Глава 5. Помешательство
25 января 2025 г., 20:53
Луиджи, скривив лицо в гримасе недовольства, стремительно покинул кабинет, избегая встречи со старшим братом. Наполеон, закончив смеяться, вновь погрузился в свои мысли. Опершись подбородком на сжатый кулак, он начал говорить вслух, размышляя о случившемся:
«Он вновь явился мне во сне, и на этот раз его образ был ещё более пугающим… Эта жуткая улыбка, костяная рука… Наполеон, что с тобой происходит?» — Гинимер пытался успокоить себя, стараясь забыть о силуэте каторжанина, вновь появившегося в его видениях.
Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, Гинимер вышел из номера и спустился на первый этаж. Наступало время завтрака, и почти все постояльцы гостиницы «Атлантика» уже собрались в просторном обеденном зале. Гинимер не стал тратить время на переодевания и вышел в своём ночном одеянии: растрёпанные чёрные волосы, бледная кожа с тёмными кругами под глазами. Его вид вызывал тревогу и смущение. Проходя по длинному коридору отеля, Наполеон Гинимер бросал мрачные взгляды на мимо проходящих горничных, работников и других обитателей гостиницы.
Яркий свет заливал просторное фойе, создавая атмосферу мрачного блеска. Спускаясь по лестнице, Наполеон, зевая, покачивался из стороны в сторону. На предпоследней ступеньке он едва не потерял равновесие и едва не рухнул вниз.
Уже в вестибюле к нему обратился служащий:
— Герр, всё ли с вами в порядке? Вы выглядите…
— Как видите, не в порядке, раз я вышел в одной ночной сорочке, — процедил Наполеон сквозь стиснутые зубы. — Социальные нормы здесь всё ещё в силе?
— И вид у вас изнурённый, — продолжил служащий. — Пожалуйста, оденьтесь и приведите себя в порядок. Хотя синяки под глазами стоит скрыть, попросите горничную. Вы выглядите пугающе, это может напугать людей.
Наполеон развернулся и направился к лестнице. С его состоянием было бы проще вообще не покидать номер. По пути он столкнулся с Луи, который стоял, прислонившись к стене, со скептическим выражением лица:
— Стою на мостовой, в лыжи обутый. То ли лыжи не едут, то ли я… — Луи благоразумно воздержался от местных идиоматических выражений.
— Как видишь, брат. Забыл одеться в суматохе, — устало произнёс Наполеон.
— А ещё говоришь, что я в неадекватном состоянии заваливаюсь в номер, — язвительно заметил Луи.
— Видимо, не сегодня, — Наполеон махнул рукой и скрылся в номере.
Луи лишь бесцеремонно пожал плечами, словно не замечая вялой реакции. Гинимер тем временем старательно пытался привести себя в порядок. Он переоделся в белоснежную рубашку и чёрные брюки, дополнив образ подтяжками. Для придания себе более интеллигентного вида он повязал чёрный галстук и начал наводить порядок на своём измождённом лице.
Из зеркала на него смотрел человек, уставший от жизни, потерявший веру в человечество и своё будущее. Гинимеру иногда казалось, что он самый подлый и бессердечный, не способный на жалость и сострадание к слабым и беспомощным. Но это было не так. Наполеон внушал себе лишь отрицание, и светлые краски его жизни тускнели всё сильнее. Он уселся на кровать, обхватив голову руками. Даже мысль о завтраке вызывала отвращение, но идти было необходимо.
Сегодня в столовой подавали изысканный грибной суп, айнтопф и блиндхун. На выбор были пюре с бифштексом, свиные рёбра в кисло-сладком соусе или фондю. Салатов предлагалось четыре вида: «Старый Мюнхен», грибной, мясной и с морепродуктами. Выбор был огромен. И это не считая булочек, кексов, круассанов и прочих сладостей, идеально дополняющих утренний чай или кофе.
Но ему сполна хватило кофе и свиных рёбер. Зато Луи, человек с изысканным вкусом, унёс с собой мясной салат, грибной суп и несколько булок. Не просто блудник и пьяница, но и чревоугодник. Гинимер, посмеиваясь про себя, подумал: «Кто-то действительно рождён вне брака. Возможно, я. Моя мать, почтенная баронесса, успела согрешить с каким-нибудь академиком». Это казалось просто смешным.
Сёстры Грант завтракали неподалёку, всё так же элегантные и безупречно одетые. Они тоже предпочитали кофе, но брали к нему лишь десерты. Гинимер усмехнулся: женщины. Но он сразу понял, что это были дорогие женщины, возможно, даже любовницы европейских химических королей, вроде хозяина компании IG Farben. Все давно знали: самое престижное занятие в двадцатых годах двадцатого века — это химия.
Однако эти красавицы, казалось, не были в его вкусе. Наполеон, будучи человеком рассудительным, не стремился провести ночь с первой попавшейся развратницей. Он искал ту единственную, с которой смог бы провести всю жизнь, в которую он мог бы по-настоящему влюбиться и с которой построить крепкую и дружную семью. Но его сердце оставалось неприступным. Да и не до любви ему было сейчас…
Потягивая горячий эспрессо, Наполеон Гинимер решил остаться в своем гостиничном номере. Ему нужно было собраться с мыслями; совесть явно мучила его, но за что именно — он не понимал. Гинимер был подавлен, чувствуя внутреннюю пустоту. Он неподвижно смотрел на свой полупустой столик. Внезапно его правое веко резко дернулось, и на лице знаменитого химика появилась леденящая душу ухмылка. Достав из рукава перьевую ручку, наполненную чёрными чернилами, Гинимер, что-то неразборчиво бормоча, потянулся к салфетнице. Взяв белоснежную салфетку, он трясущейся рукой начал что-то быстро писать на ней. Его бормотания настораживали и пугали присутствующих постояльцев, а одна из женщин даже раскрыла рот от изумления.
— Они… — бормотал Наполеон, зловеще озираясь по сторонам.
Приступ быстро прошёл, и он крепко сжал исписанную бумагу в кулаке. Что-то действительно странное происходило с ним сегодня. Ему нужно было побыть одному — немедленно.
Вернувшись в номер, он запер дверь на ключ и продолжил лихорадочно фиксировать на обратной стороне документов быстро сменяющие друг друга мысли. Он чувствовал себя так, словно ему ввели производную маковой настойки, и его разум снова начал заволакивать тонкая поволока галлюцинаций. Но каторжника он не увидел.
Он записывал все известные ему аптечные и химические снадобья против бессонницы и видений, все существующие производные маковой настойки и вытяжки из трав и цветов. Он должен был создать новое мощное снотворное, способное отключить его на всю ночь.
Гинимер чувствовал, как его лёгкие наполняются воздухом, словно холодным ядом, который с каждым вдохом проникает всё глубже в его сердце. Даже открытое окно не могло рассеять тьму, окутавшую его разум. Тиканье часов на стене превращалось в зловещий ритм, отдаваясь пульсирующей болью в висках, словно кто-то вбивал гвозди в его череп. Он сидел в тишине, но его мысли были полны хаоса, словно вихрь, кружащий в пустоте.
На салфетке перед ним лежали строки, написанные его дрожащей рукой. Каждое слово было острым лезвием, врезающимся в его сознание. «Где ты? Как ты себя чувствуешь? С тобой всё в порядке? Почему ты такой агрессивный? Послушай, утихомирь свои нервы, пожалуйста. Ты меня не пугаешь, ты меня бесишь, тварь! Перестань! Прошу, заткнись, ты бесишь уже, тва-а-а-арь! Виноват. Виноват, так ещё и меня смеешь корить?! В чём?!»
Кому было адресовано это послание? Кому он мог так ненавидеть, чтобы назвать «тварью»? Возможно, это был крик его отчаяния, попытка сбросить груз вины и страха. А может быть, это был вызов, брошенный невидимому врагу, который наблюдал за ним из тени.
Наполеон Гинимер чувствовал, как гнев поднимается внутри него, словно тёмная волна, поглощающая всё на своём пути. Он был уверен в своей чистоте, в своей героической миссии. Он был тем, кто мог предотвратить войну с Америкой и Чехией. Разве его действия могли быть грехом?
Но страх всё равно терзал его, как ядовитая змея, проникая в самые глубины его души. Часы тикали всё громче, отсчитывая последние мгновения его жизни, как приговор, который нельзя отменить. Он был заперт в клетке своих мыслей, в лабиринте, из которого не было выхода.
Он был обречён. И это было его наказание — вечное заточение в клетке собственных страхов и сомнений, где тьма сгущалась вокруг него, как непроницаемый туман.
Остановившись, он отбросил салфетку и, словно тень, скользнул в ванную. Холодная вода обрушилась на него, как ледяной поток, смывая с души груз грехов. Вода, прозрачная и безжалостная, проникала в каждую клеточку его существа, стирая следы прошлого.
Он не сделал ничего плохого. Словак заслужил свою участь. После того, как чехи обошлись с ним, он не смог бы продолжать жить. Убрать Болванку стало актом милосердия, необходимым избавлением от его страданий.
«Я чист. Уходи. Я не виновен,» — проносились мысли, словно тени на стенах, по краю воротника. Глядя в зеркало, Гинимер осознал, что действительно не совершил ничего дурного. Переступить через жизни других стало так легко. Раньше он уничтожал французов, обречённых на смерть. Почему же его разум пошатнулся именно после этого?
Тёмные мысли кружились в его голове, как вороньё над павшим. Он вспоминал свои прошлые деяния, свои руки, обагрённые кровью. Но сейчас, в этой ванной, он чувствовал, как что-то изменилось. Холодная вода смыла с него не только грязь, но и часть его души. Он был чист, но не мог избавиться от тяжести на сердце.
В зеркале он увидел своё отражение — лицо, искажённое тенями. Его глаза, когда-то живые и полные света, теперь казались бездонными провалами, полными мрака. Он не был чудовищем, но и не был человеком. Он был чем-то средним, чем-то, что существовало на грани между светом и тьмой.
«Я чист, — прошептал он, но его голос дрожал. Но что теперь?»
В тишине ванной комнаты его слова растворились, как дым. Он знал, что путь, который он выбрал, был тёмным и опасным. Но он также знал, что не сможет повернуть назад. Его душа была запятнана, и теперь он был обречён идти вперёд, сквозь мрак и холод.
В ванной комнате вновь раздался странный звук, словно что-то выскальзывает из жизни. Наполеон Гинимер вздрогнул и обернулся, ощущая, как по спине пробежал леденящий холодок. В воздухе, словно мрачный призрак, повисло полупрозрачное сероватое облако газа, напоминающее туман над старым кладбищем. На стекле, как кровь, проступили жуткие в своей зубодробительности слова: «Nemôžeš sa predo mnou skrývať!» Эти слова звучали как зловещий и неизбежный приговор.
Наполеон, его голос дрожал, как осенний лист на ветру, воскликнул: «Выйди! Выйди, я знаю, что ты здесь…» Он с опаской оглядел комнату, сердце колотилось в груди, словно барабанная дробь. «Скажи, что ты хочешь от меня! Почему ты явился?!»
Ответа не последовало. Лишь из-под ванны доносились протяжные стоны и хрипы, словно кто-то, скрытый в темноте, пытался шептать свои тайны. Химик схватился обеими руками за голову, его глаза расширились от ужаса. Эти звуки, эти тени… Они были как эхо из прошлого, как призраки его кошмаров. Неужели снова видения? Он не мог понять, что происходит, но чувствовал, как страх сковывает его, как лёд в венах.
Комната погрузилась в зловещую тишь. Наполеон стоял, словно окаменевший, не в силах отвести взгляд от зеркала. Свет лампы дрожал, как пламя свечи на ветру, и холодный пот стекал по его спине. Сердце билось все быстрее, словно пытаясь вырваться из груди. Это был не просто страх, это была тьма, которая окутывала его, лишая возможности двигаться, думать, дышать.
Он чувствовал, что ему нужно что-то, что могло бы изменить его состояние. Наполеон стёр рукавом надписи со стекла зеркала, и буквы исчезли, словно капли крови. «Не думаю, что галлюциногены попали мне в кровь, пока я работал над формулами», — размышлял он.
Выйдя из ванной, Наполеон вернулся к своим записям. Ему необходимо было мощное снотворное. Возможно, тогда галлюцинации оставят его в покое. Гинимер не испытывал угрызений совести. Иногда он говорил: «Моя совесть настолько чиста и прозрачна, что её почти не видно», — и теперь мог в полной мере применить этот довод к себе.
Постепенно записи начали превращаться в чёткий список препаратов, необходимых для синтеза нового вещества. Наполеон был готов принять даже чистый настой мака, но всё же решил не рисковать.
Темнота комнаты сгущалась, и тени начинали играть с его разумом. Он чувствовал, как внутри него что-то шевелится, словно мрачные мысли, которые он не мог полностью осознать. Наполеон знал, что это была его последняя надежда, его шанс избавиться от навязчивых видений.
Каждая страница его записей казалась страницей из мрачной сказки, где реальность и вымысел переплетались в жутком танце. Он ощущал, как каждый вдох наполняет его лёгкие чем-то тяжёлым и тревожным. С каждым новым словом, написанным на бумаге, он всё глубже погружался в мир теней и иллюзий.
Наполеон понимал, что сейчас ему нужно сделать выбор. Либо он победит свои страхи, либо они поглотят его навсегда.
***
В номере 405 гостиницы «Атлантика», на чётвертом этаже царила романтическая атмосфера. Сквозь открытые окна в комнату проникал мягкий вечерний свет, создавая уютные тени на стенах и мебели. На кровати лежал довольный Луиджи в расстегнутом мундире, обнажая свой красивый торс. Рядом с ним, практически нагая, сидела Летрис Грант, погружённая в чтение модного журнала. Её лицо освещали последние лучи солнца, придавая ей загадочную и притягательную красоту. Офицер, восхищённо глядя на её упругую грудь, задумчиво крутил на указательном пальце длинный ус. Ирма, тем временем, принимала ванную, наполняя комнату звуками воды и ароматом мыла. Луиджи, откинувшись на подушку с довольной улыбкой, заговорил: — Уф… Знатно мы сегодня повеселились, не так ли? А ты говорила, что офицеры в постели… не такие уж и умелые. Летрис, слегка нахмурившись, ответила: — Предварительные ласки не считаются интимной близостью. Это лишь подготовка к настоящему удовольствию. — Ну, как знаешь, милая, — сказал Луиджи, наблюдая за ней с улыбкой. Ирма вышла из ванной, и комната наполнилась теплом и свежестью. Летрис, закутавшись в одеяло, взглянула на сестру с улыбкой: — Ирма, ты прекрасно выглядишь. Как прошел твой день? Ирма улыбнулась в ответ: — Все прошло хорошо, спасибо. Вода помогла мне расслабиться после долгого дня. Луиджи, чувствуя себя немного неловко, встал и подошел к окну. Он посмотрел на закат, и его мысли унеслись вдаль, к далёким местам и событиям. В этот момент в комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь звуками вечернего города за окном. Летрис, прикрыв глаза, наслаждалась покоем и теплом. Ирма, сидя на кровати, наблюдала за ней с нежностью. Вечер был наполнен спокойствием и гармонией, предвещая новые приключения и впечатления. Летрис задумчиво произнесла: — Сегодня ваш брат ведёт себя очень странно. Я не представляла, что все химики настолько необычные люди. Луи кивнул, соглашаясь: — Да, это и правда необычно. Если честно, я очень переживаю за него. Прежде с ним никогда не случалось ничего подобного. Летрис надела сорочку и грациозно подошла к столику, чтобы поправить макияж. Она взяла масляную палочку и начала поправлять на лице угрожающий чёрно-белый трагизм. — Не понимаю, милые дамы, почему мой брат так вас рассердил, — продолжил Луи. — Он даже упрекнул меня в мужском бессилии, сказав, что я не могу уделять внимание двум женщинам одновременно. Castrato! Impotento! — воскликнул Луи по-корсикански. Летрис лишь рассмеялась в ответ, её смех был лёгким и мелодичным, словно звон колокольчиков. В её глазах сверкнули искорки веселья, и она продолжила поправлять макияж, не обращая внимания на раздражение Луи. Странное поведение Наполеона вызывало у Луи не только недоумение, но и тревогу. Он был офицером, привыкшим к бурным словесным перепалкам с братом, но теперь его сердце сжималось от беспокойства. Даже страстные поцелуи и объятия с красавицами не могли отвлечь его от загадочных перемен, происходящих с братом. Обычно спокойный и рассудительный, Наполеон Гинимер вдруг стал параноиком, словно тень, потерявшая свою форму. Его глаза, прежде всегда ясные и проницательные, теперь блуждали, словно он искал что-то невидимое. Вскоре Луи узнал о странных поступках брата в столовой — тот начал записывать что-то на салфетке, словно пытаясь удержать ускользающие мысли. Это было настолько не похоже на Наполеона, что Луи не мог не насторожиться. В это же время из ванной комнаты вышла Ирма Грант, одетая в перламутровый халатик зелёного цвета. Её лицо излучало уверенность, но усталость прорывалась сквозь этот фасад. Девушку клонило в сон, но она отчетливо слышала разговор Луи и Летрис. Поведение образцового химика, всегда холодного и сосредоточенного на философии, вызвало у Ирмы сильные подозрения. Человек не начинает вести себя странно без веской причины, особенно если у него нет психических отклонений. Луи чувствовал, как воздух вокруг него сгущается, наполняясь тенями и шепотами. Он знал, что должен разгадать эту загадку, прежде чем она поглотит их всех. Он понимал, что время истекает, и ему нужно действовать быстро. — Может, нам как-нибудь помочь ему? — предложила она, и её голос прозвучал мягко, но решительно. От этих слов у Летрис дрогнула рука, и стрелка на её глазу, словно живая, соскользнула, превратившись в извилистую змейку. Она замерла, осознавая сказанное, а затем медленно произнесла: — И то верно. Сколько мы с тобой за ним наблюдаем, он всегда оставался равнодушен к этим испытуемым. Но после того словака он совсем сорвался. — Стоп, что? — Луи резко выдохнул, его голос прозвучал хрипло и отрывисто. — Вы следили за моим братом? Ирма невозмутимо кивнула, её глаза блеснули в тусклом свете комнаты. — Да о его опытах пишут все газеты Европы, — сказала она, её тон был спокойным, почти обыденным. — О нём даже написали в советской «Красной Звезде». Вы о чём? Летрис, всё ещё погруженная в свои мысли, продолжала лихорадочно поправлять макияж, её движения были быстрыми и нервными. Она словно пыталась скрыть что-то за этой суетливой занятостью. Луи резко сел на кровати, его голос дрожал от волнения и негодования. — Но зачем вы следили за моим братом? Это незаконно! — воскликнул он, его слова эхом разнеслись по комнате, наполняя её напряжением. Ирма неспешно приблизилась к кровати, её движения были плавными, словно у кошки. — Успокойся, пирожок, — мягко, но уверенно произнесла она, её голос обволакивал, словно шёлк. — Мы не хотим причинить вред твоему брату. Пальцы Летрис аккуратно наносили пудру на лицо, придавая ему безупречную бледность. Каждое движение было отточено, словно ритуал. — Мы следили за ним по просьбе государственного комитета коалиции Двуглавого Орла, — продолжила Летрис, её голос звучал ровно, без тени сомнения. — Мы тоже работаем в этой организации. Ирма остановилась, её взгляд на мгновение встретился с глазами Луи. В её глазах отражалась глубокая серьёзность. — Пойми, Луиджи, — начала она, её голос стал чуть тише, но от этого не менее зловещим. — Сейчас очень напряжённая обстановка. Каждый третий может оказаться предателем и работать на Америку. Комитет сильно опасался, что твой брат мог стать шпионом и предателем. Если бы Америка заполучила формулы всесжигающего газа, весь мир подчинился бы ей! Наступил бы капиталистический хаос… Её слова повисли в воздухе, словно тяжёлые капли дождя, готовые вот-вот упасть на землю. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим дыханием офицера и мягким шорохом пудры под пальцами Летрис. Луи, выслушав доводы сестёр, постепенно успокоился. — Хорошо, дамы… — произнёс он, стараясь придать голосу уверенность. — Тогда мне бояться нечего. Но в любом случае, дело скверно. Говоря языком обывателей, мой брат сходит с ума. И это пугает. Вы же знаете этих химиков, у них в голове зачастую рождаются безумные идеи. А вдруг он собирается начинить своим газом бомбы и затем сбросить их на Чехию? Сёстры Грант лишь рассмеялись. Их звонкий смех, казалось, разрывал тишину комнаты, как осколки стекла, разлетающиеся по полу. Они смеялись так, словно не могли поверить в серьёзность его слов. Луи почувствовал, как внутри него нарастает раздражение. Он знал, что сёстры всегда были скептически настроены к его брату. Они считали его чудаком, чьи идеи никогда не воплотятся в жизнь. Но сейчас Луи было не до их насмешек. Он был напуган и не знал, как справиться с этой ситуацией. — Это не повод для смеха, — сказал он, стараясь говорить спокойно, но в его голосе всё же звучали нотки гнева. — Речь идёт о безопасности нашей страны. Если он действительно задумал что-то подобное, это может привести к катастрофе. Сёстры Грант перестали смеяться, но их лица всё ещё выражали недоумение. — Луи, — сказала одна из них, — ты слишком драматизируешь. Твой брат — учёный, а не террорист. Он никогда не причинит вреда своей стране. — Вы не знаете его так, как знаю я, — возразил Луи. — Он всегда был непредсказуемым. Я видел, как его идеи превращались в реальность. И я боюсь, что на этот раз он зашёл слишком далеко.***
На часах было уже девять вечера, и Гинимер сидел за рабочим столом, погруженный в мрачные размышления. Его пальцы ловко смешивали медицинский спирт с амидолом, создавая зелье, которое постепенно окрашивалось в розоватый оттенок. Из колбы доносился тяжёлый запах ромашкового чая, смешанный с резким ароматом хозяйственного мыла. Наполеон, словно тень, наблюдал за процессом, его глаза неотрывно следили за тем, как жидкость меняет цвет, становясь то красной, то белой. Он был погружён в свои мысли, сосредоточен на каждом компоненте, который добавлял в эту сыворотку, стремясь создать сильное успокоительное. Его разум был измотан, но он не сдавался. Голова болела, глаза жгло при каждом моргании, но он продолжал работать, словно это был его единственный способ забыться. Его состояние было подобно состоянию Болванки с завода — безжизненное, но функциональное. Размешивая жидкость в колбе стеклянной палочкой, Гинимер услышал за спиной удушающий кашель. Он обернулся, но никого не увидел. В комнате снова повисло едва заметное облако дыма, и кашель становился все более настойчивым. Вскоре рядом с ним возникла полупрозрачная фигура каторжанина с чёрными кругами под глазами. Его лицо было искажено болью и страданием, а кашель звучал, как предсмертный хрип. — Луиджи? — спросил Наполеон, его голос был холодным и безразличным. Он знал, что это всего лишь призрак, но его присутствие было невыносимо. — Ты опять за своё? Завязывал бы ты курить, а то кашляешь как припадочный. Но призрак не ответил. Кашель усиливался, разрывая тишину комнаты, и облако дыма становилось все гуще. Гинимер почувствовал, как холод пробежал по его спине. Он знал, что это не просто призрак, а нечто более зловещее. Наполеон, обернувшись, устало произнес: «Чёрт возьми!» Опыты пора было сворачивать, но результаты эксперимента его пока устраивали. Он решил, что попросит прислать для пробы маковую настойку, но об этом можно подумать завтра. Наполеон открыл окно, чтобы выветрить химический дым из комнаты. В номере стало заметно свежее, и фигура каторжанина исчезла. «Чтоб тебе провалиться, выродок!» — с гневом подумал Гинимер. Однако сон к нему не шел. Бессонница грозила перерасти в нечто фатальное. Гинимер встал с кровати и достал из чемоданчика несессер. Нужно было действовать решительно. Он набрал в шприц для инъекций немного маковой настойки, задрал штанину кальсон и вонзил иглу себе в бедро. Примерно через полчаса его сморило. Сначала сон был неглубоким, поверхностным, но вскоре перешёл в глубокий и медленный. Гинимер не собирался колоть настойку только ради того, чтобы уснуть. Это был первый и последний раз. Тьма, окутавшая комнату, сгущалась, словно обволакивая каждую тень, каждую неровность стен. В воздухе витал едкий запах химикатов, смешанный с дуновением гниения. В тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов, Наполеон ощутил, как его сердце бьется все быстрее, а разум погружается в пучину отчаяния. Его мысли блуждали по лабиринтам воспоминаний, освещая лишь самые мрачные уголки. Наполеон вспоминал о своих победах и поражениях, о своем величии и своей боли. В эти мгновения он ощущал себя пленником собственных иллюзий, человеком, чья судьба была предопределена с самого рождения. Наполеон знал, что его время на исходе. Он чувствовал, как тьма поглощает его, как отчаяние становится его верным спутником. Снотворное окутало Гинимера мягким покрывалом, погружая его в глубокий и безмятежный сон. Внутри него разливалось приятное тепло, словно чьи-то нежные руки укутывали его в мягкое одеяло. В этом забвении он ощущал, как все тревоги и страхи растворяются, словно дым на ветру. Перед его внутренним взором простиралась бескрайняя пустота, а страх, подобно тёмному облаку, постепенно растворялся в безмолвии, уступая место покою. Небесный купол сиял тысячами ярких звёзд, танцующих в мрачном вальсе, создавая иллюзию вечности и гармонии. Наполеон оказался на пустынном и безлюдном месте, где лишь широкий деревянный мост нарушал однообразие пейзажа. Вдали виднелись очертания пары домов, вероятно, это было небольшое деревенское поселение, скрытое от посторонних глаз. Его ноги медленно скользили по мягкой траве, а взгляд судорожно метался по сторонам, пытаясь уловить хоть малейшее движение. Вдали мелькали тёмные силуэты, напоминающие ему о каторжанине, чьи образы преследовали его даже в этом странном сне. Ему начали сниться тревожные сны, и он был уверен, что после них проснётся в холодном поту. Наполеон не мог понять, почему эти сновидения были такими пугающими. Дома он часто читал книги о толковании снов и знал, что во сне лучше избегать мостов и лестниц. Именно это он и сделал. Перед его глазами предстало место, которое совсем не походило на рай. Это был бесплодный пустырь, наполненный пустотой. Среди этой пустоты тянулся длинный забор из колючей проволоки. Перед ним на коленях сидела огромная толпа каторжан — около пяти тысяч человек. Мимо каторжан прошёл седовласый старик. Он долго возился с засовом, кряхтел и ворчал, но так и не смог отворить ворота и ушёл. Измученный народ не издал ни единого стона, лишь пересел с онемевших колен на корточки. Где-то в тумане прозвучал колокольный звон. Гинимер знал, что Ватикан тоже был осведомлён о ситуации в Чехии, но хранил молчание. Своим молчанием церковь потворствовала происходящему, одобряя чешские концентрационные лагеря. Наполеон прошёл дальше и увидел, как того самого каторжанина, №503, уводили. «Всем нам блага подай… Да и много ли требовал благ он? Ему лишь бы были друзья, да жена, чтобы пала на гроб…» Поодаль каторжане собирали бледно-розовые яблоки, и в спины им вонзались чешские штыки. «Жаль, сады сторожат и стреляют без промаха в лоб…» Каторжане стояли в оцепенении, словно погружённые в глубокую медитацию, их взгляды были устремлены в бездну пустоты, где скрывались тайны этого жестокого и несправедливого мира. Возможно, те, кто однажды преступил закон, заслуживали своего наказания, но те, кого похитили из привычной жизни, вырвали из родных земель и насильно увезли в чужие края, были невинными жертвами, пленниками безжалостного капиталистического режима, безжалостно перемалывавшего их судьбы. Зачем Америке эта жестокость? Почему она сеяла страдания среди невинных, словно наслаждаясь их болью? Никто не мог найти ответ на этот вопрос, который эхом разносился в сердцах, наполняя их отчаянием и страхом. Рабочие, дрожа от ужаса, продолжали озираться по сторонам, ожидая, что земля разверзнется под их ногами, а чешские солдаты с холодной жестокостью в глазах хватали их за ворот тюремной робы и швыряли на землю, словно играли с живыми марионетками, не испытывая ни капли сострадания. «Мы слабы! Мы слабы! Помоги нам!» — кричали заключённые, их голоса сливались в единый хор, наполненный болью и отчаянием. Они обращались к Гинимеру, словно надеясь найти в его глазах понимание и поддержку. Их голоса, звонкие и жалобные, словно струны, натянутые до предела, разрывали воздух. Но как они могли произносить такие длинные предложения? Это казалось немыслимым для болванок, которые с трудом выговаривали даже самые простые слова. А теперь они вдруг заговорили, словно пробудившись от долгого сна, и заговорили так, будто их души, наконец, обрели свободу. Гинимер проснулся, как и предсказывал, в холодном и липком поту. Он знал, что это было лучше, чем совсем не спать. С новыми силами он возобновил свои эксперименты со снотворной сывороткой. В эру победившего двигателя внутреннего сгорания все говорили о работе мозга не как о шестернях, а как о мощном двигателе. Гинимер мог с уверенностью сказать, что его мозговой двигатель работает гораздо лучше, чем накануне. Сегодня он решил попробовать смешать несколько производных маковой настойки с вчерашним составом, который все еще испускал мыльно-цветочный аромат. В результате получилась странная, обесцвеченная смесь с отчетливым запахом валерианы. «Попробую — и буду носиться по комнате, как кот. Боже, избави,» — подумал он.
