Хороший химик, но скверный лётчик

      Наполеон Гинимер был разбужен трелями от телефонного звонка. Стоило ему продрать воспалённые, окружённые чёрной тенью глаза, как он понял: ему же должны были позвонить из штаб-квартиры коалиционного правительства. Он неразборчивой фигурой в сползшем с плеча халате выбрался из спальни, взял трубку и сказал заспанным злым голосом: «Слушаю!» — а сам стал ждать, когда телефонистка его свяжет. В трубке раздавались длинные гудки, но наконец она ожила, и в ней раздался голос: — Алло, господин Гинимер? — Да… Я помню о визите, господин министр… Скоро буду. Назовите адрес, и я поеду. — Ждём, господин Гинимер… Мы всё подготовили к вашему приезду… Наполеон бросил трубку и пошёл в ванную комнату одеваться. Тем временем из кабинета выбрался смертельно бледный и совершенно обалдевший Филипп Лиль. — Господин Гинимер, это ужасно… Ужасно! Наполеон обернулся. Лицо у Лиля было очень серьёзное и даже испуганного вида; на лбу его выступили капельки пота. Он с трудом проглотил вставший в горле ком: «Что случилось?» — и тут же вспомнил, что ему нельзя говорить о переведённых чешских документах вслух. Лиль несколько раз моргнул, потом глубоко вдохнул и выдохнул. — До встречи, господин Гинимер… Он выбежал из кабинета, а Наполеон направился в спальню за пиджаком и галстуком — всё это время он чувствовал на себе взгляд Филиппа Лиля; казалось даже странным не то что видеть его сейчас здесь с этим выражением лица. Но и то, что он вообще оказался здесь — в этом доме, в этом отеле. Он надел пиджак; Лиль уже скрылся за дверью номера 503: его не было слышно больше минуты или двух. Потом из-за двери долетел тихий скрип петель. Гинимер подошёл к зеркалу и стал смотреть на себя со стороны: всё ещё сонный человек с бледным лицом; с чёрными веками, припухшими от бессонной ночи. А ещё — с красными, воспалёнными глазами. Поведение бомбардировщика сильно встревожило Наполеона, но сейчас у него не было времени на размышления. Собрав свой кейс с формулами газа и остальными химическими записями, Гинимер покинул свой гостиничный номер. На этот раз он решил не вызывать такси, а отправиться в штаб на своём личном автомобиле. Постучавшись в дверь соседнего номера, где проживал его личный водитель, Гинимер был в напряжении. Вчерашние события сильно повлияли на его и без того расшатанную психику. — Вальдо, открывай! — произнес Наполеон, с силой барабаня в дверь. — Сегодня ты везёшь меня. Жду тебя в фойе гостиницы, прошу не опаздывать. — А зачем ждать? Я уже готов! — раздался бодрый голос шофёра, который, казалось, возник за спиной Наполеона, словно из ниоткуда. Они сели в машину, и Вальдо сразу же включил зажигание. Машина тронулась с места так стремительно — словно за её рулём был не шофер-австриец средних лет по имени Вальдо Асмус, а сам бог Гермес Трисмегист на колеснице. Но Гинимеру было уже всё равно: его мысли были заняты другим. Он думал о том, как бы не опоздать на встречу. Он собрался наспех: взял чемодан с формулами и прочими записями. Через несколько минут они были уже на улице Шиллера, где размещалась штаб-квартира коалиционного правительства. То оказалось совершенно монументальное здание, похожее на рейхстаг: высокое, раскидистое, с высокими окнами и резной лепниной по углам. Вдали виднелись здания министерства иностранных дел и военного ведомства, а дальше — тёмный силуэт вокзала. В машине было прохладно и уютно; она ехала на огромной скорости, но при этом не нарушала никаких правил дорожного движения. Вальдо не делал никаких знаков, только поглядывал на своего пассажира — как бы говоря: «Куда прикажете?» Уже у дверей штаб-квартиры Гинимера охватило какое-то непонятное волнение, которое он не мог объяснить себе. Но он переборол это волнение и чеканным шагом вышел из машины. По пути он несколько раз оглядывался, пытаясь понять — что это за чувство тревоги. Но так и не понял. У Гинимера появилось неприятное ощущение, что кто-то наблюдает за ним из окна: он даже оглянулся разок на улицу — но никого там уже не оказалось.       На крыльцо величественного здания верховного правительственного штаба коалиции Двуглавого Орла ступил мужчина средних лет в строгом чёрном мундире. Его осанка и уверенные движения выдавали в нём человека военного. Лицо, испещрённое морщинами, обрамляли аккуратно уложенные назад волосы. — Вы господин Гинимер? — спросил он на ломаном русском, пронзая Гинимера взглядом, полным ненависти. — Да, это я, — ответил химик, спокойно преодолевая последнюю ступень. — А вы, должно быть… — Военный министр! — поспешно представился мужчина, перебивая Наполеона. — Рад видеть вас. Вы даже приехали раньше, чем ожидалось. Очень хорошо… Герр Грант не любит опозданий. Запомните, герр Гинимер, у нас, немцев, пунктуальность в крови. Опозданий мы не терпим! Вам это ясно? — спросил он и, не дожидаясь ответа Гинимера на его немецком языке — тот всё равно был плохо понятен французам с их смешанным произношением, — вошёл внутрь. Наполеону ничего другого больше делать было нельзя; ему пришлось последовать за военным министром через просторный зал. А затем пройти через анфиладу комнат, где на стенах висели картины с изображением битв и сражений — многие были в старых военных формах. Но ни одной картины, изображающей современного человека в военной форме. Сзади раздался глухой удар, и Гинимеру показалось — это был выстрел. Но военный министр уже шагал вперёд по коридору к огромной двери с медной доской на которой было написано «Командующий союзными армиями генерал Грант». И как только они вошли внутрь, дверь за ними закрылась. В большом зале с вытянутым столом, будто бы для дипломатических переговоров, сидели несколько человек. Они были в военной форме, но без знаков различия. На всех были фуражки с высокими тульями и зелёные мундиры. Это было, конечно же не военное руководство — а какая-то особая каста чиновников из министерства иностранных дел или что там ещё могло быть у людей такого ранга? Военный министр, не говоря ни слова и даже на секунду притормозив перед столом с военными чинами, только чуть-чуть повернулся к ним спиной в знак почтения. Это было тем более странно, что сидящие за столом явно знали его в лицо. И все как по команде поднялись на ноги — только один остался сидеть и смотрел прямо перед собой с таким видом, будто он тут был хозяин положения. Возможно, это и был генерал Грант.       Генерал Грант, глава коалиционного комитета, оказался мужчиной лет сорока с выразительным круглым лицом, круглыми очками в тонкой оправе и гладко зачёсанными назад светлыми волосами. Не произнеся ни слова, он лишь приподнял правую руку вверх и неожиданно для всех щёлкнул пальцами. К нему тут же подбежал солидного вида мужчина с аккуратно уложенными усами и выразительными голубыми глазами. Он вытащил из внутреннего кармана мундира металлический портсигар, раскрыл его и вручил главе правительственного комитета внушительную сигару. — Благодарю вас, герр ефрейтор… — холодно поблагодарил генерал, взмахнув рукой и отдав команду «Вольно». Все сели на свои места, а один из членов комитета раскрыл красный журнал и принялся что-то в него записывать. — Наполеон Гинимер, величайший химик нового века! Знаменитый химик, прославившийся на весь мир благодаря своему смертельно опасному газу, — монотонно проговорил один из членов комитета, грозно посматривая на вошедшего Наполеона. — Вы принесли формулы? — холодно спросил глава комитета, облокотив голову на ладонь и сжимая сигару в пальцах. — Разумеется, — Наполеон осторожно выложил формулы на стол. — Всесжигающий газ, господа. Прошу любить и жаловать. Сам он деликатно устроился с краю стола. Коалиционный комитет начал рассматривать листы, передавать их из рук в руки, просматривать через лупу и монокли. Особенности сильно формулами заинтересовался генерал Грант, он долго читал документы сквозь стёкла круглых очков. Гинимер сидел, сцепив руки в замок, и наблюдал за реакцией комитета. Так прошло около получаса, и ему наконец-то вернули формулы. Генерал Грант прочистил горло, закурил сигару и вынес вердикт: — Интересно, интересно, герр Гинимер. Мы согласны купить ваши формулы. Компания IG Farben готова взять их на вооружение. — Но они же производят краски… — не поверил его словам Гинимер. — Краски красками, а перестроить химические заводы на военные рельсы можно едва ли не мгновенно, — ответил голубоглазый усач. — Вдобавок, этот дрянной американец Дуган всячески пытается через Чехию и других союзников пробиться к нам, в Европу. Идиоту ясно, что он — лишь пешка в руках куда более могущественной организации, чем правительство Северо-Американских Соединённых Штатов. Но это дело уже не вашего ума, герр Гинимер. Мы согласны купить у вас формулы. Какую сумму вы хотите за своё изобретение? Наполеон, нахмурив свои выразительные чёрные брови, погрузился в раздумья. Члены комитета, сидя в креслах, с недоверием следили за молодым химиком. — Ну так что, вы согласны продать нам свои формулы? — спросил военный министр, нетерпеливо ожидая ответа Гинимера. — Полегче, господин министр, — вмешался глава комитета, успокаивая возбуждённого коллегу. — Пусть он обдумает своё решение. Но помните, господин Гинимер, ваша судьба и судьба всего мира зависят от вашего ответа. Если вы согласитесь, наш мир будет в безопасности. Комитет щедро вознаградит вас и прославит как героя. Но если вы откажетесь… — глава комитета стряхнул пепел с сигары и скривил тонкие губы. — Мы заподозрим вас в недобрых намерениях. Возможно, вы работаете на Америку. — Уверяю вас, с вашим всесжигающим газом нам не страшна ни Америка, ни Чехия, — заявил министр иностранных дел. — Имея формулы, мы легко предотвратим войну. Они побоятся сунуться к нам! В комнате повисла напряжённая тишина. Гинимер, окружённый властью и интригами, сидел, погружённый в свои мысли. Он знал, что его решение может изменить ход истории. Он немного поразмыслил и от масштабов решил не отказываться. Да и к чему отказываться, когда слава и деньги сами плывут ему в руки? — Формулы я вам согласен продать за миллион марок, — произнёс он уверенно. — Надеюсь, вас эта сумма вполне устроит. А я полученные деньги вложу в вашу промышленность. Мне много денег не нужно, так что часть от этого миллиона вам вернётся. Господа из комитета переглянулись, а генерал Грант протёр очки. Видно было, что сделка их более чем устроила. — Да, нас устраивают все условия, — ответил генерал Грант. — И можете не бояться: наша сегодняшняя встреча строго конфиденциальна. Никто, кроме нас, не узнает, что вы здесь были и о чём мы здесь с вами разговаривали. Сделку мы оформим с заводом IG Farben и останемся в плюсе. Думаю, внеплановое заседание окончено. Чиновники и министры Комитета Двуглавого Орла приняли решение не отдавать Наполеону формулу синтетической сыворотки. Они оставили оригинал себе, а ему вручили чемоданчик с записями, касающимися создания чернил. Один из министров, явно заинтересованный в этом изобретении, предложил запатентовать его. Возможно, это пригодится в будущем, особенно в случае войны с Америкой. Наполеон согласился, но не стал запрашивать высокую цену за формулу — пятьдесят тысяч марок за такое достижение казались вполне справедливой платой. Выйдя из правительственного штаба, Наполеон направился к своему личному автомобилю, где его ждал Вальдо. Сев на заднее сидение, Наполеон положил чемодан рядом с собой и задумчиво посмотрел в окно. На крыльце никого не было, даже охрана исчезла. Внутри Гинимера бушевали противоречивые чувства. Он расстался с самым дорогим — своими формулами на всесжигающий газ, но понимал, что принял верное решение. Пусть ему и угрожали в случае отказа, он не мог предать свои идеалы и стремления. Наполеон знал, что его изобретение станет великим благом не только для Франции и союза Двуглавого Орла, но и для всего мира. Он верил, что его усилия принесут пользу человечеству и помогут достичь новых высот в науке и технике.       По возвращении в отель Гинимер снова встретил в вестибюле тех двух женщин, одетых в геометрические платья. Они сидели за столиком у лестницы и пили кофе. В них он запросто опознал американок, ведь только американки глядели на мир свысока и так небрежно. Волосы у них обеих были коротко острижены по последней моде, а глаза подведены выразительной тенью. Они даже не беседовали друг с другом, а когда подняли глаза на Наполеона, многозначительно переглянулись и продолжили пить кофе. Странные дамы, странные. В номере Наполеона встретил Луи. Что удивительно, опрятно одетый и даже трезвый. «На него не похоже,» — подумал Наполеон скептически. — Где пропадал всё это время, братец? — спросил Луи, подкручивая пальцами усы. — Не думаю, что тебя это сильно касается, — ответил Наполеон сухо. — Как минимум, я выгодно продал формулы. А ты, погляжу, продолжаешь сидеть на моей шее. — Братец, ты не представляешь, с кем я познакомился! — начал хвастаться Луи, и Наполеон предположил, что брат опять начнёт рассказывать о своих похождениях. — Опять твои дамы с… Кхм… пониженной социальной ответственностью, как говорят в России? — Наполеон скривил губы. — Да какое там! — махнул рукой Луи. — Очаровательные дамы, ни дать ни взять, дивные звёзды экрана! Вот уж не думал, что американки так красивы… Наполеон вспомнил тех двоих девушек с кофе, и его как прошило током: — Тысяча чертей! Три тысячи чертей! Наполеон покачнулся, но, собрав силы, устоял на ногах. Его охватил приступ безудержного смеха, который эхом разнесся по комнате. Луиджи, словно молния, бросился к брату, усадил его на стул, стоявший неподалеку, и, не теряя ни секунды, подбежал к окну. Распахнув створки, он впустил свежий воздух, наполняя комнату светом и прохладой. — Да успокойся, братец, может, они и не американки вовсе! — мягко произнес Луи, размахивая журналом перед лицом Наполеона, словно пытаясь вернуть его к реальности. — Они больше похожи на немок. Я не спрашивал, кто они по национальности. Они только имена свои назвали. Ирма и Летрис Грант. «Уж не родственницы ли они генералу Гранту, — подумал Гинимер, резко перестав хохотать. — Или, может быть…» Он не докончил мысли. На него накатило что-то вроде похмелья: на глазах появились слёзы и заломило виски; он схватился за голову обеими руками так сильно, что все его кости затрещали. Но с глотком коньяка имени себя он быстро успокоился и сел на стул. Его лицо горело, словно он только что вернулся с пожара: так бывало у людей от сильного волнения или гнева — и было не то что бы страшно даже по сравнению со вчерашним днём… Скорее странно. Он быстро пришёл в себя и начал взад-вперёд расхаживать по комнате: — Ладно, допустим. И какие выгоды тебе преподнесло это знакомство? Луи стоял, переминаясь с ноги на ногу и не знал, что ответить. Наполеон усмехнулся криво: если этот ловелас думает, что сумеет обольстить двух дам одновременно, то сильно ошибается. Даже рискует подхватить какую-нибудь дрянь. И вообще, чего ему от них надо? Да и кто эти дамы? Что за странная у него фантазия. Так, может быть… — А чего тебе с ними знакомиться? — спросил он. Луи вздохнул и ответил: — Я их люблю… Наполеон задумался на мгновение. — Двоих сразу? — спросил он. Луи кивнул. — И что, они обе тебе нравятся? — Нет… То есть да: мне нравится каждая в отдельности! — Луи сказал это с такой горячностью, что Наполеон чуть было не поверил ему. Но потом вспомнил слова давней студенческой знакомой, Жозефины: «Мужчина думает только о себе и своих интересах — как будто нет на свете других женщин!» Он усмехнулся. Луи стоял и ждал ответа, а Наполеон продолжал ходить по комнате. — Так кто они такие? — спросил он наконец с некоторым раздражением в голосе. — Они… — Луи на секунду запнулся, словно подыскивая слова. Но потом продолжил: они из высших слоёв общества и очень богаты! Я сам их встречал несколько раз в разных местах Парижа; но не знаю точно, где… Гинимер задумчиво подошёл к окну, пытаясь осмыслить услышанное. Его взгляд скользил по городскому пейзажу, а мысли уносились в далёкие уголки сознания. — Богатые люди, говоришь? — наконец произнёс он, не отрывая глаз от окна. — Что ж, будь осторожен, Луи. Я не хочу, чтобы ты однажды столкнулся с последствиями своих опрометчивых поступков. Прошу, думай не только тем, что у тебя в брюках, но и тем, что находится на плечах. Влюбись в одну женщину и не разменивайся на пустяки. Луи, глядя в зеркало, лишь холодно усмехнулся в ответ. — Это уже не твоё дело, за кем мне бегать, — грубо отрезал он. — Мне пора. Сегодня у меня важная встреча с офицерами, а после мы отправимся в ресторан. А ты сиди здесь и занимайся своими пробирками. Так и просидишь всю жизнь, окружённый колбами и ретортами. Наполеон, возмущённый таким безразличием, не смог сдержать своих эмоций. — Ты живёшь в дорогом номере на мои деньги! — воскликнул он, повышая голос. — Твои военные выплаты — это капля в море по сравнению с тем, что платят за мои открытия. Я трачу свои средства с умом, помогая тем, кто в этом нуждается. А чего добился ты? В свои двадцать два года ты успел лишь переспать с множеством женщин. В отличие от тебя, я могу изменить мир! А что можешь предложить ты? Впрочем, ссориться было уже бесполезно. Гинимер бросил на стол чемоданчик и вышел из номера. Боже, будь что будет. В этот миг он признал брата конченым идиотом. Стоя у дверей вестибюля с зажжённой сигаретой меж пальцев, он тихо злился. Сёстры Грант продолжали сидеть и пить кофе, вальяжно закинув ногу на ногу. Возможно, с ними можно было бы наладить контакт. Докурив сигарету, он подошёл к сёстрам и деликатно представился. — О, так это вы тот самый химик? — воскликнула на вид более юная из сестёр. — Рада знакомству. — Недурно выглядите, — прищёлкнула пальцами старшая. — Ирма, я тебе говорила и повторю ещё раз, тот офицер — клинический идиот. Может, он тебе сердце ранит, если будет крутить роман ещё и со мной? — Он такой очаровательный, и я совсем не против, чтобы мы были вместе втроём! — младшая из сестёр хихикнула, прикрыв рот ладонью. Наполеон, внимательно слушавший их разговор, не удержался и вмешался: — Простите, что вмешиваюсь в ваши планы, — его голос звучал мягко и тепло, словно он был заботливым отцом, беспокоящимся о своих детях. — Но мой брат — человек свободный и независимый. Я бы не хотел, чтобы он причинил вам боль. Вы, несомненно, прекрасны, и я не вправе указывать вам, как жить. Просто помните, что моя цель — предупредить вас. Он говорил искренне, с тревогой в глазах. Его слова были полны тепла и нежности, словно он хотел защитить их от любой опасности. Но в глубине души Наполеон понимал, что его брат может быть непредсказуемым, и эта мысль вызывала у него беспокойство. Он не боялся этих девушек, скорее, переживал за их будущее. Их молодость и наивность трогали его сердце, вызывая улыбку и лёгкую грусть. Возможно, это было лишь иллюзией, но Наполеон не мог избавиться от ощущения, что хрупкая и милая женщина может быть опаснее мужчины с ножом.       Гинимер, попрощавшись с сёстрами Грант с изысканной учтивостью, вернулся в кабинет, где углубился в чтение документов, переведённых бомбардировщиком Филиппом Лилем с чешского. Медолован, как выяснилось, был человеком несгибаемой воли, до последнего сопротивляясь чехам. На него обрушилась жестокая хирургическая процедура — лейкотомия — безжалостно разрывающая связи между долями мозга. Прогресс в медицине, особенно в такой консервативной области, как психиатрия, был пугающе стремительным. Раньше больных пытались смирить ремнями или ледяными ваннами, но лейкотомия, изобретённая гениальным португальским врачом, перевернула научный мир. Эгаш Мониш совершил революцию, и его открытие назвали предвестником новой эпохи. В Америке задумали усовершенствовать метод, заменив хирургический инструмент ножом для колки льда или маслом для ножей. Вскоре этот подход нашёл своё воплощение в Чехии, где его начали применять на тех, кого называли Болванками. Лишая людей последних крупиц свободы, им внушали лживую легенду об Америке и о священной миссии победы над ненавистными немцами, русскими и всем миром. Эта ядовитая пропаганда медленно отравляла разум, превращая их в безвольное стадо, покорно бредущее за своим пастырем. Жалкие и беззащитные, они стали лёгкой добычей для искусных манипуляторов, и особенно для коварных чехов. Эти хитрецы знали, что каторжане будут безропотно выполнять любые приказы, внимая даже самой абсурдной лжи, трудясь на оружейных и металлургических заводах ради призрачного блага Америки. Гинимер был ошеломлён, когда узнал, даже пятнадцать пуль из револьвера не смогли сломить бравого словака. Возможно, Медолован был ранен, но его дух не был сломлен, и он продолжал мужественно сражаться с похитителями. Он отложил документы и отбросил их в дальний угол. Сумерки уже сгущались, пока он погружался в чтение. Небо, окрашенное в зловещие багряные тона, предвещало наступление ночи, которая грозила поглотить всё вокруг. После душа, облачённый в тёплый халат, Гинимер намеревался погрузиться в сон. Но на пороге своей комнаты он застыл, словно вкопанный. В центре комнаты, у окна, стоял тот же человек в полосатом одеянии. Он не двигался, его остекленевшие глаза были устремлены на Гинимера. Как он проник сюда? Гинимер осторожно закрыл дверь, чувствуя нелепость ситуации. — Уходи, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Я не желаю тебя здесь видеть. Полосатый не реагировал. Гинимер тряхнул головой, влажные чёрные волосы разметались по лицу, но фигура не исчезала. Браво, дожил до видений. Луи порой напивался до такой степени, что после временного воздержания слышал радио в душе. Алкогольный делирий, иначе и не скажешь. Русские называли это состояние белой горячкой. И вот теперь, абсолютно трезвый, Гинимер ощущал себя так, словно погрузился в алкогольный туман, где реальность и фантазия сливаются в единое целое. — Луи! — яростный крик Наполеона разорвал тишину, когда он, наполовину высунувшись из ванной комнаты, попытался прорваться сквозь туман ярости. — Брат, объясни мне, какого дьявола пьёшь ты, а приступ делирия ловлю я?! Не дождавшись ответа, Гинимер вновь попытался окликнуть Луиджи, но вспомнил, что тот уехал на съезд военнослужащих и до сих пор не вернулся в номер. Его взгляд упал на каторжанина. Глаза, скрытые под густым слоем тени, словно застыли в вечности. Стоя неподвижно, он тяжело дышал, будто страдал от астмы. Наполеон боялся выйти из ванной, не до конца осознавая своё положение. Каторжанин молча смотрел в пол, не замечая его присутствия. Его хриплый голос, постепенно переходящий в звонкий плач, разорвал тишину. Изнеможённо рухнув на колени, мужчина вытянул руки к потолку и громко заверещал. Гинимер подскочил, как ошпаренный, и мгновенно захлопнул дверь в ванную. Опершись на неё спиной, он тревожно задышал, не понимая, что происходит. Вдруг лампочка в люстре ванной комнаты взорвалась, разлетевшись на осколки. Наполеона чудом не задело, но химик чувствовал, как холод страха проникает в его душу. Гинимер решительно вошел в спальню, бросив взгляд на часы. Стрелки неподвижно замерли на десяти утра, словно застыв в трагическом моменте. Это невыносимо давило на него, вызывая мучительное чувство вины. Он должен был вернуть им жизнь, исправить свою ошибку. Поднявшись на кровать, он снял часы со стены, чувствуя, как его пальцы дрожат от волнения. В комоде он нашел инструменты и быстро разобрал деревянный корпус. Шестерёнки были повреждены, и он, стиснув зубы, принялся за работу. Оглушительное тиканье било по ушам, эхом отдаваясь в висках, усиливая его тревогу. Но он продолжал, несмотря на нарастающее напряжение, его руки двигались автоматически, следуя давно заученным движениям. Когда часы пошли в обратную сторону, Гинимер понял, что ситуация стала неуправляемой. Он остановился, тяжело дыша, и в голове мелькнула мысль: «Утром я вызову часовщика». Он знал, что это правильное решение, но страх и беспокойство не отпускали его. Выйдя в коридор, он встретил взгляд полосатого, который следовал за ним по пятам, словно тень. Это присутствие было невыносимым, и Гинимер почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он поплотнее запахнул халат, пытаясь защититься от этого холода, проникающего в самую душу. Каторжанин застыл в конце тёмного коридора, словно в оцепенении. Его взгляд был прикован к полу, и хриплый кашель, нарушавший тишину, вызывал у Наполеона Гинимера усиливающееся беспокойство. Свет от настенных ламп мерцал и исчезал, создавая странные иллюзии, казавшиеся почти нереальными. Лицо каторжанина было настолько знакомо, что Гинимер не мог отвести от него глаз. Но в коридоре никого больше не было. Возможно, это была лишь игра его воображения. Он уже собирался открыть дверь и вернуться в свой номер, когда за спиной раздался тихий, но зловещий смех. Гинимер обернулся и увидел того же словацкого каторжанина, но его лицо было искажено выражением ужаса. Гниющая плоть и белые личинки придавали его облику отталкивающую, почти инфернальную красоту. Каторжанин поднял руку, словно желая коснуться Гинимера, но тот, не в силах сдержать крик ужаса, влетел в свой номер и быстро запер дверь на металлическую защёлку. Тяжело дыша и весь в холодном поту, он подбежал к телефону, пытаясь понять, что происходит. А пока ему бежали на помощь, он предпочёл забиться под одеяло и ждать. Похоже, его действительно преследовал этот несчастный заключённый. «Туда тебе и дорога, туда тебе и дорога, — бормотал Гинимер исступлённо. — Тебя следовало убить, ты заслужил смерть…» Он чувствовал, как кровь бешено гудит у него в висках, пульсирует в груди и руках, отливает куда-то вглубь тела. Пульс бился где-то снаружи. Похоже, им овладел самый неприкрытый страх. Ему нужно было срочно с этим что-то делать. Это всё действительно походило на тот самый алкогольный делирий, когда человеку слышится радио в душе, а потом по его душу приходят черти. Возможно, ему действительно стоило принять перед сном кубик снотворного. Сон всё не шёл, так сильно кровь жёг адреналин. Хотелось убить кого-нибудь, выброситься в окно, убежать, уйти, исчезнуть, расстрелять кого-то. Выйти отсюда и вдруг оказаться наверху, в глубине, внутри и снаружи, где всё по-другому. «Господи, пощади…» Тишина комнаты оглушала, Гинимер слышал лишь бешеный стук собственного сердца и агоничное дыхание, словно он заглатывал воздух. Он осторожно выбрался из-под одеяла и замер у стены. На помощь никто не приходил. Гинимер чувствовал, как страх сковывает его тело, как холодный пот стекает по спине. Он понимал, что не может больше оставаться здесь, в этой комнате, где всё кажется чужим и враждебным. Его мысли путались, сердце колотилось, как молот, а дыхание становилось всё более прерывистым. Он пытался успокоиться, но страх не отпускал его. В голове крутились обрывки воспоминаний, образы прошлого, которые он пытался подавить. Он медленно подошёл к окну и посмотрел на улицу. Там было темно и тихо, лишь изредка проезжали машины. Гинимер почувствовал, как холод проникает сквозь стекло, и вздрогнул. Он знал, что ему нужно действовать, но не мог решить, что именно. Он хотел убежать, скрыться от этого ужаса, но не знал, куда ему идти. Вдруг он услышал шаги в коридоре. Кто-то приближался к его двери. Гинимер замер, не зная, что делать. Он понимал, что это может быть кто угодно, но боялся, что это тот самый заключённый, который преследует его. Шаги становились всё громче, и Гинимер почувствовал, как его сердце снова начинает биться быстрее. Он попытался успокоиться, но страх был сильнее. В пустоте комнаты раздался голос, эхом разносящийся по углам, словно древний дух, пробуждённый из забытья. Его звуки были одновременно пугающими и завораживающими, заставляя сердце Гинимера забиться быстрее. Он рухнул на колени, обхватив голову руками, словно пытаясь удержать ускользающий рассудок. В его голове метались мысли, он чувствовал, как реальность ускользает, оставляя его наедине с этим необъяснимым явлением. В такие моменты хотелось кричать, но слова застревали в горле, и он не мог издать ни звука. — Кто бы ты ни был, — голос Гинимера дрожал, но он старался говорить твёрдо и уверенно, — обиженный, несчастный или оскорблённый, молю: уйди по-хорошему. Или останься здесь и скитайся по миру в бесчеловечных муках, преследуя меня и мои кошмары. Когда-то Наполеон был скептиком, не верящим в призраков и прочую потустороннюю чепуху. Но сейчас, в этой зловещей тишине, он чувствовал, как тьма окутывает его разум, заставляя его сомневаться в собственной реальности. Звуки голоса, казалось, проникали в самые глубины его сознания, вызывая странные образы и воспоминания. Наполеон ощущал, как его уверенность в себе рушится, и он становится всё более уязвимым перед этой неведомой силой. Но силы его быстро покинули, и он потерял сознание. Как только он закрыл глаза, невидимый голос тут же затих.       Он проснулся в своей спальне от шума за окном — его разбудила волна прохладного ветра с улицы и звук открываемого окна: на подоконник падал свет из соседнего дома напротив… Это было единственное светлое пятно во тьме комнаты. Наполеон не сразу понял, что происходит. Но вот он вспомнил всё — и в его душе вспыхнул холодный огонь ярости: как такое могло случиться? Как кто-то мог войти сюда без спроса? Он сел на кровати. На столе лежали часы, но теперь они шли как полагается. Он с трудом встал и подошёл к окну. На улице уже никого не было — только ветер колыхал занавеску. Наполеон попытался встать в полный рост; ноги дрожали от слабости так сильно, что ему пришлось опереться о подоконник обеими руками вместо того, чтобы стоять прямо. Он вдруг понял, что всё произошедшее было лишь галлюцинацией. Но как тогда объяснить странный голос? Может быть… может это был просто сон?! Он потёр глаза, пытаясь вернуть ясность мысли. В голове было пусто и гулко; казалось даже странным — ведь он только что кричал в пустоту. А сейчас, когда его сознание было ясно и спокойно… Почему это так? Он прислушался — вокруг по-прежнему не раздавалось ни звука. В комнату ворвался неугомонный Луи: — Брат, ты всё ещё спишь? Серьёзно? Я думал, ты... — спросил он. На его лице было написано недоумение, а в голосе был такой страх, что Наполеон засмеялся: — Ты думаешь… Ты действительно подумал? Похоже, братская кровь куда более мистична по своим свойствам. — Ты о чём? — спросил Луи недоверчиво, но, заметив на его лице улыбку и услышав смех в ответ — успокоился. Он присел рядом с Наполеоном: — Что случилось? Ты выглядишь так… Как будто тебя ограбили или что-то подобное! Это ведь могло быть покушение! Я даже испугался сначала за твою жизнь! — Я о том, что ты постоянно пьёшь винный спирт, а загибаться от делирия почему-то выпало мне, — сказал Наполеон, дико сверкая глазами. — Я не собираюсь с тобой ссориться. Ты можешь выпить стаканчик, чтобы прийти в себя? А если бы это было покушение на твою жизнь?! Или даже хуже! Что тогда?.. Знаешь... Давай лучше я сам тебе налью чего-нибудь покрепче. — Не надо ничего крепче; мне и этого хватит, — сказал Наполеон слабым голосом: он чувствовал слабость во всём теле после пережитого кошмара. — Так в чём дело? Какого дьявола я обнаружил тебя на полу в чёрт знает каком состоянии? — спросил Луи. — Что случилось? — Ты не поверишь, брат… Я видел того человека, которого отравил... Луиджи, он стоит прямо у тебя за спиной! Луи обернулся, но никого не обнаружил. Наполеон расхохотался во всё горло, но тут же замолчал. Он чувствовал себя ужасно — и от страха, который только что испытал в своей спальне во время галлюцинации. Но потом, глядя на обескураженного брата, расхохотался снова. — Повёлся, братец! Повёлся!