Хороший химик, но скверный лётчик

      Докурив свою сигарету, Гинимер медленно поднялся с кресла, чувствуя, как табачный дым растворяется в воздухе. Он собирался отправиться на обед, но оставлять безмолвного каторжанина наедине казалось ему неразумным. Это всё равно, что оставить пятилетнего ребёнка одного в пустой квартире, полной опасных и острых предметов. Гинимер опасался за свою безопасность, ведь в его арсенале было множество химикатов, а мысль запереть прислужника в ванной, как собаку, вызывала у него отвращение. Но брать его с собой тоже не хотелось. А что скажут люди? Как отреагируют на это? Он не хотел привлекать к себе лишнее внимание, но и голодать ему было не по душе. Попросить персонал принести еду в номер означало столкнуться с кучей лишних и ненужных вопросов, которые отнимут драгоценное время химика. Гинимер стоял в раздумьях, не зная, как поступить. Болванка в еде не нуждалась, но Наполеон Гинимер, который даже толком не позавтракал сегодня, испытывал острое чувство голода. Каторжанин продолжал молча перекатываться по полу, задрав ноги кверху, как малое дитя. Он бесился, становясь беззаботным и легкомысленным. Химик наблюдал за ним, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. Этот человек был его обузой, но избавиться от него не представлялось возможным. Он был заложником ситуации, вынужденный заботиться о ком-то, кто не только не приносил пользы, но и создавал дополнительные проблемы. Внезапно Гинимер принял решение. Он больше не мог позволить себе роскошь думать о чужих чувствах и желаниях. Он был Наполеоном Гинимером, человеком, который всегда добивался своего. И сейчас он должен был сделать то, что считал правильным, несмотря на все неудобства и сложности. Взяв ключи от номера, он направился к двери, бросив последний взгляд на безмолвного каторжанина. Тот продолжал лежать на полу, не обращая на него никакого внимания. Гинимер вышел из комнаты, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее. Он знал, что впереди его ждут новые испытания, но он был готов к ним. Ведь он был Наполеоном Гинимером — человеком, который всегда идёт до конца.       Идя по коридору, Гинимер ступал быстро, почти бегом, стремясь поскорее добраться до своей комнаты. В голове его роились тревожные мысли: как бы этот безмолвный каторжанин, затаившийся в номере, не добрался до его химикатов или формул газа. Он не мог позволить себе потерять их — ведь это был его единственный шанс на успех. Гинимер не хотел думать о том, на что способен этот глупец. Ему было невыносимо представить, что его раб может натворить что-то непоправимое. Второго такого идиота он бы просто не выдержал. В столовой он схватил две порции салата с морепродуктами, чашку крепкого кофе и мясную нарезку. Руки его дрожали, но он старался не показывать этого. Схватив еду, он поспешил обратно в номер, стараясь не привлекать к себе внимания. По пути он шел торопливо, но аккуратно, словно балансируя на тонкой грани между спокойствием и паникой. Сердце его билось учащенно, а мысли метались, как птицы в клетке. Он боялся, что что-то пойдет не так, что его планы рухнут в одно мгновение. Наконец, он добрался до своей комнаты. Отворив дверь, он увидел словацкого рабочего, который сидел в кресле, держа в руках свежую газету. Его бледные руки тряслись, когда он пытался прочитать статьи вслух, но слова звучали бессвязно, как набор звуков. — Что, решил просветлить свою черепушку знаниями? — насмешливо спросил Гинимер, входя в комнату. Рабочий поднял голову и посмотрел на Гинимера с недоумением. Его лицо было искажено гримасой, которая могла бы показаться улыбкой, если бы не холодный блеск в глазах. Он проговорил что-то бессвязное, что даже нельзя было разобрать. Гинимер усмехнулся, но в его усмешке не было ни капли веселья. Он знал, что этот человек никогда не поймет его истинных намерений. Он был всего лишь инструментом, пешкой в его грандиозном плане. — Ну, удачи тебе в этом, — сказал он, подходя к столу и ставя на него свою ношу. — Только не забудь, что ты здесь не для того, чтобы умничать. Словацкий рабочий ничего не ответил. Он лишь опустил голову и продолжил читать свою газету, словно пытаясь найти в ней ответы на все свои вопросы. Рабочий понимал Наполеона, но ответить ему ничего путного не смог. Он не знал слов, чтобы описать происходящее. Он был безмолвным рабом, лишённым свободы. Поджав под себя ноги, он продолжил читать вслух статьи, но его слова звучали неразборчиво. Гинимера весьма озадачили его попытки прочитать хотя бы элементарные слова. Казалось, что словак больше не сможет говорить полноценными репликами и фразами. Гинимеру пришла в голову гениальная мысль: — Слушай, а что если научить тебя простым правилам? Ну, скажем, чистить зубы или заправлять постель. Я понимаю, что тебя создали для бесконечного цикла производства мелких деталей для немецких мопедов или чего-то подобного. Но сейчас ты освобождён от каторги, и я думаю, что базовые правила обывателя земного шара тебе пойдут на пользу! Что скажешь? Каторжанин молча кивнул головой, словно соглашаясь со словами Наполеона. А затем, видимо решив продемонстрировать свою готовность к обучению и послушанию на практике — он встал с пола. С минуту он стоял перед Наполеоном, словно бы обдумывая что-то. Потом, как будто решившись на что-то решительное и окончательное — он взял из стопки газету со статьёй про новейшие достижения химической промышленности. Его взгляд упал на абзац про «насыщенный раствор бромистого кальция, используемый в качестве антисептика», и он поднял голову. Глаза каторжанина были пусты — словно бы они видели совсем другой мир. Читать он, возможно, не умел совсем. Но в его взгляде читались понимание и готовность к обучению. Он протянул газету Наполеону, словно предлагая её прочесть самому: «Мы предлагаем Вашему вниманию статью из журнала «Hanlig» о том — как на основе бромистого кальция можно получить раствор для протирания лица с антисептическим действием». Гинимер взял у него газету; он знал наизусть этот состав. — «Раствор готовится следующим образом. В стакан с водой добавляется порошок бромистого кальция — 1,5 чайные ложки на литр воды; полученная смесь взбалтывается до получения однородной массы и процеживаются через несколько слоёв марли, — внимательно прочёл Гинимер вслух. — После этого раствор процеживается через несколько слоёв марли, а затем фильтруется. Полученный таким образом концентрированный антисептический лосьон готов к применению». Он протянул газету каторжанину: — Усёк? Учти, я к тебе в гувернанты не набивался. Да и гувернант из меня, откровенно, скверный. Я очень быстро выхожу из себя и терпеть не могу повторять по несколько раз. Мой брат Луиджи тебе наглядно это подтвердит, — Гинимер кивнул на дверь. Каторжанин молча взял у него газету и положил её обратно в стопку, а затем быстро прошёл к двери, открыл её и выглянул в коридор. Потом он закрыл дверь, вернулся к дивану и сел. Некоторое время Гинимер смотрел на него — а потом спросил: — Что там? Кто-то пришёл или нет?.. А, ну да… Как же я забыл. Луиджи в это время здесь вообще не застать. А то я уж испугался… Вот что значит — привычка к дисциплине! — Гинимер рассмеялся и добавил: — У тебя она, видать, тоже есть. Рабочий молча кивнул, соглашаясь с Гинимером. Его взгляд метнулся к окну, где за стеклом виднелись серые крыши домов. Но он тут же отвернулся, словно пытаясь забыть о внешнем мире. Его глаза скользнули к книжному шкафу у кровати Гинимера. Он сделал шаг вперед, словно притянутый магнитом, и попытался открыть дверцы. Однако замочек, блестящий металлом, оказался крепким орешком. Гинимер, заметив это, резко вскочил с дивана. Его голос, обычно спокойный, прозвучал как выстрел: — Отойди от шкафа! Это опасно! Ты разобьёшь стекло и натворишь бед. Рабочий замер, словно наткнулся на невидимую стену. Он медленно обернулся, его лицо выражало смесь любопытства и тревоги. Гинимер вздохнул, его взгляд смягчился, но он всё ещё оставался настороже. — Подойди сюда, — сказал он, указывая на диван. — Я научу тебя играть в шахматы. Это просто, даже для такого, как ты. Гинимер не смог сдержать усмешку. Шахматы? Да даже не все с нормальным интеллектом и чувством ответственности их освоили. Он сам взялся за это поздно, во многом благодаря эрудированной матери. Отец же твердил: шахматы развивают стратегическое мышление, умение думать наперёд. Один шаг — и ты на десять шагов впереди. Гинимер не стал терять ни секунды и направился к шкафу, где хранился заветный ящик с шахматами. Каторжанин взглянул на Наполеона с недоверием, словно его оскорбил этот жест гения химии. Он запрыгнул на стул, присел на корточки и начал изучать шахматную доску и фигуры. Она его забавляла, но фигуры пробуждали в нём неподдельное любопытство. Больше всего заключённого привлекли три фигуры: конь, ладья и пешка. Он с наслаждением вертел их в своих цепких пальцах, словно пытаясь разгадать их тайны. Гинимер, прищурившись, просчитывал стратегию. Он поджёг сигарету и начал объяснять каторжанину правила игры, но тот слушал рассеянно, словно его мысли были далеко. — Похоже, играем без правил, — пробормотал Гинимер, делая ход пешкой. Каторжанин мгновенно среагировал, взяв пешку, и Гинимер почувствовал укол раздражения. «Даже Луиджи не играл с такой убийственной точностью», — пронеслось у него в голове. Игра началась стремительно. Каторжанин, словно хищник, выжидал момент, чтобы нанести смертельный удар. Гинимер пытался предугадать его шаги, но каждый ход каторжанина был неожиданным и точным. «Он как будто читает мои мысли», — подумал Гинимер, наблюдая за тем, как каторжанин снова и снова находит его слабые места. Партия набирала обороты, и Гинимер чувствовал, что теряет контроль. Он понимал, что если не изменит тактику, то проиграет в этой игре без правил. Пачка сигарет стремительно пустела. Каторжанин, сияя от счастья, не смог сдержать шквал эмоций и захлопал в ладоши с такой силой, что эхо разнеслось по всему залу. Его глаза горели, как звёзды на ночном небе, а сердце билось так громко, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Гинимер, поражённый стремительной партией, замер в изумлении. Его соперник, Болванка, оказался не просто мастером — это был шахматный демон, каждый ход которого был подобен удару молнии. Гинимер чувствовал, как его мозг разрывается от восхищения и бессилия. — Да тебя в прошлой жизни сам Бог шахмат за руку водил! — воскликнул Гинимер, не скрывая своего восторга. Его голос дрожал от удивления, а глаза неотрывно следили за каждым движением Болванки. Они продолжали играть в шахматы, и их схватка превратилась в настоящую битву. Гинимер с трудом загнал каторжанина в угол, но тот ловко увернулся, передвигая пешки с невероятной скоростью. — Чёрт тебя дери, приятель! — прорычал Гинимер сквозь стиснутые зубы. Захваченный азартом, он не заметил, как за окном стемнело. В этот момент в номер ворвался сам Луи Гинимер — пьяный, как всегда. Каторжанина сразу же затошнило от едкого запаха перегара, а Наполеон сурово сдвинул брови. — Ну что, брат, будешь меня спасать? С этим парнем по правилам не поиграешь. Пьяный против слабоумного — просто идеально! — ухмыльнулся Гинимер. — Играйте, господа. А я пока посплю, пока вам не пришла в голову идея, как нас обоих прикончить или выкинуть из отеля. Он развернулся и скрылся в ванной, оставив за собой лишь клубы табачного дыма.       Гинимер-младший, с ухмылкой, граничащей с откровенным хамством, нагло уселся на освободившийся стул, его рука, подрагивая от нетерпения, потянулась к чужой шахматной фигуре. Но тут каторжанин, словно очнувшись от сна, без предупреждения ударил офицера по руке. Этот внезапный, резкий жест, как удар хлыста, вызвал у Луиджи взрыв ярости. — Какого дьявола ты творишь, отродье?! — заорал Луиджи, отдёргивая руку и кипя от злости. — Совсем мозги пропил, на кого руку поднимаешь?! Я, между прочим, офицер! Уяснил?! Каторжанин, едва сдерживая гнев, выдавил сквозь зубы: — Гыргыхт… Ахт… Ахтун… Ахтунг! Луиджи, приподняв бровь и глядя на него с недоумением, переспросил: — Чего? Ты сейчас серьёзно? Ты хоть сам понял, что только что сказал?! Каторжанин, с ненавистью глядя на Луиджи из-под насупленных бровей и сжимая кулаки так сильно, что его руки стали похожи больше на железные прутья, чем на человеческие конечности, снова пробурчал что-то очень близкое к немецкому. У Луиджи на секунду появилось подозрение, что каторжанин сейчас ударит его опять — но тот только мотнул головой и отвернулся. От такого зрелища он почувствовал, как начинает трезветь. Луиджи с трудом встал и, пошатываясь от выпитого за обедом вина в голове — а может быть, именно из-за него? — пошёл к двери спальни, на ходу поправляя мундир. — Пусть мой брат с тобою разбирается… — бросил он через плечо. — Он тебя сюда притащил, пусть с тобою и возится!       Наполеон Гинимер вышел из ванной и застал своего брата в спальне в гораздо более трезвом виде. — Брат, я слышал, здесь была драка, — произнёс он сурово. — Как это понимать? — Не знаю, — ответил Луиджи. Наполеон видел брата насквозь и понимал — тот чувствовал себя разбитым и совершенно не понимал происходящего вокруг него. — Я выпил за обедом. Этот немец ударил меня по руке, и я чуть не упал со стула… — буркнул Луиджи. — А что такого? Я вообще-то офицер! Ты, может быть… ты хоть знаешь: за оскорбление офицера я могу тебя в карцер посадить на сутки! На все сто суток! — Почему именно меня? — искренне удивился Наполеон. — Ты ведь сам сказал, что я его привёл. Значит, это он тебя ударил? — Ты за него отвечаешь, вот почему! — процедил Луиджи. — Я тебе не какой-нибудь там болван… — Болвана из себя строишь ты, — заметил Наполеон. — Но если бы ты ударил меня, я ответил б тебе так же. Ты даже на офицера сейчас похож меньше всего. — Почему это? — взвился Луиджи. — А как мне надо выглядеть по твоему мнению? Я, значит… я не офицер? А кто же тогда — по-твоему?! — Ты просто пьян. Не надо было пить вино за обедом, — ответил Наполеон глухо. — Да пошёл ты в ад со своими советами! Мне и без тебя хорошо известно: если напиться до такой степени… — Луиджи устал злиться и откинулся на спинку кресла. — И то верно, — Наполеон переместился на кровать. — Орём друг на друга, как старые супруги. Ты мне только не объяснил одного: почему немец-то? — Он сказал: «Ахтунг!», то есть «Внимание!» — ответил Луиджи. — А потом он ударил меня по руке, и я чуть не упал со стула… Луиджи вскочил с кресла, его лицо, пылающее яростью, исказилось в гримасе гнева. Он ткнул пальцем в сторону рабочего, словно обвиняя его в чем-то ужасном, его голос дрожал от ненависти, смешанной с презрением. — Вот! Смотри, что этот болван творит! — кричал Луиджи, его слова эхом разносились по лаборатории, словно разрывая тишину на части. — Ну не болванка! Просто… Мегаболван какой-то! Рабочий, стоявший перед ним, казалось, был ошеломлён таким всплеском эмоций. Он опустил голову, словно пытаясь спрятаться от этого яростного взгляда, и не знал, что ответить. Возможно, он даже не понимал, в чем его обвиняют. Но Луиджи не собирался останавливаться. Его голос становился все громче, все агрессивнее, как будто он был готов разорвать этого человека на части за то, что тот не соответствовал его ожиданиям. Его ярость была подобна буре, сметающей всё на своём пути. Он не мог смириться с тем, что кто-то осмелился не оправдать его надежд. Его глаза метали молнии, а руки дрожали от напряжения. Луиджи был готов разорвать этого человека на части, стереть его в порошок за то, что тот оказался недостаточно хорош. Но даже если несчастный рабочий и произнёс слово «Ахтунг», вряд ли его можно было назвать немцем. Наполеона Гинимера часто путали с немцем из-за фамилии, созвучной с доктором Гиммлером. Как корсиканец, он очень обижался на такую путаницу. Его гордость не позволяла ему терпеть даже малейшие намёки на то, что его можно спутать с кем-то другим. — Мегаболван… — пробормотал Наполеон, задумчиво глядя на рабочего. — Ну да… В этом что-то есть, но звучит слишком оскорбительно. Он снова повернулся к рабочему. Он был в этом не так уж и виноват. Просто у Луиджи было дурное настроение — а с пьяными это часто случается, если им дать волю… Но когда рабочий поднял на него свои глаза из-под насупленных бровей— его взгляд показался Наполеону странным: словно он хотел что‑то сказать или спросить. — Нет, это действительно оскорбительно. Предлагаю переиначить… — сказал Наполеон и сделал жест рукой, словно перекидывая через плечо что-то тяжёлое. — Пусть он будет «Медолован». Как комиссар Миклован и провинция Медоле. А что, звучит неплохо. Ты согласен? — Да я бы и так согласился! — крикнул Луиджи с ещё большей яростью в голосе. — Хорошо, пусть будет Медолован, — сказал Наполеон и сел на кровать рядом с братом. Потом он снова посмотрел в сторону рабочего. — Что он ещё сказал? — Ничего. Он просто стоит и смотрит на меня, — ответил Луиджи с обидой в голосе. — Вот так, с открытым ртом. И как ему прикажешь отвечать на такие оскорбления? — Пока что он в моей власти, и я решаю, как с ним поступить, — Наполеон произнёс это с такой властностью, что его голос прозвучал как выстрел. — Он сообразителен, понимает всё с полунамёка и неплохо играет в шахматы. Я научу его основам, паре фраз, а дальше посмотрим. Тем более, у него есть язык и, кажется, мозги. — Частично? Да у него их совсем нет! — Луи вскочил с места, словно его ударило током. — Зачем ты притащил сюда этого человека? Тебе меня мало, да? — Надоело нянчиться с тобой, как с младенцем, — Наполеон бросил это с таким раздражением, что его лицо потемнело от гнева. — Учти, с меня хватит твоих выходок. Больше я это терпеть не намерен. — Ой, да ты всегда так говоришь! — Луи двинулся к своей кровати, его шаги были полны сарказма. — Не строй из себя святого, Наполеон. Мы живём только раз, в конце концов! — И то верно, брат, — подметил Наполеон. — Один раз живём, и Господь тому свидетель. Неужели ты действительно хочешь после смерти перед ним предстать пропитым до смерти? Иногда религиозный аргумент действовал на горячий нрав Луиджи, но чаще лишь разжигал пыл. Оба брата верили в Бога, но без инквизиторского фанатизма. На Корсике католические обычаи весьма ловко вплелись в местные традиции вроде кровной мести и кровного заступничества, и порою христианское милосердие вовсе не мешало корсиканцу прирезать мерзавца, обесчестившего его дочь, к примеру. В пансионах детей учили кротости и смирению, но всё это улетучивалось, стоило отцам обучить детей брать в руки ножи. — Не спорю, что ему будет не очень приятно меня таким видеть, — согласился Луиджи. — У меня действительно стойкость ни к чёрту. Я безволен, брат, безволен, как марионетка Арлекин! Винный спирт туманит мне рассудок, а низменные порывы дёргают меня за ленты... Наполеон закатил глаза. Луи иногда бросало в театральность, присущую комедиям дель-арте. — Что за угрожающий трагизм ты себе рисуешь, братец... — вздохнул Наполеон. — А эту, как ты выразился, бестию я привёз сюда временно. Весной начнутся испытания всесжигающего газа, а ему нужно где-то переждать зиму. Пока что есть время заняться ещё чем-нибудь. Меня тут заинтересовал вопрос гибрида всесжигающего газа и синильной кислоты. Мне кажется, это будет убийственно... — Какой смысл вам его учить? Всё равно весной он отправится к праотцам! — возразил Луи, с недовольством глядя на Наполеона. Наполеон усмехнулся, но ничего не ответил. Он и не планировал, что рабочий будет жить в его гостиничном номере, но это решение пришло к нему спонтанно. Медолован оказался очень сообразительным, и Гинимер мог бы сохранить ему жизнь, если бы не передумал до весны.       Медолован не просил еды и мог не спать целыми сутками. Однако каторжанина очень заинтересовали обычные предметы быта, такие как шахматы, кровать и другие вещи. Конечно, он с недоверием поглядывал на младшего брата своего хозяина, но, чтобы не гневить его, не решался вступить в драку. Постепенно каторжанин начал вполне уверенно прохаживаться по номеру, но наружу выходить ему было строжайше воспрещено. Горничным братья доплачивали за молчание и тем самым избежали странных и неприятных слухов. Наполеон всю зиму пребывал в разъездах по научным институтам Германии, и часто в качестве предмета исследования выступал сам словацкий каторжанин. К нему не относились, как к человеку — скорее, как к экспонату для исследований и наблюдений. Наполеон не думал о гуманизме — та большая война отучила людей думать о человечности, когда это было совсем неуместно. Поднимали голову фашистские режимы, и с ними нужно было бороться их же средствами. Зловещий режим в Чехии зимой наконец-то явил своё лицо — это оказался самый настоящий фашистский режим со всеми атрибутами. Изогнутый крест с обрубленными концами, более известный как свастика, не ассоциировался с фашизмом так плотно, как могли предположить члены коалиции Двуглавого Орла. Гораздо больше символов о режиме говорили его деяния, и создание Болванок было лишь одним таким деянием. Довольно скоро разведке русско-германской коалиции стало ясно, что режим очень уж напоминал марионеточный и был скорее профашистским, чем фашистским. Все его главные фигуры, от президента и премьер-министра до министров внутренних дел, были одновременно и политическими марионетками. Они не только правили страной без всяких ограничений — они даже формально числились в ней гражданами: президент был чехом по национальности; премьер-министром был чех, а министром внутренних дел — немец. Это была странная комбинация из двух разных народов с разными политическими взглядами. Но очень уж стойкое складывалось ощущение, что на самом деле все они — марионетки. И разведка дала ответ, кто же дёргал их за ленты — крупная заокеанская фашистская организация, чьего имени и названия в прессе не упоминалось. Коалиция Двуглавого Орла взяла фашистов на карандаш и начала изучать их деятельность. Вообще ситуация в мире после той большой войны радикально изменилась — стоило прогреметь красной революции в России, как в ноябре 1918-го её примеру последовала и Германия. И это был не только экономический и политический поворот, но прежде всего исторический. Если раньше в Европе царило хрупкое равновесие сил между Тройственным Союзом с одной стороны и Антантой с другой, то теперь всё изменилось. Немцы стали сильней, и союз с ними был не только выгоден для России. В первую очередь он означал избавление от угрозы новой войны — она была уже близка к своему началу. В Европе боялись газовой войны, но не знали, откуда она придёт. Социалистическая Германия твёрдо поклялась не использовать химическое оружие, но в воздухе уже витал запах грядущей войны. Сложилось так, что заокеанские фашисты прознали об изобретении всесжигающего газа и даже собирались завладеть формулами для его получения. Наполеон Гинимер собирался весной продать их русско-германской коалиции. Луиджи говорил, что так газовую войну точно удастся отложить, но лишь на короткий срок. — С твоим газом фашисты превратят нас в пепел, так что не дай им завладеть формулой, — советовал он, пока был трезвый. — Не дай им даже приблизиться к ней! Гинимер понимал, что опасность находилась даже ближе. Чешские агенты в Берлине могли быть связаны с заокеанскими фашистами и даже действовать заодно. Но он не верил, что они пойдут на такой шаг — слишком много сил и средств было немцами вложено в разработку химического оружия. Чехию просто забросают ипритом и фосгеном, если та решится на такое. Гинимер не симпатизировал коммунистам, но признавал в их идеях разумное зерно. Но и заокеанские фашисты, если они действительно были связаны с чешским режимом в Праге… В этом было что-то очень зловещее. Не зря же им понадобился такой странный знак — свастика. Этот знак использовали многие организации и партии. Но именно заокеанские фашисты стали его использовать чаще всех, и это наводило на определённые подозрения.       Гинимер внимательно следил за мировыми новостями, но каторжанина в них не посвящал. Такие сведения его мозг элементарно не обрабатывал и не запоминал — лейкотомия по португальскому методу давала знать о себе. Неспособность запоминать сильно портила Медоловану жизнь, хотя сам он об этом, быть может, и не догадывался — ему не поддавались чтение и счёт, он не овладевал бытовыми навыками, плохо владел собою, не мог ответить на телефонный звонок, открыть или закрыть дверь. Луиджи Гинимер едко шутил, что Медолован проявляет все признаки старческого слабоумия, и Наполеон не мог с ним не согласиться. — Все признаки Альцгеймера, — делал он заметки в карте. — Действия на уровне бытовых рефлексов. Руку от огня отдёргивает, как надо. Чёрт, я ни разу не медик. Поскорее бы с ним покончить. Человек с отсутствующей памятью равен полному инвалиду, он не сможет жить полноценно. — Брат, а напомни, когда ты успел вступить в евгеническое сообщество? — сострил Луи. — Примерно тогда же, когда согласился провести на этом существе опыт, — сказать о Медоловане «человек» Гинимер в силу своих близких к евгенике убеждений не мог никак. — Он даже говорить нормально не может! О каком полноценном развитии может идти речь? — возмущённо поправил усы Луиджи. Наполеон кивнул, его взгляд остановился на Медоловане, который сидел на кровати и читал книгу, найденную в номере. Каторжанину нравилось рассматривать картинки Эйфелевой башни, но текст он разобрать не мог. — Видишь, Наполеон, он просто глуп! Жалкий мусор, неспособный на элементарные вещи! Неудивительно, если он ещё и псих окажется. Тогда ему прямая дорога в печь! — Гинимер-младший говорил на повышенных тонах, указывая на нерадивого подопытного старшего брата. — И у тебя хватило ума привести его сюда? Тьфу! Полная ерунда! Наше общество их даже за людей не считает. Какие уж там поблажки? — Успокойся, брат, — ответил Наполеон с мрачным видом. — Весной всё закончится. Знаешь, иногда полезно делить людей на высших и низших. Это, так сказать, оздоравливает общество. Алкоголики, тунеядцы, смертельно больные, осуждённые к пожизненному заключению и смертной казни, любители матросского чая, как говорят в России, — начал он перечислять по пальцам. — Я бы сказал, что это человеческий балласт. Луиджи Гинимер побледнел: — Ты на кого намекаешь, разрази тебя гром? — Ты не подходишь под все пункты. А если говорить о расовом вопросе, то это я оставлю на совести месье Гальтона. Но от себя, как истинный корсиканец, добавлю: к балласту относятся и мавры. Негры, как их называют в Америке. Луиджи вскипел, его голос дрожал от ярости: — Ты не понимаешь! Эти Болванки — бездушные машины! Они годятся только на то, чтобы вкалывать без остановки, как проклятые! Они ниже всех, даже мавров, чехов и американцев! Они наши злейшие враги! — Для тебя они — пустое место, как и для меня. Но давай разберёмся без эмоций, — Наполеон спокойно посмотрел на брата, но тот стоял, не дрогнув, словно статуя. — Молчание — знак согласия, — тихо добавил он, отводя взгляд. — Ты прекрасно знаешь, как я к ним отношусь! — Луи Гинимер скрестил руки на груди, его голос звучал холодно и резко. — И не стоит тратить время на эту бесполезную болтовню! Разговор завершился в тягостной тишине. Наполеон, поглощённый своими мыслями, продолжал корпеть над формулами, стремясь усилить тепловой эффект всесжигающего газа. Его разум был охвачен стремлением к совершенству, а перед глазами витали образы будущего, где его изобретение изменит мир. Он видел, как его творение будет нести разрушение и хаос, но также и надежду на новое, лучшее будущее. Общение с братом о политике и обществе всегда оставляло чувство опустошённости. Корсика, этот край суровых традиций, где кровные связи возводились в абсолют, а законы уступали место вендеттам, словно застряла в прошлом. Здесь мавров презирали с той же яростью, с какой почитали древние обычаи. Наполеон чувствовал, как эти предрассудки разъедают его душу, словно ржавчина. Гинимер, глядя на Медолована, сидевшего в углу комнаты, ощущал холодное удовлетворение. В их вынужденном сожительстве был лишь один плюс — возможность освободиться от этого груза, как только придёт гонорар. Избавиться от Медолована, а затем и от брата, если тот окончательно выведет его из себя. Позор семьи должен быть смыт, и кровь — единственное средство для этого.