сверни шею. — собственный голос показался чужим. Настолько хриплый и тихий, что больше походит на шелест, с каким разговаривают старики. Дазай не слышит, оно и не удивительно. Чуя и сам бы не услышал.       — До окончания игры осталось тридцать секунд.       Ни один игрок не подошел на шум, никто не собирался помогать или разнимать. Не видно и других работников. Одного человека с автоматом вполне достаточно, чтобы проследить за дракой и вынести вердикт.       Голова наконец безвольно упала на грудь, вызывая очередной приступ тошноты. В ушах зазвенело с новой силой, а вокруг все поплыло вбок. Пол слева, потолок справа, впереди стена, на фоне которой отчетливо видно, как треугольник приставляет автомат к затылку женщины и спускает курок. Но последнее, что пробивается сквозь шум в ушах, не выстрел, а влажный треск и хрипящее бульканье. В нос ударяет запах крови, пыли и мочи, смешиваясь в одно единственное желание: выблевать все, что есть в желудке и уснуть. К влажной щеке липнет песок, волосы лезут в глаза, давая весомую причину сомкнуть веки. За руку настойчиво тянут, вкладывают в ладонь небольшой угловатый предмет и заставляют взять. Хотя бы попытаться это сделать. Чуя правда старается, уже плохо понимая для чего ему это, но делает. Кончиками немеющих пальцев простреленной руки сжимает это тонкое нечто, не имеющие ни веса, ни понятной формы и прислушивается к тому, что пытается сказать Осаму. Это его голос, но речь никак не вяжется в осмысленные фразы, вызывая лишь раздражение, быстро сменяющиеся чернотой провала, где ничего нет.

***

      Пробуждение больше не сопровождала навязчивая мелодия из динамиков, запускающая день в этом поганом мире разноцветных стен, свет показался слишком ярким, бил в глаза так сильно, что пробивался красноватым оттенком сквозь плотно закрытые веки, хорошо давала о себе знать боль в руке, ворочая спутанные мысли. Снова все представлялось не реальным, словно стоит только открыть глаза и окажешься на койке в обычной больнице, где врач сообщит тебе о вытащенной из плеча пуле и о том, что пару дней назад ты ударился головой. Только врача не было. Глаза заболели, но вовсе не от яркого света, как показалось сначала, свет остался тем же, а от того, что болело все, и пульсации в висках отдавались неприятными ощущениями. Все та же бело-зеленая комната, все те же многоярусные кровати, все тот же Осаму, расположившийся в ногах.       — Очнулся? — Дазай не сдвинулся с места, только тряхнул головой и слегка склонил ее к плечу, задумчиво глядя на собеседника. — Рану обработали, можешь не волноваться.       Голова по-прежнему раскалывалась, особенно сильно, когда Накахара приподнялся и сел, оперевшись спиной о холодную стену. Все сомнения относительно собственных воспоминаний рассеялись, на Осаму все еще красовалась футболка с крупными цифрами 456. Последний номер. Он определенно не сошел с ума и не видел бредовый сон, все случилось по-настоящему.       Говорить не хотелось. Во рту сухо, непонятно откуда появился мерзкий привкус, напоминающий то ли кровь, то ли рвоту, на зубах явно хрустел песок, но ответа, судя по всему, от него и не требовали. Дазай лишь наблюдал, выжидал, словно хищник за добычей, знал, что на охоте главное терпение и потраченное время точно окупится. Но Чуя сам не хотел заставлять его ждать. Ему и так досталось слишком много. Видеть, как Накахара теряет сознание из-за, как он сам считал, пустяковой раны, видеть его слишком уязвимым и сдавшимся. Ничего сверх этого он не получит.       — Я долго спал?       — Около часа. — Осаму наклонился вперед, чтобы посмотреть на часы, и кивнул. На этот раз они сидели на нижней койке, матрас лежал чуть криво, его явно перетащили наспех, другие игроки косились в их сторону, как только замечали, что Чуя пришел в себя, но никто не сидел достаточно близко, чтобы осмелиться завести диалог. Никто не собирался подходить. — Обезболивающее перестало действовать?       Мужчина кивнул и опустил взгляд. Ни футболки, ни кофты, оголенный торс слегка прикрывает съехавшее вниз одеяло, на правой руке тугой бинт, через который уже просочилось несколько пятен крови, впрочем, успевших засохнуть, и непрерывная боль. Она больше не была невыносимой, ее можно было игнорировать, но явно не долго. Прошло всего несколько минут, а Чуе уже хотелось сорваться, прижать руку к груди, свернуться клубочком в слепой надежде, что это поможет.       В складках простыни обнаружилась бутылка воды, прямо у бедра Осаму, не обращавшего на нее ни малейшего внимания. Накахара потянулся за ней, с удивлением замечая, что рука сносно двигается, хоть ощущения и странные, к тому же не начинает сильнее болеть. Пальцы сжимают пластиковое горлышко, но почти не чувствуют, немеют на концах.       — Я открою. — Чуя хотел было огрызнуться, но бутылку уже забрали. Дазай вернул открытую, глядя ровно в глаза, пытаясь отыскать в них хоть что-то. Благодарность, печаль, волнение. Но в их глубине затаилась злоба. — Ненавидишь меня за то, что я убил человека?       — Нет. — Накахара сделал несколько глотков, сразу морщась. Глотать тоже больно. И неприятно держать бутылку здоровой рукой, к которой так любезно протянул ее Осаму. — Я бы сделал так же.       Мужчина съехал немного вниз, вытянул ноги и поудобнее устроился на подушке. Странные ощущения. И от этого разговора и от того, что он до сих пор жив. Когда никто из них не говорит, в воздухе застывает фальшивая тишина, нарушаемая чужим неразборчивым шепотом, и все равно угнетает. Она была бы звонкой в дешевом баре, где приходилось бы перекрикивать музыку, тяжелой и задумчивой на грязных ночных улицах, спокойной дома, не важно будет то снятый на пару ночей отель или необжитая квартира, а здесь оставалась напряженной, шипела как змея в густой траве, но ее нужно было оборвать. На языке уже давно вертелось колкое замечание, которое Чуя хотел озвучить еще на игре, но не смог. Сейчас оно бы моментально перевело разговор в шутку, плохую черную шутку, над которой бы они оба посмеялись, только вот не было уверенности в том, что это правильный вариант. Хотелось поговорить серьезно, без издевок и раздражения, чтобы диалог не закончился тем, что Дазай снова его выбесит.       — Знаешь, если бы я попытался придушить кого-то другого, меня бы сразу оттащили. — тихо начал Осаму, опуская взгляд. Пальцы плавно разглаживали складку на одежде. — Этот просто успел всех достать за несколько дней. Ко мне подходило парочка человек, которые с ним общались, сказали, что так даже лучше. — Дазай пожал плечами и сцепил руки в замок. Он будто и сам не особо гордился тем, что сделал.       — Больше было похоже на сцену из порнухи. — не удержался Чуя. Не хотел слушать этот монотонный голос, видеть, как Осаму прячет глаза, чтобы в них не мелькнуло ничего лишнего. — Душишь неправильно. — пояснил мужчина, заметив, как встрепенулся Дазай и шире распахнулись карие глаза. К черту этот серьезный разговор если он будет таким. — Ты ведь никогда так не убивал раньше.       — Я ожидал благодарность, а не критику. — шатен усмехнулся, наконец позволяя себе расслабиться. Ему тоже было не по душе здесь. Слишком много ушей, чтобы говорить обо всем откровенно. — Хотя чего еще ждать от якудза.       Последние слова заставили сердце пропустить удар. Он сидел без футболки, ничего больше не закрывало спину, где распустились красные узоры сакуры в чьих ветвях притаился дракон. Такое точно наведет на мысль о нескольких организациях и должности, которую занимал в них Накахара. Можно конечно увильнуть, сославшись на мелкий клан, каких осталось еще много по всей Японии, наплести что-нибудь про отсутствие наследника постарше, но это мало будет вязаться с тем, что Чуя говорил до этого. Да и повадки исполнителя никуда не спрячешь, сколько не маскируй.       — Я не якудза. — все же отозвался мужчина, окидывая взглядом постель. На перекладине лестницы висит его кофта, по крайней мере будет что накинуть сверху, футболка маячит темно-красным чуть ниже, вся в крови, тут и пытаться отстирать смысла нет. Карие глаза совсем потемнели, с любопытством ловят каждое движение, губы растянулись в легкую улыбку. — Должен был им стать, поэтому… Считай это данью традициям. — Чуя пожал плечами и тихо шикнул. Все же пока он не двигался, рука болела не так сильно, а теперь по ней словно резанули ножом.       — И как же правильно душить, потомственный самурай?       — Со спины, чтобы на шее было предплечье.       Накахара недовольно фыркнул. Не любил эти дурацкие шутки про самураев. Раньше у него почти никто не осмеливался спрашивать откуда татуировка, а в Корее он ее просто никому не показывал, что сделать было не сложно. Не хотел стать ходячим стереотипом: японец с драконом на всю спину. К нему бы довольно быстро поменяли отношение и ни о каком доверии не шло бы и речи. Скорее попытались бы выйти на объявления, где за его голову обещают вознаграждение, а когда нашли, сдали бы без малейших сожалений.       Хотелось принять более закрытую позу, скрестить руки на груди, показывая, что диалог снова завернул не туда, но Чуя не стал рисковать. Лишний раз двигать рукой без серьезной необходимости незачем, а Дазаю можно намекнуть и другим способом. Самому увести тему в другое русло или вообще сменить тему на более нейтральную. Нет, куда интереснее будет снова сакцентировать внимание на Осаму, к которому появились новые вопросы.       — Как ты вообще успел его задушить? Или, когда закончилось время, он еще не умер? — они как будто ведут светскую беседу, в которой Чуя пытается соблюсти формальности, а Дазай пренебрегает правилами этикета. Аж тошно. И навевает воспоминания.       — Я и не задушил его. Он кровью захлебнулся. — лукавая улыбка скользнула по губам, в глазах мелькнула озорная искорка. Снова забавлялся. Осаму поднялся, шагнул ближе, вынуждая отклониться в сторону, чтобы не оказаться слишком близко, а затем уселся на корточки совсем рядом, снизу вверх глядя на Чую. — Не очень понял, как это получилось, но кажется я ему что-то сломал.       — Трахею ты ему сломал. — отодвигаться дальше было некуда, и Дазай смог пристроить голову на колени. Опять это вроде бы случайное прикосновение, скользнувшая по бедру ладонь, спутанные каштановые пряди на одежде и теплое дыхание совсем рядом.       — Погладь по голове, а? — Осаму закрыл глаза, зарывшись кончиком носа в одеяло. Не хватало только замурчать и чтобы нос был холодным. Даже удивляться уже не осталось сил, да и что в этом странного в конце концов. Дазай действительно напоминал облезлого уличного кота, которому нужна была ласка, на которую он бы непременно ответил тем, что исчез в ночи и больше никогда не объявился. Чуя запустил пальцы в растрепанные волосы, осторожно сжал, наблюдая за тем, как Осаму начинает лишь больше ластиться. — Приму это вместо «спасибо».       — Я тебе и просто спасибо могу сказать. — Накахара хмыкнул, накрутив на пальце длинную прядку. — В долгу не останусь.       — Мне ничего от тебя не нужно. — Дазай неожиданно перехватил руку, поднес ее к губам и оставил на костяшках невесомый поцелуй. Чуя слабо дернулся, по привычке начиная осматриваться по сторонам. До них никому не было дела, никто не смотрел, но на душе остался мерзкий осадок. Как будто произошло что-то неправильное, слишком личное, что должно остаться только между ними. — Не красней так, самурай.       — Чтоб тебя, не делай так. — Накахара отнял руку и приложил ее к щеке, проверяя не появился ли действительно румянец. Холодная. — И не называй меня самураем, бесишь.       — Хорошо, хорошо. — Осаму со вздохом отстранился, решив не донимать нежеланными прикосновениями. — Пока не буду.       Чуя изогнул рыжую бровь, закатил глаза, решив не уточнять, что именно Дазай пока не будет делать. Перестал лезть и на том спасибо. Хотя его прикосновения уже перестали казаться неприятными, ушла неловкость, когда Накахара не знал, как реагировать. Теперь просто хотелось остаться наедине, чтобы в стрекочущей цикадами ночной прохладе прижаться щекой к чужой груди, пускай всего на несколько секунд, но искренне. Чтобы никто этого не увидел, ни одна живая душа, да они оба с рассветом обо всем забыли.       — Ты случаем сюда сигареты не протащил?       — Где я по-твоему их храню? Меня обчистили, как и тебя. — Осаму обиженно фыркнул, отворачиваясь. — За кого ты меня принимаешь?       — Кто тебя знает. — Чуя спустил ноги на пол, все-таки прижав поврежденную руку к груди, чтобы она не болталась вдоль тела. — Вдруг у тебя и привилегия покурить здесь имеется.       — Ага, как же.       Мужчина невольно улыбнулся, глядя на то, как Дазай хмурится и наигранно поджимает губы, стараясь показать, что обижен. Пришлось поймать себя на том, что он хотел бы узнать Осаму поближе. Что вообще твориться у него в голове, откуда появляется мотивация к поступкам, о чем он обычно думает в моменты, когда никто не отвлекает его разговорами.       — Голосование начнется через пять минут, просим игроков приготовиться.