Хороший химик, но скверный лётчик

Сентябрь 1924 года. Берлин, Германия       Вчерашний день стал триумфальным для Наполеона Гинимера, когда он с помпой заселился в отель «Атлантика». Вопрос о продолжительности их с Луи пребывания здесь оставался открытым, словно дым, медленно рассеивавшийся в утреннем воздухе. Химик тщательно раскладывал свои вещи по выдвижным ящикам, предвкушая долгие дни и ночи в роскошном люксе, словно драгоценные камни, сверкающие в бархатной шкатулке. Вальдо Асмус, личный водитель господина Гинимера, поселился в соседнем номере, словно тень, неотступно следующая за своим хозяином. Он предпочитал более скромные условия, но не мог оставить Наполеона одного в гостинице. Им предстояли частые поездки, а такси в Берлине, подобно золоту, стоило невероятно дорого. Вальдо не был жадным, но любил комфорт. Его раздражали только постоянные хлопоты с уборкой и проветриванием номера — в его душе было слишком много места для любви к порядку. Но он был настоящим слугой и не роптал. Его молчание, однако же было красноречивее слов — Вальдо знал свою задачу на сто процентов: в любую минуту быть рядом с Наполеоном Гинимером во всеоружии своей службы; а для этого требовалось выполнять только самые простые поручения. Он делал это уже много лет подряд так тщательно и отточённо, что даже начал забывать о своем происхождении из низов общества со всеми его проблемами. Гинимер должен был провести несколько опытов со всесжигающим газом в Германии, а потом — в России, куда он собирался поехать гораздо позже. Это было очень интересное предприятие, которое обещало принести не только большие деньги, но и много славы. Но, конечно же — если опыты пройдут удачно и всесжигающий газ не даст сбоя… И Вальдо уже заранее предвкушал успех своего пассажира в этом деле. На его счастье, опыты должны были пройти успешно и без происшествий.       Для этого грандиозного эксперимента требовался идеальный испытуемый, и в этом отношении Болванки, или Помплы, как их называли, подходили как нельзя лучше. Внешне они не отличались от обычных людей, если не считать их измождённых лиц и отсутствия базового интеллекта. В своём развитии они уступали лишь лабораторным крысам и кроликам, хотя и были крупнее. Выбор подопытного был поручен самому Наполеону. Его новейшая разработка — всесжигающий газ — могла кардинально изменить судьбу мира. Этот газ давал человечеству проблеск надежды на мир и подчинение Америки и Чехии, которые планировали войну против братства Двуглавого Орла и его союзников. Заграничный дракон пока оставался в тени, вынашивая свой план атаки. Наполеона называли спасителем мира, ведь его изобретение привлекло внимание государственного комитета коалиции Двуглавого Орла. Этот комитет фактически контролировал половину мира вместе с Советским Союзом. Гинимер и его водитель, словно тени, проникли в царство промышленного хаоса. Завод, возвышающийся близ Франкфурта-на-Майне, напоминал исполинского монстра, состоящего из жилых блоков, цехов, сливных стоков и труб, коптивших небо. Этот индустриальный гигант, один из множества, раскинувшихся по всей Германии, казался воплощением мрачной силы и мощи. Завод был мёртв, несмотря на свою деятельность. Воздух, пропитанный запахом химикатов и машинного масла, создавал зловещие тени. Свет, пробивавшийся сквозь узкие окна, лишь подчёркивал мрачную атмосферу. Каждый уголок этого места был пропитан отчаянием, словно сама природа отвернулась от него. Смотрители завода, Габи Фрайман и Сигурд Шольц, вели экскурсию с осторожностью, обходя по окружности. Их движения были выверенными, а взгляды — холодными и отстранёнными. Они боялись, что Гинимер и его водитель могут случайно прикоснуться к чанам с краской или гигантским вытяжным установкам. Рабочие, которых называли Болванками или Помплами, не обращали никакого внимания на экскурсию. Их отрешённые, невидящие взгляды, лишённые какого-либо признака интеллекта, словно тени, скользили по цехам. Они выполняли свою работу с механической точностью, не замечая ничего вокруг. Завод казался воплощением ужаса и безысходности. Мрачная атмосфера, пропитавшая каждый уголок, создавала ощущение, что это место покинуто жизнью. Гинимер, погружаясь в этот индустриальный кошмар, чувствовал, как его душа наполняется холодом и отчаянием. В цеху царила атмосфера безмолвия и мрачной обречённости. Болванки, словно тени, бесшумно скользили по его просторному пространству. Их движения были механическими и отточенными, как у зомби из старинных романов ужасов. Руки и головы неизменно опущены, а хриплые звуки, изредка срывавшиеся с их губ, лишь усиливали гнетущую тишину. Они боязливо оглядывались по сторонам, словно ожидая чего-то зловещего, что скрывалось в тенях. Гинимер знал их тайну: Болванки были лишены речи и эмоций, их жизнь была лишена всякого смысла и чувств. Но они пытались подражать людям, неуклюже копируя их движения и жесты. Смотрители завода предупредили Гинимера о том, что с Болванками общаться бесполезно. За стенами завода, огороженная сетчатым забором с колючей проволокой, находилась прогулочная зона. Там, словно тени, бродили каторжане. По словам рабочих, у них не было ни перерывов, ни свободы. Иногда их выпускали на свежий воздух, чтобы они могли глотнуть свободы, хотя бы на мгновение. Это был единственный момент, когда они могли почувствовать себя живыми, хотя и это была лишь иллюзия. Гинимер стоял в тени, его фигура едва различима в тусклом свете. Его голос дрожал от отвращения, глаза блуждали по рабочим, словно по насекомым, которых он хотел раздавить. Эти люди не заслуживали жизни. Они были хуже приговорённых к смерти французских преступников. Их можно было бы использовать как материал для экспериментов, но пока Гинимер не мог найти подходящей кандидатуры. Габи Фрайман стояла рядом, её голос звучал холодно и отстранённо. Она спросила: — А это что тогда? Гинимер ответил, и его губы побелели, словно он стал призраком: — Братская могила. Сигурд Шольц вмешался, доставая сигарету и прикуривая: — Читали контракт с «Ocelová pěst», фройляйн Фрайман? На неограниченный срок. Мы все похоронены на этом заводе. — Господин Гинимер, чешские заводы готовы предоставить нам своих рабочих бесплатно. Их доставляют в деревянных ящиках на товарных поездах, — с безразличием в голосе рассказывала Габи, шагая рядом с новым гостем. — Они как манекены — лёгкие и послушные, не считая стального эндоскелета внутри их тел. — А как же их кожа? Разве после снятия она не должна начать гнить? Это же единственный биоматериал, который чешские хирурги не утилизируют, — удивлённо спрашивал молодой химик, все больше и больше интересуясь рабочими. — Её обрабатывают специальным веществом, — с холодной уверенностью произнес Сигурд, присоединившись к ним. — Их шкуры бальзамируют, прежде чем натянуть на эндоскелеты! —Откуда вы знаете об этом? — спросил Наполеон, в голову которого начали закрадываться нехорошие мысли о сотрудничестве этого завода с Чехией. — Господин Гинимер, наши хирурги тоже практикуют подобные манипуляции над телами политзаключенных и других предателей. В Германии, как и в любой другой стране, есть подлые люди, — вмешалась Габи, объясняя Гинимеру все факты. — Не думайте, что все в этой стране святые. Америка готова купить за свои немалые деньги любую пакость, которая готова на это. Им лишь бы достичь собственной выгоды, а на других им плевать. Мы специально отупляем предателей, а чехи, в свою очередь, отупляют тех, кто им невыгоден. Чешское правительство борется с режимом правды, и всех неугодных власти они обращают в Помплов. На этом разговор был пока что окончен.       Гинимер всегда осознавал, что в любом режиме найдутся те, кому он окажется неугоден. Он помнил, как после революции в России целые пароходы с царскими офицерами, философами и писателями, не принявшими новую власть, были выдворены прочь. Это было логично: если не нравится жить здесь, уходи и не пытайся всё вернуть. Но в Чехии установившийся режим оказался особенно острозубым. Никто не знал, кто и как это сделал, но после мировой войны эта некогда гордая земля, осколок Австро-Венгрии, превратилась в маленькую, но злобную собачку. Она была готова вцепиться в ногу своим большим соседям по континенту, готовая разорвать их на части. Чешские газеты не упоминали имён нового правительства, не говорили о партии, пришедшей к власти. Гинимер смутно догадывался, что это не советская партия большевиков. Поначалу он предположил, что это фашисты, вроде итальянской партии Муссолини. Но и эту идею он отбросил. Тем более что партия Муссолини быстро выдохлась и даже не смогла пройти выборы. В воздухе витало нечто зловещее, что-то, чего нельзя было объяснить словами. Гинимер чувствовал, как тени прошлого накрывают Чехию, как старые раны вновь начинают кровоточить. Он знал, что это только начало. Впереди их ждут еще более тёмные времена, времена, когда свет разума будет заглушён мраком, а надежда превратится в призрака, блуждающего по улицам. Италия, казалось, была далека от этой мрачной игры. Её народ, союзник Двуглавого Орла, противостоял алчной Америке. Но внутри самой Америки, в тени её сверкающих небоскрёбов, таились борцы с несправедливостью. Их сопротивление, подобно тени, было подавлено американскими военными с безжалостной быстротой. В отличие от Италии, здесь не было места для иллюзий и пустых обещаний. Если высшая власть требовала, бунтовщики могли быть уничтожены на месте, без промедления. В последние годы многие из этих мятежников встретили свою судьбу на виселице или под дулами расстрельных команд. Америка, как неумолимый жнец, сеяла хаос и разрушение среди своих соседей. Она подкупала военных, писателей и священников, обещая им богатства и власть, словно это был билет в рай. Но за этими иллюзиями скрывалась жестокая реальность: Америка стремилась подчинить себе мир, не оставляя места для тех, кто осмеливался сопротивляться её власти. Габи Фрайман, в глазах которой отражалась холодная решимость, задала вопрос: — Итак, господин Гинимер, вы уже выбрали кандидата? Он вздохнул, чувствуя тяжесть ответственности, которая давила на его плечи. В его голове звучали слова древней молитвы, произнесённые матерью в детстве, когда они вместе посещали церковь. «Даруй нам силу и мудрость, чтобы пройти через испытания и сохранить нашу веру…» — Мой вам совет: выбирайте тех, кого мы уже отбраковали. Мы покажем вам их. Их участь — быть принесёнными в жертву. Церковь сопротивляется этому, говоря, что это противоречит воле Божьей, но потом быстро умолкает. Сигурд Шольц, со своей циничной ухмылкой, добавил: — Полагаете, Ватикану затыкают рот? Они и с Чехией, и с Португалией на короткой ноге. Лютеране на такое не пойдут, а католики могут согласиться. Эти слова произвели на Гинимера сильно покоробили. На его родине, на маленьком острове под названием Корсика, большинство жителей были католиками. Мать и отец не отличались особой набожностью, но обряды соблюдали и детей своих приучили к этому. Он вздохнул, чувствуя тяжесть на душе. Он знал, что должен следовать приказам, но не мог смириться с жестокостью, которая требовалась для их выполнения. В его голове звучали слова молитв, услышанных в детстве, когда мать вела его в церковь. — Даруй нам силу и мудрость, чтобы пройти через испытания и сохранить нашу веру, — прошептал он про себя. В этот момент он вспомнил свою семью, простые радости и тёплые вечера за семейным столом. В его глазах отразилась печаль, но он знал, что должен выполнить свой долг. — Хорошо, — тихо произнёс он, — я возьму тех, кого вы предложили.       Выйдя во внутренний двор, Гинимер оказался в мрачной, угнетающей атмосфере. Огромные каменные стены возвышались над ним, их узкие окна напоминали зловещие глазницы. Вдоль двора тянулся сетчатый забор, обвитый колючей проволокой, словно змеиными кольцами. За забором неспешно прохаживались каторжане, их тени скользили по земле, как призраки. Некоторые из рабочих восседали на огромных грузовых ящиках, их лица были измождены и угрюмы. Другие враждебно поглядывали на вновь прибывших с высоты, их глаза горели злобой и отчаянием. Эта зона была местом, куда попадали те, кому суждено было отправиться либо в утиль, либо в иное, не менее мрачное место. Иногда сюда на ночь запускали каторжан, чтобы они могли хоть ненадолго отдохнуть от своих тяжких трудов. За забором, в тени, стоял невысокий человек. Его взгляд был прикован к Наполеону, но он боялся подойти к забору слишком близко. Он вертел головой, словно выискивая что-то, его длинные ноги были расставлены, а колени забавно вращались. Каторжанин наклонял голову то в одну, то в другую сторону, хмуря брови и делая загадочное выражение лица. Его присутствие добавляло этому месту еще больше мрачности и таинственности. Гинимер отступил на пару шагов, не сводя взгляда с Болванки. Её безмолвный взгляд, устремлённый прямо на него, заставил его сердце замереть. Он чувствовал, как внутри нарастает тревога, смешанная с любопытством. Габи Фрайман, стоявшая рядом, ответила с уверенностью, которая мгновенно успокоила его. Её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась сила. — Абсолютно, — сказала она. — Они так реагируют на всё новое. Не бойтесь, они очень послушные. Они просто исследуют мир, как и любое живое существо. Сигурд Шольц, стоявший чуть поодаль, добавил, словно прочитав мысли Гинимера: — Пока что это просто биоматериал. Я слышал, что чехи используют остатки после производства Болванок для создания биомассы. Из этого материала можно будет строить новых людей, вставляя в них мозг. Но пока в этой массе нет разума, она ненасытна. Она будто бы пожирает топливо. Её аппетит огромен, и она никогда не насыщается. Гинимер скривил губы, выражая недовольство. Его голос звучал глухо, словно он не хотел, чтобы кто-то услышал его слова. — Ну и дрянь… Эти годы, двадцатые годы двадцатого века, не зря называли ревущими. Вся Европа была наполнена рёвом автомобилей, жужжанием самолётов и дирижаблей, гулом кораблей и авианосцев. Рёв моторов, жужжание пропеллеров, гул двигателей — всё это сливалось в единый симфонический концерт, который звучал повсюду. Особенно большие надежды возлагались на дизельное топливо. Оно казалось панацеей, решением всех проблем. Дизельные двигатели, работающие на этом топливе, были мощными и экономичными. Порой казалось, что вся Европа пропахла дизелем. Этот запах был повсюду: в воздухе, на улицах, в домах. Особенно сильно это ощущалось в авиационной отрасли. Самолёты, оснащённые дизельными двигателями, стали символом прогресса и скорости. Они взмывали в небо, оставляя за собой след из чёрного дыма, который растворялся в голубом небе. Эти машины были воплощением мощи и силы, и их рёв разносился далеко за пределы аэродромов. Арестант не сводил горящих глаз с Наполеона Гинимера, но подойти ближе не осмеливался. Когда Наполеон устремлял взор на этого странного каторжанина, тот, словно испуганный зверек, прятал глаза, словно предчувствуя недоброе. Он присел на корточки, и его взгляд беспокойно заметался по светлому небу. Наполеон находил этого каторжанина забавным, словно маленькую обезьянку из зоопарка. Тот часто вертел головой и вздрагивал, когда кто-то подходил слишком близко. — А он забавный, — произнёс Наполеон, пряча руки в глубоких карманах пальто. — И почему же он не на конвейере? Или вы решили отправить его на свалку? — последние слова он произнес зловещим тоном, словно сам собирался сжечь этого бедолагу. — Мы временно поместили его сюда, — спокойно объяснила Габи. — Он наказан за неоднократные нападения на своих товарищей по работе, — в её голосе не было ни тени страха или злобы. — Он не агрессивен, просто не ладит с некоторыми Болванками. — И почему же? — поинтересовался Наполеон. — Пока неясно, — коротко ответила Габи. Каторжанин, поднявшись с корточек, двигался медленно, словно его тело разучилось подчиняться воле. Он словно забыл, как нужно ходить: запрокинулся назад, рот приоткрылся, демонстрируя неровные зубы. Глаза его были пусты, будто он утратил связь с этим миром. Гинимер смотрел на него с холодным презрением. Этот человек казался ему теперь не живым существом, а диковинкой, экспонатом из чудовищного зверинца или цирка уродов. В Гинимере пробудилось странное желание — посмеяться, насладиться этим жалким зрелищем, которое судьба забросила сюда. — Неужели это чудо природы уже никогда не вернётся в лоно цивилизации? — произнёс Гинимер с ехидной усмешкой. Его голос сочился презрением. Каждое слово Гинимера было пропитано ядом. Он упивался своим превосходством, своей властью над этим человеком, некогда частью общества, а теперь лишь тенью самого себя. Сигурд, стоявший у забора, глубоко вздохнул и произнёс, словно обращаясь к самому себе: — Чехи над ним изрядно потешились… Голос его звучал глухо, как эхо в безмолвном пространстве, и казалось, что он говорит из какой-то далекой, неведомой дали. — Вы бы еще отверстия от пуль не видели, — продолжал он, и в его словах сквозила горечь. — Приходилось нам их воском заделывать. Наполеон усмехнулся, обнажая свои белоснежные зубы, словно наслаждаясь зрелищем. Затем он достал из кармана пальто небольшой кусочек сахара и, ловко подбросив его вверх, поймал на ладонь. — Эй, ты! Подойди-ка сюда! — окликнул он каторжанина, подзывая его к забору. — Не бойся, иди. Рабочий окинул Наполеона подозрительным взглядом и медленно, словно крадучись, пробрался к забору. Его движения были плавными, осторожными, как у зверя, ожидающего нападения. Взяв рафинад цепкими пальцами, он повернулся к Наполеону спиной. Его плечи напряглись, спина ссутулилась, а голова втянулась в тело так, что казалось, будто он хочет стать невидимым. Только Гинимер, великий химик, знал, что сахар в дизеле не растворяется. У Болванки же не было ни желудка, ни иных органов, и потому он не мог ни есть, ни пить. Следовало ожидать, что скоро его должно было стошнить. Но тут Гинимер вспомнил: у существа без желудка не бывает тошноты. И тут же усомнился: «Зачем? Что же будет с этим сахаром внутри него?» Человеком каторжника уже нельзя было назвать. Это был не человек — робот, машина, созданная для тяжкого труда. Не человек. Существо. — Дико, — пробормотал Гинимер. — Просто дико. И мозгов у него почти нет. Лучше бы бросил сахар в кофе, право. А то, гляди… На этом месте он умолк, словно вспомнив нечто важное, но тотчас отбросил эту мысль. Каторжанин стоял неподвижно, глядя в сторону. Гинимер снова посмотрел на него — тот глядел прямо перед собой с тем же пустым, отрешённым выражением лица. Не человек. Существо. Но это уже не был человек. Это было нечто, что могло бы стать человеком, но никогда не обретёт эту возможность снова. Это было существо. Внезапно каторжанин шагнул к забору, словно ведомый невидимой силой. Его мозолистые руки осторожно коснулись сетки, и в глазах мелькнула искра благодарности. Губы его дрогнули в слабой, почти детской улыбке, а по щекам скатились слёзы, но ни звука не сорвалось с уст. — Что, сахар пришёлся по вкусу? — насмешливо спросил Гинимер, его лицо озарилось ответной улыбкой. Каторжанин кивнул, понимая Наполеона, но не в силах найти слов. Химик почувствовал к нему лёгкую жалость, наблюдая за его неуклюжими движениями. Нерешительность и растерянность каторжанина вызывали у Гинимера скорее веселье, чем страх. Тот снова поднял голову, устремив взгляд в бескрайнее пустое небо. — Забавный малый… Господа смотрители, я хотел бы приобрести этого работника. Думаю, он вам больше не нужен, а мне послужит для одного полезного дела, — усмехнулся Гинимер. Его слова вызвали у 503-го внезапный прилив энергии. Каторжанин, словно очнувшись, резко подпрыгнул на месте и рванул в правую часть сектора с такой стремительностью, что его фигура почти растворилась в воздухе. — Забавный он у вас, — задумчиво пробормотал Гинимер, провожая его взглядом. — Соображает немного… Габи Фрайман и Сигурд Шольц мрачно кивнули. Ясно было, что кандидат в испытуемые нашёлся, и что жить ему осталось недолго. Гинимер сам это прекрасно понимал и твёрдо заверил в первую очередь самого себя, что к этому существу не привяжется. Каторжанина Гинимер купил за символические сто марок, а Габи Фрайман и Сигурд Шольц поделили эту сумму пополам, как прибавку к зарплате. Вальдо Асмус был откровенно шокирован, когда увидел, что ему придётся везти с собой. — Вальдо, лучше положим его в багажник, — решил Гинимер. Ни к чему было рассекречивать важный объект для военных испытаний. — Надеюсь, он и жить будет в багажнике, — проворчал Вальдо и сел за руль. Вскоре каторжанина пришлось всё равно пересадить в багажник автомобиля. Его присутствие в машине могло вызвать множество ненужных вопросов, а это было ни к чему. Он не сопротивлялся, и его глаза вновь приняли то бессмысленное выражение, которое Гинимер уже видел раньше. Всю дорогу до Берлина Гинимер размышлял об этом существе. Он был неправ, когда сказал Вальдо, что его можно спасти. Это создание скоро умрёт, и превращать его в человека было бессмысленно. Гинимер не винил себя: горячность была свойственна всем южным европейцам, они часто принимали поспешные решения. Каторжанин, к удивлению обоих хозяев, осторожно приблизился к Наполеону. Он нежно приобнял его, прижимаясь своим выбритым лицом к груди химика. Гинимер был ошеломлён таким жестом. Рабочий явно был благодарен ему за этот добрый поступок. — Вальдо, он, кажется, понимает человеческую речь! — шепнул Гинимер, глядя на 503-его с недоумением. — Значит, он не совсем лишён разума... Может быть, мне даже удастся сделать из него человека. — Да вы с ума сошли! — воскликнул Вальдо, приходя в ярость. — Он же рабочий, которому чешское правительство явно промыло мозги. Чему вы собираетесь его учить? — Успокойтесь, Вальдо, — ответил Гинимер. — Таких рабочих ещё много, найду другого для своих экспериментов. Вероятно, чешские ублюдки пытались сделать его послушной марионеткой, но он не сдался... Да и насколько я знаю, рабочие не выражают чувств и эмоций. А он понимает человеческую речь и проявляет эмоции. Значит, его можно ещё спасти, подарив ему новую жизнь. Открыв дверь своего личного автомобиля, Гинимер пригласил рабочего внутрь. Тот, к удивлению, вёл себя совершенно спокойно. Гинимер сел за руль, а Вальдо, всё ещё хмурясь, остался стоять на месте. Автомобиль тронулся с места, увозя с собой 503-его, который, казалось, обрёл новую надежду. Вальдо Асмус, человек с многолетним опытом работы в экстремальных условиях, понимал, что это задание будет не из лёгких. Но его профессиональная этика и чувство долга не оставляли ему выбора. Вальдо знал, что он должен доставить это существо в назначенное место, несмотря ни на что. Дорога предстояла долгая и трудная. Вальдо молча вёл машину, стараясь не думать о том, что находится в багажнике. Он знал, что его задача — не поддаваться эмоциям и выполнять свою работу. Гинимер, напротив, сидел на заднем сиденье, погружённый в свои мысли. Он думал о том, что ждёт их всех в будущем. Он знал, что это существо — ключ к чему-то важному, но что именно это было, он не мог понять. Так они ехали в тишине, каждый погружённый в свои мысли, пока дорога не привела их к месту назначения, к берлинскому отелю «Атлантика». Вальдо припарковал машину, и они вышли наружу. Гинимер открыл багажник и посмотрел на существо. Оно выглядело слабым и измождённым, но в его глазах горел огонь решимости. — Мы здесь, — сказал Гинимер, обращаясь к существу. — Теперь ты должен показать нам, на что способен.       Когда Гинимер вернулся в Берлин, его брат был в шоке от привезённого «приобретения». Луи Гинимер сразу предложил отвести каторжанина на полигон и провести испытания всесжигающего газа. Однако Наполеон охладил его пыл: — Обожди, нужно сообщить командованию, что испытуемый найден. К тому же, нужно согласовать сроки испытаний. — Не удивлюсь, если он будет ночевать у тебя под кроватью, — пробормотал Луи себе под нос. — Брат... — перебил его Наполеон. — Со своими нравоучениями ты прекрасно знаешь почтовый адрес, куда я советую тебе отправиться. Каторжанин проворно взобрался на деревянный стул и, присев на корточки, смерил молодого офицера недобрым взглядом. Скрестив на груди руки, он явно не желал видеть незнакомца, но пока не решался на нападение. Гинимер, дружески хлопнув его по плечу, задумался, куда пристроить новоиспечённого раба. Отправлять такого забавного слугу на полигон ему пока не хотелось. Он решил, что лучше подержит Болванку пару дней у себя, прежде чем выносить окончательный приговор. В Германии ещё было много рабочих, и, если понадобится, он не пожалеет денег на второго, чтобы испытать свой всесжигающий газ. Сидя на кровати, химик не отрывал глаз от молчаливого соседа по комнате. Тот лишь забавно качал головой и почти не моргал. — Эй, пятьсот третий! — чуть грозно обратился к нему Гинимер, демонстрируя своё главенство над вновь приобретённым рабом. — Это же твоё имя, верно? — А-а-а… Хыр… Хыр… Гр-р-р-р! — прохрипел раб, прекратив двигать головой. — Хоть говорить-то умеешь? Язык вам вроде не отрезают! — всё тем же суровым тоном продолжал Гинимер, скрестив на груди руки. — Не поверю, что ты совсем безмозглое создание. Раз способен чувствовать, то и говорить заново научишься. Пусть даже простые фразы. Забавный ты, пятьсот третий! Каторжанин тихо заворчал и вскочил со стула. На его лице появилась мрачная, нечеловеческая улыбка, от которой Луи отпрянул. Он уже был готов бежать, когда каторжанин, словно хищник, протянул к нему руку и сделал шаг вперед. Луи отскочил к центру комнаты, но раб не остановился. Он приближался с пугающей грацией, его глаза сверкали холодным огнем. Еще три шага, и между ними осталось всего два с половиной метра. Одно движение — и всё будет кончено. Но Наполеон Гинимер, с бесстрастным и суровым выражением лица, перехватил его руку. — Не так быстро, — сказал он, стиснув предплечье каторжанина. — Ты не имеешь права поднимать на меня руку. Это должно быть первым законом, который ты усвоишь. — Голос его звучал ровно, но в нем чувствовалась ледяная решимость. — Ты не человек, а раб. А я твой временный хозяин и господин. Луи, воспользовавшись моментом, подхватил края мунидра и спешно покинул комнату. Гинимер отпустил руку каторжанина и сел на кровать, чувствуя, как напряжение отпускает его. Он знал, что в случае необходимости сможет дать рабу достойный отпор. Он не собирался ни убивать, ни причинять ему серьезный вред. Просто хотел дать понять: он его видит, знает о нём всё. И если раб посмеет пойти против него... У Наполеона Гинимера не дрогнет рука. Его не остановит ни боль, которую он причиняет — её будет достаточно. Ни страх перед наказанием. А наказание, по мнению Наполеона Гинимера, — это всего лишь удар плетью. Он испытал это на себе лично, пока учился хорошим манерам, и не считал себя вправе испытывать страх перед кем бы то ни было еще. — Как тебя зовут? Назови своё имя! Я хочу запомнить его навсегда, — спросил он, глядя прямо в глаза каторжанину. — Хыр, — прохрипел тот, его голос был похож на скрежет металла. — Пятьсот третий, — повторил Гинимер, не меняя выражения лица. Каторжанин испытывал его терпение на прочность. Он посмотрел на часы и начал отсчитывать секунды, делая вид, что считает вслух: «Один! Два...» Его взгляд был прикован к каторжанину, и тот, казалось, внимательно наблюдал за ним. Это удивило Гинимера, но не испугало. Он продолжил счет, чтобы отвлечься. — А ты знаешь, что такое «ноль»? — спросил он, когда на часах оставалось семь секунд до следующего часа. Каторжанин молчал, его глаза не моргали. — А «единица»? Знаешь? Или ты только и умеешь, что считать секунды до своего освобождения? — произнес Гинимер с жестокой улыбкой. Но каторжанин по-прежнему не реагировал. Тогда Гинимер достал из кармана серебряный портсигар и, закурив сигарету, выпустил в воздух тонкую струйку дыма. Каторжанин молча наблюдал за действиями своего хозяина, Гинимера. Тот спокойно курил сигару, не обращая внимания на арестанта. Человек в полосатой робе осторожно приблизился и сел рядом с Наполеоном. Он вдыхал запах дыма, мешая учёному насладиться моментом курения. — Ну чего ты лезишь? — грубо шипел Наполеон, отталкивая каторжанина. — Отойди! Прошу тебя, отойди. Лучше изучи номер, здесь пока временно поживёшь, а там уже решим, что будем с тобой делать. Каторжанин напрягся и отодвинулся на край кровати. Номер был просторным, но рабочий не желал отходить от господина Гинимера ни на шаг, словно видел в нём спасителя, лидера и весьма неплохого человека. Гинимер же поморщился: не хотелось ему делить комнату с этим существом круглосуточно. Не хотелось бы ему получить от этого существа нож в спину. Он бросил сигару в пепельницу и встал. Каторжанин поднялся следом за ним — как-то не очень быстро, но всё же достаточно резво для человека с таким телосложением. Но его движения были неуверенными, а шаги — медленными. Наполеон не без удовольствия наблюдал за ним: он был доволен собой и своим умением управлять человеком из такого положения; это давало ему моральное право на некоторые вольности в отношениях с каторжанином. Гинимер созвонился с немецкими военными и согласовал с ними дату проведения испытаний. Только те ответили, что придётся немного подождать. Как минимум, до весны следующего года, ведь сейчас немецкому командованию было не до экспериментов. Поэтому опыты нужно было перенести на весну. Наполеон не возражал — ему было всё равно. Его больше заботила собственная жизнь, чем судьбы других людей; в конце концов он был всего лишь учёным и работал на Францию по контракту с военными властями Веймарской республики. Его интересовали только результаты работы над проектом всесжигающего газа. Его интересовали результаты, а не последствия. Так что он был готов ждать сколько угодно; главное — успеть получить необходимые сведения о воздействии газа на человека. Так что он решил отложить опыты на весну.