Хороший химик, но скверный лётчик

/Двадцать третье октября 1925 года, Берлин/       Рука Наполеона, сжимающая одеяло, дрогнула. Он сжал зубы и резко перевернулся на другой бок. Нога всё ещё болела, но уже не так сильно, как во время этой тревожной ночи. Всю ночь Гинимеру снились дурные сны, предвещавшие что-то недоброе. Боль в ноге была неприятной, хоть и не болезненной. За окном светило солнце, но мужчине не хотелось выходить на улицу. Тревога продолжала нарастать. «Никогда раньше со мной такого не случалось… Может быть, я схожу с ума? Разве такое возможно? — спрашивал себя Наполеон, не совсем уверенный, в здравом ли он уме. — Разве может такое привидеться на трезвую голову? Он был убит недавно, но явился ко мне вновь… Что за наваждение?» — он содрогнулся и оглядел комнату, но она была пуста. Холодная вода его порядком отрезвила, и можно было продолжать работать над снотворным. После добавления ещё пары реактивов оно перестало отдавать валерианой, но Наполеон не сомневался, что снотворный эффект в итоге никуда не делся. «Не химик, а аптекарь, право же… — думал он, поглядывая в окно. — А что делать, если сон никак не идёт? Человек нового века должен спать вдоволь, но не пересыпать, иначе у него не останется времени на великие дела. Человек нового века должен быть тренированным, как восемнадцатилетний юноша, иметь в комнате радио, посещать собрания фашистов и говорить об отравляющих газах. Я подхожу под все пункты. А Луи… Боже, он как норвежский лосось — заплывёт в очередной дом терпимости, и жди, пока нерест кончится!»       Внезапно Гинимер ощутил, как чья-то ледяная рука коснулась его плеча. Холод пронзил его, словно мертвец дотронулся до него своей ледяной хваткой. Химик резко обернулся, но никого не увидел. Страх начал подниматься из глубин его души, словно тёмная волна, поглощающая свет. — Луи! Опять твои идиотские шуточки?! — гаркнул Гинимер, словно ошпаренный. Его голос дрожал, а тело напряжённо подпрыгнуло на месте. — Я же предупреждал тебя! Но ответом ему была лишь знакомая тишина. Гинимер замер, не понимая, что происходит. Кто мог коснуться его плеча, если в комнате никого не было? Призрак? Но существуют ли они на самом деле? Может быть, это просто сквозняк? Но окно было плотно закрыто, откуда же взялся этот холод? Всё это казалось абсурдным, но в то же время пугающим. Наполеон, казалось, был на грани нервного срыва, когда вдруг заметил на стуле аккуратно сложенную полосатую робу. Гинимер медленно подошёл к стулу, его сердце колотилось, как бешеное. Он осторожно взял робу в руки, чувствуя её грубую ткань. Он не мог поверить своим глазам — это была настоящая тюремная роба. В этот момент по зеркалу начали медленно отпечатываться окровавленные следы чьих-то рук. На фоне заиграло радио, издавая странные помехи, словно кто-то пытался прорваться сквозь тишину. Гинимер почувствовал, как его дыхание участилось, а холодный пот выступил на лбу. Он знал, что что-то здесь не так, и это нечто было гораздо страшнее, чем он мог себе представить. — Ещё и радио барахлить начало, — пробормотал Гинимер, прокручивая ручку. — Отпечатки в зеркале. Всё понятно, я сплю. Хожу во сне. Сомнамбула. А вот откуда тюремная блуза, ума не приложу. Она мне явно снится. Ну снись дальше. Радио вроде бы пришло в себя и продолжило петь что-то лёгкое и несуразное, и Гинимер даже сумел настроиться на рабочий лад. Списав свой сомнамбулизм на испарения от реактивов, он открыл окно нараспашку. — Проветрить никогда не поздно, — он поджёг сигарету. Странные видения не уходили — полосатая одежда продолжала лежать на стуле, а отпечатки рук на зеркале никуда не девались. Гинимер спиртом протёр зеркало, и их как не бывало. А вот с тюремной одеждой нужно было что-то делать. Ответ нашёлся быстро: Гинимер разжёг камин, подождал, пока пламя разгорится, и бросил полосатую блузу и брюки в огонь. «Тебя сжёг, и память о тебе сожгу». Да, сомнамбулизм редко доводил до добра, и с этим немедленно нужно было кончать. Гинимер со свежими силами засел за работу над снотворным. Сигарета его дымила и чадила так, что он порою не видел, что происходит у него на столе.       Шёпот, словно холодный ветер, вдруг скользнул по затылку Гинимера, проникая в самые глубины его сознания. — Тебя сжёг, и память о тебе сожгу… — эхом повторились зловещие слова, заставляя его сердце бешено колотиться. Пламя в камине, будто испугавшись, внезапно потухло, оставив на дне лишь пепел и странные фиолетовые кристаллы, похожие на костяные минералы. Гинимер не верил своим глазам: его тюремная роба, только что сгоревшая дотла, теперь лежала на стуле, как новая. — Да что за чертовщина?! — воскликнул он, чувствуя, как по спине пробежал ледяной холодок. Это уже не было похоже на обычный приступ сомнамбулизма. Это была деменция прекокс, настоящая, безумная. Из пепла, словно из кошмарного сна, начал подниматься человек. Его обгоревшее тело, покрытое жуткими ожогами, выглядело так, будто он только что выбрался из самого ада. С трудом переставляя ноги, он направился к Гинимеру, протягивая к нему руку. — Зачем ты это сделал, Наполеон? — голос, звенящий от боли и гнева, заполнил комнату. — Зачем ты меня убил? Почему лгал мне все это время? Убил меня… — каждое слово было как удар ножом, вонзающийся в сердце Гинимера. Он отшатнулся, чувствуя, как страх парализует его. Это был не просто призрак, это было нечто гораздо более зловещее и реальное. — О Господи… — пробормотал Гинимер. — Записываю: сомнамбулизм хронический. Слуховые и зрительные галлюцинации. Боже, избави… Он сделал несколько пометок на отдельном листе и затушил сигарету о пробку колбы с широким горлом. На дне колбы плескалось что-то зелёное и вязкое. Гинимер вздохнул и вытащил из кармана носовой платок. Он тщательно вытер лоб, шею — от шеи к подбородку ползли мокрые пятна. Гинимер провёл рукой по лицу, словно снимая невидимую паутину. В комнате было тихо — только из-за двери доносилось негромкое шуршание и тихое сопение. Должно быть, соседний номер немного шумел. Гинимер положил носовой платок в карман и опять взял колбу. Силуэт человека из пепла не пропадал, а становился всё чётче — он медленно приближался. Гинимер взял колбу в руки и попытался рассмотреть её содержимое. На дне было много чего — несколько капель воды, немного пепла с пятнами сажи на нём… И что-то ещё блестело там же: крошечные кристаллы соли или кальция. — Зачем я тебя убил, спрашиваешь ты? — сказал он. И сам же ответил: — Евгеническая теория утверждает, что подобные тебе только и годятся, что на испытания новейших образцов химического оружия. Что я и делаю. Вот, смотри… Он показал колбу человеку из пепла, который продолжал приближаться. — Это яд, от которого ты умираешь в течение пяти минут. Я сам его синтезировал и испытал на тебе. Ты оказался весьма наглядным образцом, за это я тебя даже похвалю. Ты даже не успел сказать мне ничего, кроме «Я ненавижу тебя!» — и то не совсем искренне… — Это не сомнамбулизм, а крик души, крик разума! — рассмеялся обгоревший человек, крепко сжимая шею Наполеона крепкой жилистой рукой. — Ты будешь страдать за всё! И рука начала медленно сжимать его шею. Гинимер задыхался, ему перестало хватать воздуха. А обгоревший человек — безглазая мумия в лохмотьях, которые когда-то были его тюремной робой, — продолжал его душить. Гинимер мог только отчаянно набирать в свои лёгкие воздух, которого ему так не хватало. Голова закружилась, а человек из пепла продолжал зверски давить на его шею. Наполеон как мог боролся и сопротивлялся, но вскоре силы начали его покидать… В коридоре раздался топот чьих-то ботинок, а затем… *** — Он очнулся! — яростно воскликнула Летрис Грант, её голос дрожал от волнения. Она с силой прижала голову Наполеона Гинимера к своим коленям, словно удерживая его в реальности. — Сестра, скорее! Воды! Он пришёл в себя! Наполеон медленно открыл глаза, словно выныривая из густого тумана. Его взгляд был затуманенным, а голос хриплым: — Вы? Что вы здесь делаете? Пришли ограбить меня? — Что за бред вы несёте, мсье Гинимер?! — возмущённо перебила его старшая сестра Грант. Её голос был резким, как удар хлыста. — Вы едва не спалили всю гостиницу! Хорошо, что мы с сестрой оказались рядом! — Луи места себе не находит, — подхватила Летрис, её голос был полон тревоги. Наполеон приподнялся, пытаясь оглядеться. Его взгляд метнулся по комнате, но он увидел лишь стены и две сестры, склонившиеся над ним. — Где он? — хрипло спросил он, его голос дрожал. — Обманываете меня? Луи здесь нет. Как я мог спалить номер? Я же сжигал свою робу! Он указал на стул, где лежала тюремная форма. — Вот! Вот она была здесь! Разве… — он осёкся, его взгляд упал на камин. На полу перед ним лежало военное пальто его брата, наполовину опалённое и покрытое копотью. — Он бредит, бедняга, — прошептала Летрис на ухо сестре, её голос дрожал от страха. — Нет! — воскликнул Наполеон, его голос сорвался на крик. — Как это возможно? Здесь была его роба! — он судорожно облокотился о камин, его взгляд метался, не находя покоя. — Я схожу с ума… Нет, я видел его! Он был здесь! Ты сжёг меня, и я сожгу твою память… Ты сжёг меня, и память о тебе… Его голос затих, и он медленно сполз вдоль камина, его спина коснулась холодного камня. Он закрыл глаза, и его дыхание стало прерывистым. — Ты сжёг меня, и память о тебе сожгу…       Сёстры Грант переглянулись, а затем одна из них протянула Гинимеру стакан с водой. Он жадно выпил его и закрыл глаза, а когда открыл их вновь — то увидел над собой потолок своей комнаты. Над ним склонилось бледное лицо с горящими глазами: это была старшая сестра Грант. Наполеон хотел было что-то сказать ей на ухо; но вдруг он почувствовал странную боль во всём теле от затылка до пяток, как будто через всё тело прошла судорога боли или ужаса. У него произошли чёртовы галлюцинации. Гинимер почувствовал, что его охватывает слабость — и сознание померкло. Он провалился в забытьё… И, когда пришёл снова — рядом с ним уже никого не было. Но он помнил всё до мельчайших подробностей и был твёрдо уверен: это произошло не на самом деле. Это был всего лишь сон… Сон? Но если так, то какой кошмарный. Он не мог объяснить, почему его охватил страх. Но он знал — это был ужас перед неведомым и неотвратимым. И ещё он помнил, что рядом с ним была сестра Грант — но она исчезла. Значит ли это… значит? Он не мог понять этого и попытался проснуться окончательно, но не сумел. Гинимер кинулся в ванную и включил самую холодную воду. И только когда вода стала ледяная и он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание от холода — тогда у него появилась какая-то надежда на благоразумие. Чёрт подери его сотню раз, он только что едва не сжёг номер. Да что там номер — он чуть было не сжёг себя. А ведь ещё вчера вечером всё казалось таким простым и ясным, и вот на тебе… Это было так ужасно, что Гинимер не стал включать свет и выходить из ванной. Он просто закрыл глаза и стал ждать, когда пройдёт боль. Боль постепенно прошла — но не исчезла окончательно; она пульсировала где-то в затылке с такой силой, что хотелось зажать уши руками. Он открыл глаза, но вокруг было темно — и он подумал: «А что если я действительно схожу с ума?» Эта мысль заставила его вскочить на ноги. Гинимер кинулся к двери и, распахнув её настежь — выглянул в коридор. Никого не было видно: все постояльцы уже давно спали глубоким сном праведников или были заняты своими делами; но из-за дверей номера доносился шум радио с приглушённым звуком. Он подошёл к двери и прислушался. Ничего, кроме тихих голосов из соседнего номера — но они не были похожи на голоса людей… И в этот момент он увидел его! Луиджи Гинимер стоял посреди коридора, держась рукой за стену и смотрел прямо на него. Он был одет в свой любимый мундир: синий с золотом, в чёрные брюки и начищенные до блеска ботинки. — Брат… Какого дьявола? — прошептал Гинимер. Он был уверен, что видит брата во сне. Но его брат не был сном. Его лицо, хотя и было очень бледным в полумраке коридора — на самом деле пылало яростной решимостью; а глаза были полны ненависти. Он был похож на призрак, и это было самое ужасное. Гинимер попятился в комнату и запер дверь на задвижку. Он слышал, как брат подходит к двери. Но когда тот взялся за ручку — дверь была уже заперта. Наполеон слышал, как брат несколько раз дёргает ручку. Он знал, что дверь не откроется. Гинимер хотел закричать — но из горла вырвался лишь тихий стон. Он решил, что его галлюцинация была очень сильной и долгой. Он бросился на кровать, закрыл глаза и попытался успокоиться. Наполеон Гинимер кричал, как безумный, на весь номер, обхватив голову руками: — Я сплю! Это сон! Всё это сон! Ирма, раздражённо хлопнув дверью, ворвалась в комнату: — Опять эти припадки! Луи, где тебя носит?! Наполеон, дрожа под одеялом, вжался в матрас, а сёстры Грант метались по комнате, как встревоженные птицы. Летрис успокаивала его, нежно гладя по голове, а Ирма выглядывала в коридор, надеясь увидеть Луи. — Где ты был, Луи?! — рявкнула она, схватив его за воротник мундира. — Ты не видишь, что с братом?! Он уже не понимает, где реальность, а где бред! Луи, ты хоть что-нибудь сделаешь?! — Прости, Ирма, — виновато пробормотал Луи, пытаясь отдышаться. — Я бегал за льдом и лекарствами. — Скорее, Луи! Ему плохо! — воскликнула Летрис, еле сдерживая слёзы. — Успокойтесь, мсье Гинимер! Всё хорошо, слышите? Мы рядом. Луи подошёл к столу, раскладывая медикаменты: — Ты просто переутомился. Прими успокоительное, потом положим лёд на лоб. Это всё твои реактивы, брат, — добавил он, сверкнув глазами на Наполеона. Наполеон продолжал бормотать, как в бреду: — Всё нереально… Всё… Всё… Ирма схватила брата за плечи: — Луи, сделай что-нибудь! Он уже не понимает нас! Луи тяжело вздохнул, но молча начал готовить лёд. В комнате повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Наполеона.       Наполеон в бессилии откинулся на подушку. Это уже начинало походить на кошмарное медицинское состояние: он действительно уже не мог отличить реальность от иллюзии. К чёрту словака, к чёрту, к чёрту… Возможно, он действительно позабыл об отдыхе и в своём трудоголизме не заметил, как потерял чувство грани между сном и явью. Это уже было просто смешно — прежде ему было плевать на тех заключённых, на которых он испытывал газ. А теперь его сводил с ума какой-то словак со всеми признаками старческого слабоумия. — Луи… — протянул он глухо. — С ума, с ума, я схожу с ума… Луи вмиг подбежал к нему —Наполеон расслышал шум шагов, он бил ему по ушам отбойным молотом. Возможно, отель стоило покинуть на некоторое время. Возможно, стоило даже вернуться домой на Корсику, хотя бы на пару недель, освежить рассудок. Средиземноморский климат вообще располагал к улучшению здоровья, чего явно нельзя было сказать о климате послевоенной Германии. — Эй, братец, да ты явно не в себе! — рявкнул Луи, бросая на брата резкий взгляд. — На, держи валерьянку, это должно тебя успокоить. Извини, в каплях её нет, только таблетки. Так что глотай и марш в кровать! — Нет! Нет! Нет! — запротестовал Наполеон, вскакивая с места, как ошпаренный. — Он снова придёт за мной… — Да без сна ты загнёшься! — вставила Ирма, скрестив руки на груди. — И вообще, прекрати нести эту чушь! Это всё твои дурацкие фантазии, пора бы уже перестать думать о том каторжнике. Ты же сам себя изводишь! — Предлагаю организовать ночное дежурство. — неожиданно заявил Луи, прищурившись. — Днём дежурите вы по очереди, а ночью — я. Если вдруг что-то срочное, позову шофёра. — Интересно, почему ты не предложил Филиппа Лиля? — хихикнула Летрис, подмигнув. — Я боюсь… — прохрипел Наполеон, обхватив голову руками. — Даже при свете не могу уснуть… Сейчас день или ночь? В голове всё перемешалось… Боже! — дальше слова застряли у него в горле, тело начало трясти крупной дрожью.       С ним действительно стряслось что-то вроде болезни — Луиджи вызвал в отель «Атлантика» врача, и тот вынес вердикт: сильнейшее нервное перенапряжение. Боязнь сна, слуховые и зрительные галлюцинации приложились в качестве неприятного побочного эффекта. Врач прописал мощное снотворное наподобие того, что Наполеон колол себе на днях, только эффект у него предполагался даже сильнее. — Других средств современная химия пока не синтезировала, — врач печально покачал головой. — А что насчёт поездки на юг, как вы говорите, герр Гинимер… В этом есть разумное зерно. Как только встанете на ноги, езжайте на свои юга, или откуда вы там родом. Сёстры Грант тревожно переглянулись, а Луиджи даже предложил свою кандидатуру на первый укол снотворного. — Смотри, не промахнись, — сознание у Наполеона было угнетено, но острить он был всё ещё в состоянии. Сёстры Грант вышли переговорить с врачом, а Луи потянулся к несессеру. Медик из него действительно вышел неважный — укол Наполеону он поставил крайне болезненно, а на бедре теперь расплывался ноющий кровоподтёк. Луиджи старался быть заботливым братом, да только не очень прямые руки всю картину очень портили. Сам себе ставить инъекции снотворного Наполеон не рисковал — руки его сковал тремор на той же почве. Лучше уж трезвые руки брата, право же… — Ты набирайся сил и не вспоминай об этом словацком отребье… Вот увидишь, братец, пройдёт пара недель, и ты встанешь на ноги, твой разум прояснится, и мы наконец-то уедем на Корсику. Наполеон, чьи веки с каждой секундой тяжелели всё сильнее, лишь зевал в ответ. Его глаза, уставшие и потускневшие, словно погружались в бездну собственного сознания. «Медолован… Медолован… Медол…» — бормотал он, проваливаясь в сон. Внимание Луиджи было приковано к кителю, который был безжалостно уничтожен огнём. Когда Луиджи наконец обратил на него взор, было уже поздно. Ругать брата было бессмысленно. Сейчас он был не в себе. — Ну, Наполеон! Ну, хитрец! — прошипел Луиджи, хватая свой погоревший китель из камина. Его голос был полон угрозы и ярости. — За китель ты мне ещё заплатишь… Зараза. Тени в комнате сгущались, обволакивая всё вокруг мраком. В этом мраке скрывалась правда: старший брат был не просто болен, он был потерян. И Луиджи, сам того не желая, оказался втянут в эту бездну безумия.       Только через три дня странной бессонной болезни Наполеону Гинимеру стало хуже. Сильное снотворное, прописанное врачом в инъекциях, не помогало. Он просыпался в холодном поту и долго лежал, глядя на потолок. Он не мог понять, что с ним происходит. Его мучила жажда и сильная головная боль, а спать он не мог ни со светом, ни с темнотой. Он не мог даже думать, потому что мысли казались ему слишком тяжёлыми и мучительными — они текли в его воспалённом мозгу, как свинец. Он хотел пить, но как только Луиджи подавал ему воду, то чувствовал во рту металлический привкус — как будто в стакане была не вода, а кровь. Он хотел есть, но не мог даже думать о еде — мысли были слишком тяжёлыми и неприятными. Ему хотелось плакать или смеяться; он испытывал отвращение к себе самому за то чувство беспомощности перед собственной слабостью. Луиджи на время его лечения даже перестал пить и шататься по публичным домам, но Наполеон не мог на него сердиться — он чувствовал, что Луиджи просто пытается помочь ему. Инъекции сильного снотворного получались у Луиджи всё лучше — в минуты просветления Наполеон подсказывал ему, под каким углом нужно вонзать иглу и где найти безболезненную точку для инъекции. Лекарственный сон вырубал надолго, но сил не прибавлял, а наоборот, отнимал их. — Ума не приложу, что с тобою сделалось, брат, — сказал Луиджи. — Ты же раньше никогда не страдал бессонницей… Ты ведь всегда был таким бодрым и здоровым. Я думал, ты просто переутомился. Но теперь я вижу — это не так… Ты словно бы стал другим человеком. Что случилось? Наполеон отвернулся к стене. Он не хотел говорить об этом. Но он знал, что Луиджи прав — это было нечто большее и серьёзное. Чёртов каторжник сводил его с ума и лишал сна. Однажды ночью Наполеону сделалось совсем скверно. Снотворное выключило его, как перегоревшую лампочку, но ненадолго. Он очнулся от мучительной боли в груди и понял, что не может дышать. Его била дрожь, он задыхался, и в голове у него была пустота. Он понял вдруг — что-то произошло с его телом… И тогда в нём вспыхнула такая ненависть к этому чёртову каторжнику, что он не мог больше терпеть. Наполеон вскочил с кровати и подбежал к окну, которое выходило на берлинскую улицу. Чёртов словак изводил его, лишал сна, и теперь он сам должен был сделать его жизнь невыносимой. Он выглянул в окно — улица была пуста, но на противоположной стороне стоял чёрный автомобиль с тонированными стёклами. Темнота его угнетала, в ней виделся всё тот же трижды проклятый словак и тянул к нему руки, словно хотел схватить его. Наполеон не знал, как поступить — он мог бы убить этого человека прямо сейчас и покончить с мучениями навсегда; но ему казалось кощунственным убивать того самого каторжника из своего сна… Он решил подождать до утра: может быть к утру всё пройдёт само собой? Но словак не пропадал. — Уходи, — проговорил Наполеон, охрипнув горлом. — Я ничего не сделал. Оставь меня в покое, просто оставь меня в покое! Тень скользнула по стене и счезла в гостиной, и Наполеон почувствовал, что может дышать, но даже смог сделать несколько шагов по комнате. Наполеон выскочил в смежную комнату, где по обыкновению спал Луиджи. Только его нигде не было, и Наполеон не мог понять, куда тот делся. Но он знал, что тот не мог уйти далеко — иначе бы обязательно разбудил его. «Должно быть, ушёл за лекарствами, — подумал он, вспомнив слова доктора. — Тогда это многое объясняет! Я должен убить эту словацкую мразь. И тогда я смогу спокойно спать и больше никогда…» На кровати, вопреки его предположению, кто-то всё равно лежал. Наполеон подошёл к кровати, откинул одеяло — и увидел на ней того самого словака. Он был в той же одежде, что и во сне. Но на этот раз он не улыбался — его лицо было совершенно серьёзным; казалось даже странным видеть такое выражение у человека с такой внешностью… И ещё странно: словацкий каторжник выглядел так молодо! «Задушить… Задушить… Задушить…» Наполеон схватил с дивана подушку и с силой надавил на лицо словака, перекрывая кислород. Он не мог поверить, что это происходит наяву — но словацкий каторжник был мёртв. «Убить его! Задушить!» — думал он. И вдруг понял, что это невозможно: словак был мёртв уже давно и лежал на кровати с закрытыми глазами… В соседней комнате вдруг что-то упало, и Наполеон очнулся. Он убрал подушку, и с нескрываемым ужасом выругался по-корсикански. На кровати всё это время лежал Луиджи. «О Господи… Я чуть не убил своего брата!» Наполеон пощупал брату пульс — тот дышал так, как будто ничего и не случилось. Чёртов словак, будь он проклят трижды и посмертно… «Господи, — подумал Наполеон в ужасе и отчаянии от того факта, что всё это происходит наяву, — неужели я действительно убил его? Нет-нет… Это просто сон…» Он кинулся в свою комнату и принялся одеваться, только руки его плохо слушались, а пуговицы не пролезали в петли. Под пиджак он сунул все свои формулы газа и демаскирующих чернил, а с тумбы в гостиной схватил пистолет.       Отель «Атлантика» обыкновенно был открыт по ночам, ведь многие его посетители вели вечернюю жизнь и посещали бары и клубы с танцами, поэтому Гинимер легко выскользнул на улицу и поймал такси. — На аэродром, — гаркнул он, — и побыстрее! Он не мог понять, почему так спешит. Ему казалось странным то обстоятельство, что он едет в такси по ночному Берлину; но ведь это было вполне естественно, если ты хочешь убить человека во сне или наяву. Таксист сверкнул глазами в свете фар: — А зачем вам на аэродром? Вы лётчик? Наполеон сунул ему ещё десяток марок за своё молчание. Такси гнало прочь от ночного Берлина по оживлённой улице, и скоро он увидел впереди огни аэродрома. Лучшего способа побега, чем авиация, человечество пока ещё не придумало. Наполеон полагал, что не один каторжник сводит его с ума. Мания преследования его совершенно вывела из себя — в Берлине за ним охотились чешские и американские фашисты, и от них он должен был сбежать любой ценой.       Аэродром располагался за пределами Берлина, и, когда такси остановилось у ворот с надписью «Аэродром», Наполеон понял — он спасён. Он знал, как можно туда проникнуть — перелезть через кирпичный забор с колючей проволокой. И он перелез через забор. Когда Наполеон выбрался на лётное поле, изодрав себе штанину брюк о проволоку, было уже совсем темно. Он побежал через лётное поле к ангарам, и уже через несколько минут стоял у распахнутой двери ангара, где стояли два Фоккера — один с открытым капотом на боку. — Стой! Кто вы? — услышал он за спиной голос часового. — Филипп Лиль, срочный ночной вылет, — темнота скрыла фигуру и лицо Гинимера, а голос его охрип от болезни, поэтому часовой поверил. Он пропустил Наполеона в ангар, и тот побежал по бетонной дорожке к самолёту. Он не знал точно — то ли он бежит от словака в своём сне или же это словацкий каторжник гонится за ним? Фоккер оказался роскошным — пропеллер блестел как начищенный, крылья — как крылья орла, и в кабине было тепло. Гинимер переоделся в лётную тужурку, галифе и сапоги, а на голову надел шлем с кожаными отворотами. Формулы он спрятал под тужуркой и забрался в кабину. Он решительно запустил двигатель фоккера, и машина, словно выпущенная из катапульты, рванула вперёд.       Воздух, разрезанный пропеллером, бил в лицо, как ледяной душ, наполняя грудь адреналином. Ночь казалась чёрной бездной, усыпанной сверкающими бриллиантами звёзд. Но что-то гнало его вперёд, что-то, что он сам едва понимал. Куда он летел? Почему покинул Берлин? Эти вопросы, как эхо, метались в его голове. Свобода. Это слово звенело в ушах, как колокол. Свобода давала ему шанс. Шанс изменить свою судьбу, свою жизнь. Но что он выберет? Куда приведёт его этот путь? Свет или тьма? Жизнь или смерть? Всё это было за гранью его понимания, но инстинкт гнал его вперёд, как ветер гонит листья. Пролетая мимо облаков, напоминающих пушистые хлопья ваты, Гинимер почти касался их крылом. Луна, огромная и загадочная, висела в небе, словно предлагая дотянуться до неё. Но он знал, что это лишь иллюзия. Города, деревни, посёлки — всё это мелькало под ним, как в калейдоскопе. Он жадно впитывал взглядом каждый уголок, каждое здание, каждую деталь. Даже самое высокое строение казалось маленьким, словно игрушечным. Рассвет медленно, но уверенно окрашивал небо в розовые и золотые тона. Но тьма не спешила отступать. Октябрь был прохладным, но не настолько холодным, чтобы это мешало. Кожаные отвороты шлема развевались на ветру, придавая Гинимеру немного комичный вид, но он не замечал этого. Свобода. Да здравствует свобода. Она вела его вперёд, в неизвестность, в новую жизнь. И он летел, не зная, что ждёт его за горизонтом.       Гинимер разобрался с управлением самолёта почти что на ходу — благо, конструкция немецкого Фоккера не имела никаких проблем с управлением, а в кабине было достаточно места для двух человек. Возможно, у Филиппа Лиля был свой штурман, но Гинимер не знал этого наверняка. Первые минуты опьянения полётом — когда в лицо дул прохладный ветер, а внизу, в облаках и под крылом проплывали косяки птиц — сменились неясной тревогой. Гинимер не знал, что именно его тревожит — то ли перспектива лететь в одиночестве над чужой страной и неизвестностью, то ли факт угона самолёта. Радио в кабине он предусмотрительно заглушил — если вдруг его настигнут, то отвечать им по радио не имело смысла. Не успел он покинуть окраины Берлина, как вдруг расслышал жужжание пропеллера. Он понял, что это самолёт — но не мог определить его тип. Был ли это военный истребитель или просто любитель авиации как нового экстремального спорта? Гинимер не знал, что ему делать. Он попытался набрать высоту, потянув рычаг на себя. Но самолёт, летевший за ним по пятам — или это всё же был истребитель? — приблизился и оказался совсем рядом. Гинимер смутно догадывался, что его после такого прикажут сбить, но его уже было не остановить. Он ускорился, и самолёт, который он принял за истребитель — а может быть это был бомбардировщик или разведчик? — пошёл на снижение. Гинимер понял: его хотят сбить из пушки с пикирования! «Пушка… Они заряжают пушку… Зачем? А, ОНИ БУДУТ СТРЕЛЯТЬ!» Он вынул пистолет и проверил боезапас. Что ж, играть, так по-крупному! Гинимер нажал на спуск. Пуля попала в цель — самолёт, за которым он гнался и который был теперь совсем близко от него по курсу полёта; пилот закричал что-то неразборчивое, но в небе на такой высоте было слишком шумно, чтобы разобрать слова. Гинимер схватился за рычаги и ушёл влево вниз, свернул вниз и вправо, потом ещё раз влево — так что истребитель оказался у него за спиной. Гинимер не знал точно: он сбил самолёт или тот сам свалился в пике? Он не видел, что случилось с пилотом. Но он знал — если тот выжил и сейчас летит к земле или даже уже упал на неё в виде бесформенного куска металла со срезанным фюзеляжем под углом сорок пять градусов от вертикали… Он снова набрал высоту и перепроверил панель управления — радио молчало, а на приборной доске горели красные лампочки. Радары крутились медленно, обозначая спокойную обстановку. «Неужели оторвался… Действительно сплю, обычно так не бывает!»       Наполеон Гинимер, словно в бреду, сидел за штурвалом Фоккера, который стремительно уносил его прочь от Германии. В глазах всё ещё стоял туман, но сознание уже начало проясняться. Облака призрачными тенями скользили мимо, а свежий ветер бил в лицо, заставляя его щуриться. Он чувствовал, как самолёт дрожит под его руками, но не было ни страха, ни сомнений. Всё шло по плану. Впереди показались смутные очертания — деревянные избы, как будто из другого мира. «Неужели я уже за пределами Европы?» — пронеслось в голове, но мысль растворилась в гуле ветра. Но что-то было не так. Мотор начал барахлить, издавая странные, хрипящие звуки. Гинимер почувствовал, как сердце забилось быстрее. Это было не просто плохо — это было опасно. Он не был лётчиком, не знал, что делать в таких ситуациях. Но отступать было некуда. Пропеллер начал замедляться, словно уставший зверь, а потом и вовсе остановился. На панели вспыхнули все красные лампочки, как будто крича: «Беда! Беда!» Наполеон сжал штурвал до боли в пальцах, но самолёт продолжал лететь, хотя и с трудом. «Только не сейчас!» — пронеслось в его голове. Он был готов к любым испытаниям, но не к этому. В этот момент он понял, что его гениальный ум и безумная решимость могут подвести его. «Что за проклятый самолёт? Что за проклятая жизнь?» — прошептал он, стиснув зубы. Но тут же взял себя в руки. Он Наполеон Гинимер, и он не сдаётся. Пусть этот Фоккер летит, пусть мотор хрипит, пусть весь мир против него. Он справится. Он должен справиться.       А самолёт продолжал снижаться. Гинимер теперь явственно видел по правую руку от себя очертания берегов Балтики. Если так, то недалеко должен быть Санкт-Петербург или же Ленинград. «Я пересёк советскую границу? Что это значит?» — подумал Гинимер и почувствовал, как его сердце начинает бешено колотиться. Но в следующую секунду он вспомнил, что на самом деле никакой границы нет — есть только граница его сознания. А значит и вся остальная реальность не более реальна, чем сон или галлюцинация… Он даже начал подозревать себя самого: «А ведь я действительно сплю! И всё происходящее — только сон… Но почему тогда так болит голова?» Гинимер попытался выровняться, только двигатель в ответ глухо закашлялся чёрным дизельным дымом, и самолёт резко пошёл вниз. Гинимер понял, что не может больше управлять самолётом — он потерял контроль над своим телом… Он хотел крикнуть: «Помогите! Спасите!» Но вместо этого изо рта его вырвалось лишь какое-то невнятное бульканье; глаза вылезли из орбит от ужаса перед надвигающейся смертью или даже чем похуже в этой жизни, а потом всё закончилось… Он летел вниз, пока не ударился о землю и от удара потерял сознание. «Или сон, это сон, и сейчас я проснусь! Или я умер?» — подумал Гинимер. Всё тело адски болело, ночное небо перед глазами перевернулось вверх тормашками, и в ушах стоял гул. Гинимер с трудом поднял голову — вокруг была глухая тёмная ночь, лишь изредка прорезанная яркими звёздами; по небу плыли редкие облака. Но ночь уже отступала, вверху розовела заря. Он смог понять, что происходит — его наполовину выбросило из кабины, и он свисал из неё вниз головой. Шлем на нём крепко держался, и Гинимер понял, что его не убило. Но самолёт он угробил, так или иначе. Нестерпимо пахло дизелем, и в голове гудело. «Господи, — подумал Гинимер с ужасом, — это же я сам, только сплю… А самолёт мой разбился…» Он попытался пошевелиться, но не сумел. Губы как спаяло, а во рту чувствовался вкус крови. Он не мог ни закричать, ни позвать на помощь. Он не понимал, как это случилось — он ведь был так спокоен перед полётом. Но сейчас было ясно одно: самолёт разбился, и его самого тоже разбило вдребезги.