Хороший химик, но скверный лётчик

      По извилистой просёлочной дороге, словно призрак, мчалась деревянная повозка. Её вёл мощный чёрный жеребец, чьи копыта с громким хрустом вгрызались в землю, вздымая фонтаны пыли и оставляя за собой клубы густого дыма. Повозка, как дикий зверь, раскачивалась из стороны в сторону с оглушительным треском и грохотом. Внутри, на ворохе сена, сидели трое: двое молодых парней, один из которых управлял повозкой, и красивая девица в пыльно-красной косынке. Один сидел на коленях, крепко держась за ремни, несмотря на тряску. Другой с беспокойством поглядывал на него, поправляя свой картуз. — Антип, братец, ну хватит уже на коленях сидеть! — крикнул он, стараясь перекричать шум ветра и грохот колёс. — Смотри, выпадешь с телеги на первом же камне, и будет потеха! Антип лишь холодно усмехнулся, взмахнув ремнями, и ответил: — Так обзор лучше, Матвей. Но, Будён! Но! — Ну ты и упрямый! — Матвей был поражён его бесстрашием, хотя и знал, что Антип всегда был таким. — И зачем нам вообще в такую рань тащиться в соседнее село за этой промышленностью? — Промышленность у нас в колхозе… — внезапно заговорила девушка в косынке. — Да её столько, что просто ужас! А они нам ещё своего зерна дают! Матвей закатил глаза, но не успел ничего ответить — повозка резко накренилась, и все трое едва удержались на месте. Антип лишь крепче сжал ремни, а девушка звонко рассмеялась, словно это была её любимая игра. Дорога впереди петляла, как змея, и повозка неслась всё быстрее, оставляя за собой шлейф пыли и грохота. Впереди их ждал долгий и захватывающий путь, полный приключений и неожиданностей. — Оно и немудрено… Твоими стараниями всех мышей потравили, — улыбнулся Антип. — Кто у нас инструктор по борьбе с вредителями сельского хозяйства? А? Наташ? Сестрёнка? Девица в юбке поправила пыльно-красную косынку, закрывавшую от осенней прохлады её коротко стриженую кудрявую голову. — Я, Антип Иваныч… Мышей потравили и дома, и в соседних сёлах, так теперь можно и благодарность взять. В прошлый раз нас угостили славной грибной запеканкой, в этот раз, думаю, тоже не оставят без угощения. — А что, я не против. С чего бы? Только ты уж сама с ними договаривайся… Помню я, толкнула ты речь про борьбу с врагами. Газовая война, империалисты… Ещё газету читала. — Там, где про корсиканского химика? — переспросила Наталья Ивановна. — А про него теперь и не слышно вовсе. Матвей, ну ты же помнишь? — А про кого слышно? — спросил Матвей Иванович. Наталья Ивановна засмеялась. Антип Иванович тоже засмеялся и хлопнул себя по колену ладонью; это у него означало высшую степень одобрения сказанного Натальей Ивановной или её идейного превосходства над ним. — Про этого… Как его? Бальмонда. Старый хрыч, а всё ещё что-то у себя колдует! — Матвей Иванович рассмеялся. — Ну, про это мы давно слыхали… А вот ты скажи мне: как он так ловко с бомбами-то управляется? И ведь даже не боится ничего! Мы тут чуть было в атаку на него все вместе идти собрались… Вот только кто ж нас пропустит теперь? Матвей Иванович посмотрел куда-то вдаль поверх головы Антипа Ивановича и спросил со вздохом: — Слушай, братец… А будь газовая война, ты б пошёл? — Конечно, все пойдём, — ответил Антип Иванович, — хоть сейчас. Мы ж народ закалённый… — Как-то рискованно… — произнесла Наталья Ивановна, с тревогой глядя на пасмурное небо. — Вдруг наш враг окажется сильнее, что тогда будем делать? — Америка? Сильнее? Не смеши, Наташ! — с улыбкой ответил Матвей. — Они могут только скупать всё, больше ничего не могут! Чёртовы буржуи… — Капиталисты хреновы! — выругался Антип. — Ни себе, ни людям! Им лишь бы свои ценности посеять! Развращают народ и не краснеют. — Думаете, проклятая вражина пойдёт на нас войной? — с опаской озираясь по сторонам, прошептал Матвей. — На нас нападёт? Ох… Что будет? — Да понятно что! — ответил старший, потянув поводья с ремнём на себя. — Хаос, разруха… Тотальный геноцид хотят устроить, а всё из-за денег! — Честному человеку в новом-то веке и жить свободно нельзя? — возмутился Матвей, показывая свою ненависть к этим забугорным собакам. — Простите, а у нас что, на дворе средние века? — Средние или нет, а за светлое будущее бороться надо! Иначе мы все поляжем под толстым слоем хаоса, безработицы и высоких налогов! — произнёс Антип, после чего немного сбавил скорость. — Мы должны думать про будущее своих детей, внуков…       Только стоило телеге начать приближаться к деревне, как Наталья Ивановна разглядела в поле что-то странное, чёрное. Это нечто походило на сваленную груду металлолома, и от неё исходил чёрный дым с сильным запахом гари и прогорклого топлива. Это была какая-то машина, но Наталья Ивановна не могла понять — что это такое и откуда она взялась в поле на рассвете. Её братья Матвей и Антип тоже заметили странную груду металла и приструнили лошадь. Телега остановилась. Матвей и Антип соскочили с неё, подошли к груде металлолома — это была полуразвалившаяся машина. Более того, это был разбившийся вдребезги самолёт, который, видимо, упал в поле совсем недавно. Матвей и Антип стали внимательно изучать его — они не могли понять причину случившегося: то ли самолёт попал под обстрел зенитных орудий на взлёте или при посадке, то ли ещё что. А может быть, он был сбит ракетой с земли? — Знаю я, что это за модель, — сказал Матвей. — Это Фоккер. Немецкий. Разбит в мясо, но опознать можно. По крыльям, по бокам. А вон и пилот лежит, в кабине… Наталья Ивановна, прикрыв лицо рукавом и стараясь не дышать горелым топливом, обошла вокруг груды металлолома, бывшей некогда немецким самолётом. — Должно быть, вражеский лазутчик, — пробормотала она. — Хотя кто знает. Говорят, что с Германией мы в крепком содружестве, только кажется мне, что это ненадолго. И вот как только мы в этом содружестве, так сразу и… — А чего это он на нас упал? — спросил Антип. — Может быть, из зенитки по нему ударили, — предположил Матвей. Наталья Ивановна вдруг заметила, что из смятой кабины наполовину, вниз головой свешивался лётчик в серо-зелёной тужурке и с оцарапанным лицом. Неясно было, жив он или мёртв. Рука его плетью лежала на краю борта, и с ладони стекала кровь. Глаза его, серые и почти бесцветные, смотрели на Наталью Ивановну без осмысления, прожигая насквозь. Рот был приоткрыт, губы окровавились. — Только был бы жив, — проговорила Наталья Ивановна, немея горлом от увиденного. Антип осторожно присел на корточки и, затаив дыхание, приложил пальцы к шее лётчика. Пульс был слабый, но всё же был. Он с облегчением выдохнул: — Жив! — Но что он здесь делает? — настороженно пробормотал Матвей, разглядывая незнакомца. — Может, это шпион? Антип нахмурился, глядя на встревоженное лицо брата. — Ты уверен? — А ты знаешь, какие у нас сейчас отношения с чехами и американцами? — прошипел Матвей, прищурившись. — Они могли подослать его к нам! — Может, ты и прав… — задумчиво протянула Наташа, всплеснув руками. — Сейчас такое время, что никому нельзя верить, даже своим. Вдруг это действительно шпион? Лётчика попытались вытащить из кабины. Он был жив, но казался контуженным — из его рта текла кровь, зрачки неподвижно глядели в одну точку, но он не мог пошевелиться. Ноги ему зажало смятой в комок обшивкой. Он не издавал ни звука, и когда его пытались вытащить из кабины — только дёргался в конвульсиях да пытался что-то сказать или крикнуть сквозь зубы. Антип и Матвей Ивановичи с трудом сумели высвободить его, и он, словно бы очнувшись от гипноза мёртвой кабины, но всё ещё не приходя в себя окончательно после шока — вдруг заорал от ужаса. В его голосе было столько отчаяния, что никто даже не подумал о том, чтобы помочь ему встать на ноги. Антип покрепче перехватил лётчика поперёк рёбер, чтобы тот не смог вырваться — но лётчик всё равно дёргался в его руках. — Лучше пересмотреть, чем недосмотреть, — вдруг проговорила Наталья Ивановна и вынула из-за пояска юбки револьвер системы Нагана. — Стрелять будем? — Да, погоди, сестрица, — ответил Матвей Иванович, но тоже свой револьвер вынул. — Сначала надо понять, кто он. А то ведь и правда поубиваем людей ни за что… Вот что: отведём его в нашу милицию, а там его ж переправят куда надо. И помощь окажут, и расспросят, кто и откуда. Наташа, ты ж у нас сестра милосердия, оцени-ка состояние пострадавшего… Наталья Ивановна помогла братьям уложить лётчика в телегу, на солому, и скрутила ему верёвкой ноги. «На всякий случай, — подумала она, оглядывая его пристальным взглядом тёмных глаз. — Мало ли что…» Они сели в телегу и поехали дальше. Лётчик не приходил в себя, но не стонал: видно было только его вздрагивающую грудь да судорожно двигавшиеся пальцы рук. Наталья Ивановна поняла, что помощь медиков ему однозначно нужна, но не в милиции, а где-то рядом. «Может быть, даже у нас дома…» Кровь изо рта указывала на сильный ушиб внутренностей, а лицо его было покрыто ссадинами и кровоподтёками. Антип и Матвей Ивановичи ехали молча, а лётчик молчал ещё больше — только вздрагивал. Наталья Ивановна держала у его виска ствол Нагана, и он уже перестал дёргаться. «Дурачок, — подумала она про него с жалостью. — Ну что ты мог сделать? Даже если бы я захотела тебя убить… Не смеши…» Телега мчалась с головокружительной скоростью, подпрыгивая на ухабах. Антип, крепко сжимая поводья, безжалостно хлестал жеребца хлыстом, который когда-то принадлежал их дедушке — старому конюху, знавшему толк в лошадях. Ветер свистел в ушах, а холодный воздух резал лицо, но троица агрономов не замечала ничего, кроме одной мысли: каждая секунда на счету. — В Парголово? — прокричала Наташа, стараясь перекрыть грохот копыт и свист ветра. — Да, в Парголово! — ответил Матвей, поправляя козырёк картуза. — В Андреевку заедем позже. Планы изменились. Доложу председателю, как вернёмся. — Но! Но! Давай быстрее! — Антип снова хлестнул коня, подгоняя его. — Как думаете, не сдохнет? — Должно быть, выкарабкается, — ответил Матвей. — Раны не смертельные, но состояние тяжёлое. Внутреннее кровотечение маловероятно, скорее всего, травмы средней тяжести. Жить будет. — Если довезём! — Антип рассмеялся, но его глаза оставались серьёзными. Ветер гнал пыль по дороге, а деревья сливались в сплошную зелёную стену. Наталья Ивановна крепко держалась за поручни, чувствуя, как холодный воздух обжигает лицо. Вскоре впереди показались избы с соломенными крышами, кирпичные трубы и деревянные заборы. Жители деревеньки замерли, наблюдая за странной процессией. Старухи крестились, мужчины недоумённо переглядывались, а дети испуганно прятались за матерями. — Ой, везли кого-то! — вскрикнула Евдокия Филипповна, прижав руки к груди. — Раненого, точно! — Куда это они? — баба Матрёна прищурилась, глядя вслед телеге. — Их ведь в Андреевку отправили! Что они вернулись? — Тебе какое дело, Мотя? — дед Архип вышел на улицу, опираясь на трость. — Может, у ребят беда какая-то. Всякое бывает. Не лезь не в своё дело!       Телега остановилась у высокого двухэтажного дома — до революции это был дом небогатого купца, а теперь там устроили больницу. Антип и Матвей подняли лётчика, перехватив под коленями и плечами, и вытащили из телеги. Наталья Ивановна кинулась внутрь дома, чтобы позвать врача. Тот вышел немедленно, а вместе с ним двое санитаров с носилками. Разбитого лётчика без лишних расспросов привязали к носилкам и унесли, и Наталья Ивановна смогла вздохнуть спокойно. Председателю сельсовета, товарищу Титовичу, объяснили всё как на духу — ехали в Андреевку, как поручено, да только увидели разбитый немецкий самолёт. Из кабины, мол, наполовину выкинуло лётчика — сильно пострадавшего, но ещё живого. Вот и пришлось возвращаться. — Немецкий лётчик разбился, значит, — поскрёб подбородок товарищ Титович. — Секунду, товарищи… Он позвонил в отделение парголовской милиции и сообщил о произошедшем. В отделении распорядились так: сначала подлечить, а потом вопросы задавать. Наталья Ивановна тоже думала именно так, поэтому не возражала. — А в Андреевку, товарищи, заедете тогда завтра, — проговорил товарищ Титович, положив трубку. — Товарищ председатель, что нам делать? Идти домой или вперёд? — нетерпеливо воскликнул Матвей, разведя руки в стороны. — Мы готовы выдвигаться в Андреевку хоть сейчас! — Елисеев, раз сказали «завтра», значит, завтра! — холодно отрезал председатель, пряча взгляд в пол. — Тем более у вас там что-то не срослось, а вы думаете о чём-то постороннем. Ты, конечно, парень толковый, но иногда слишком прямолинеен... Не обижайся. — Матвей в бабушку Ульяну пошёл, — вмешался Антип, приобняв брата левой рукой. — Боевая она у нас была, вот и внук весь в неё... — Товарищ председатель, куда нам теперь? — дрожащим от волнения голосом спросила Наталья Ивановна. — В госпиталь или в поле? Работы, наверное, куча... Если завтра в Андреевку, то скажите, куда сейчас? Времени-то до вечера ещё вагон! — Ты, как бывшая сестра милосердия, иди в больницу, проверь там. А вы, товарищи агрономы, — товарищ Титович указал на братьев, — в поле! Давайте-давайте, не задерживайтесь!       Наталья Ивановна направилась обратно к больнице. Там её давно знали как бывшую медсестру и иногда брали на подработку, если кто-то из сестёр заболевал. Её пропустили на второй этаж, к одиночным палатам. Разбитого лётчика, лежавшего на койке, уже осматривал врач, устроившись за холщовой ширмой. Наталья Ивановна увидела на тумбе снятые шлем, тужурку, галифе и рубашку. Около койки аккуратной парой стояли сапоги. За ширмой виднелись лишь неясные силуэты. — А, товарищ Елисеева? — выглянул врач из-за ширмы. — А мне как раз ваша помощь понадобится немного. Пострадавший сильно ушиб печень и левое плечо, правая рука сломана, сосуд повреждён. — Поэтому кровь на руке была… — прошептала Наталья Ивановна. — Он ещё и немой, к тому же, — проговорил врач, записывая что-то в медкарту. — Имени не назвал, вообще ничего не сказал. Стонал и плакал, разве что, пока гипс накладывали. Вы тут с ним посидите, а я метнусь до отделения милиции, спрошу, как в медкарте его записать, а то что же это — человек и без документа… Врач вышел из палаты, и Наталья Ивановна села рядом с койкой. Внимание её тут же привлекла стопка смятых бумаг поверх одежды лётчика. Интереса ради Наталья Ивановна развернула один из листов. Бумаги оказались исписаны сложными химическими формулами, на них было очень много пометок красным и синим карандашом. «Химичит… Не зря говорят, что самое шикарное сегодня — это химия». — Прошу вас... — выдохнул лётчик, едва слышно, с трудом ворочая пересохшими губами. Его голос дрожал, прерываясь хриплым кашлем. Он с трудом выговаривал слова, каждое из которых давалось ему с мучительным усилием. — Прошу вас, не трогайте... мои бумаги... Наталья Ивановна, вздрогнув, отложила бумаги и стремительно подошла к нему. В её глазах мелькнуло удивление, но она быстро взяла себя в руки. — О! Заговорил! — воскликнула она, её голос звучал чуть теплее, но всё ещё с нотками холодка. Лётчик, словно заворожённый, смотрел на неё, его глаза горели лихорадочным блеском. — Ангел... — прошептал он, его голос дрожал, как натянутая струна. — О, ангел... Сколько живу, но никогда не встречал таких, как вы... Он закашлялся, и из его груди вырвался мучительный хрип. — Вам нельзя говорить, — холодно произнесла Наталья Ивановна, её голос звучал как сталь. Она села рядом с ним, её движения были чёткими и уверенными. — У вас серьёзные травмы и контузия. Молчите и соблюдайте постельный режим. Я займусь вашими ранами. Она говорила это монотонно, но в её голосе звучала решимость. Она не понимала, почему он назвал её ангелом, но знала, что должна помочь ему. Её взгляд был сосредоточен, а руки уже знали, что делать. Встав с койки, она направилась к металлическому столику, который стоял в углу комнаты. На нём лежали скальпели, зажимы, пинцеты и шприцы — всё, что нужно для первой помощи. Наталья Ивановна переменила успевшую окровавиться повязку на ушибленном плече пострадавшего, но лезть под гипс и повязку на туловище не стала. Для этого уже требовался врач, а она могла усугубить перелом. — Пока что это всё, что я могу сделать, — проговорила Наталья Ивановна, убирая бинты и спирт. — Боюсь, вас придётся везти в город. Тут вам нужную помощь не окажут. Незнакомец опустился на подушку и прикрыл глаза. Лицо у него выглядело измождённым, и Наталья Ивановна даже не смогла определить, сколько ему лет. В волосах его, угольно-чёрных, по линии лба обширно серебрилось что-то старческое, вокруг глаз устрашающе чернели тени. В голосе незнакомца, грубоватом и охриплом, Наталья Ивановна сумела расслышать странный говорок, из чего предположила — в самом деле, иностранец. Но не немец — те говорили отрывисто, буквально рычали и глотали гласные. Говор незнакомца же не имел ни того, ни другого. В нём слышалось скорее что-то южное. — Ждите врача, — Наталья Ивановна уже собралась уходить. — Как только встанете на ноги, я поговорю по поводу перевозки вас в город. — Зачем в город? — настороженно спросил раненый, сверкнув серебристыми глазами и пристально глядя на Наталью Ивановну. Она замерла на пороге, её голос прозвучал резко и холодно: — Я уже говорила: здесь вам не помогут! Возможно, вас перевезут в Ленинград. Всего полчаса — и вы в большом городе, где опытные врачи и современные условия. Стерильность, чистота… Зачем я вам это объясняю? Вы сами всё увидите! — и, не дав ему ответить, она стремительно скрылась в лабиринте коридоров больницы.       Так вскоре и сделали, едва лётчик встал на ноги, а случилось это через две недели — братья Елисеевы на той же телеге повезли его в Петербург, то есть в Ленинград. Прежде Наталья Ивановна продолжала его навещать, но особого сентиментализма, присущего сёстрам милосердия, не проявляла. Лётчик оказался крепким человеком и на поправку шёл быстро. Только им овладело странное упрямство — он никак не желал назвать своего имени и звания, вдобавок, боялся спать и требовал сильного снотворного, которого в Парголово не нашлось. «Ох уж эта заграничная богемная привычка к Балтийскому чаю,» — возмущалась Наталья Ивановна. Через две недели после катастрофы с немецким самолётом Наталья Ивановна через дежурного отделения милиции связалась с ленинградской чрезвычайкой и сообщила, что в Парголово разбился вражеский самолёт, а сам лётчик уже в городе. В ОГПУ ответили, что допрашивать будут сейчас же, если лётчик способен передвигаться самостоятельно, а после допроса сразу же перевезут в больницу. Здание ОГПУ на Гороховой улице высилось несколькими этажами посреди рядов рабочих квартир. Лётчика под руки вытащили из телеги. Ноги у него не пострадали, но рука оставалась в гипсе. Одет он был теперь в советское платье — сапоги, галифе, тёмную косоворотку и чёрный картуз. Странные химические записи он изо всех сил прижимал к себе здоровой рукой. — Вот сейчас и узнаем, кто ты таков и на кого работаешь… — буркнул Матвей Иванович. — Советую не упрямиться, а то ишь… Вражина, — поддакнула Наталья Ивановна. — Я всё понял, господа, — произнёс лётчик, медленно шагая между Натальей Ивановной и её суровым братом Матвеем. — Спасибо вам за то, что не оставили меня тогда. — Не пытайся нас обмануть, — грубо оборвал Матвей, толкая лётчика вперёд. — Не притворяйся, что ты на нашей стороне. Если окажешься шпионом, мы без промедления сдадим тебя трибуналу. С нами шутки плохи. — Особенно сейчас, когда мир на грани, — добавила Наталья Ивановна, подозрительно глядя на лётчика. — Кто знает, на кого ты работаешь? Может, ты чешский агент? Хочешь выведать всё здесь, чтобы потом передать координаты военных баз своему правительству? — Мадам, это нелепо… Я не чех, — мягко возразил лётчик. — Вы когда-нибудь слышали чешскую речь? Моя звучит мягче и спокойнее, а у чехов — более грубо и резко. Наталья Ивановна отмахнулась: — Как знаешь… Это сейчас товарищам из чрезвычайки докажешь — чех ты или не чех. Чекисты, по природе своей службы, не задавая лишних вопросов, отблагодарили Наталью, Матвея и Антипа Ивановичей за доставку возможного вражеского агента и увели лётчика в комнату для допросов. Бумаги с формулами у него изъяли и отправили на экспертизу. — Так, а нам теперь что? — спросил Антип Иванович. — Домой, в деревню, — ответила Наталья Ивановна. — Все эти две недели он оказывал мне настойчивые знаки внимания. Мне стоило больших нервов его игнорировать. Понимаю, болезнь Флоренции Найтингель, больной может испытывать чувства к сестре милосердия, но насколько показала жизнь, чувства эти проходят по мере прекращения лечения. — О да, да… — поддакнул Матвей Иванович. — Я так в Гражданскую же тоже в сестру милосердия влюбился, да только не встречались мы с нею больше. Меня перевели в другой полк, а там уж и не до любви стало. Родину защищать надо, а любовь приложится приятным подарком. Погрузившись на телегу, троица агрономов отправились обратно в Парголово. *** Лётчика втолкнули в небольшую, но душную комнату для допросов. В помещении царила зловещая тишина, нарушаемая лишь жужжанием старой настольной лампы. В центре комнаты стоял деревянный стол, а напротив него — три фигуры в форме ОГПУ. Четвёртый, главный, сидел во главе стола, словно судья на процессе. Майор, высокий мужчина с грубыми чертами лица, пристально смотрел на лётчика. Его левый глаз скрывала чёрная повязка, а на шее, как старый шрам, выделялся глубокий рубец. Взгляд майора был тяжёлым, почти презрительным, как будто он смотрел на назойливое насекомое. — Вы утверждаете, что вас нашли в кабине разбитого Фоккера, недалеко от деревни Парголово? — спросил майор ледяным тоном, не сводя глаз с лётчика. — Так точно, ваше сиятельство! — ответил лётчик, стараясь говорить уверенно, но его голос дрожал. Он попытался встретиться взглядом с майором, но тот смотрел на него сверху вниз, словно на жалкого червяка. — Какова цель вашего пребывания в деревне? — продолжил майор, открывая записную книжку и беря в руки перьевую ручку. — Вы потерпели крушение или это был несчастный случай? Вы немец, верно? Лётчик почувствовал, как сердце забилось быстрее. Он понимал, что каждое слово может стать роковым. Другой сотрудник ОГПУ покривился: — Оно и видно, что буржуй. Сиятельства да господа. Радует, что по-русски говорит сносно. Запомните, здесь больше нет никаких господ и сиятельств. Только товарищи. Так что… Лётчик потупил взгляд. После лечения он никак не мог вспомнить, как здесь оказался и что послужило мотивом. Он помнил, кто он такой, чем занимался, кем были его родные, но события того дня перед двумя неделями больничных будней для него покрылись слоем тумана. «Я не помню… Возможно, отбило память, когда головой о борт стукнулся. Возможно, оно и к лучшему». — Нет, не лётчик, товарищ майор, — ответил он негромко. — Я не знаю России, не знаю, как я попал сюда, но позвольте мне сказать: я не желаю вам зла. Более того, я даже работаю на Германию в вопросе боевой химии. — На наших товарищей по коалиции? — переспросил майор ОГПУ и тут же будто бы потеплел. — Похвально, похвально. Ваши бумаги вам вернут. Там у вас действительно формулы химического оружия. Значит, химик… Ну и ну, кого только к нам не заносит. — Откуда вы взялись в России, товарищ химик? На немецком Фоккере, который явно не ваш! — резко спросил рыжий чекист с пронизывающим взглядом. — Вы что-то скрываете! — Ваш Фоккер? — майор прищурился, разглядывая лётчика. — Признаться, не мой… — тот нервно огляделся. — Я его угнал. Но, увы, не помню, как это произошло. Вы можете считать меня лжецом, товарищ майор. Возможно, я пытаюсь оправдаться. Но клянусь, я действительно ничего не помню! — Вот нынче химики пошли, летают похлеще планеристов, — фыркнул майор ОГПУ. — Ладно, амнезия — штука временная. Рыжий чекист достал газету: — Кстати, тут у меня номерок «Комсомолки»… Новости из Европы: «Корсиканский инженер-химик Наполеон Гинимер изобрёл новый газ, сжигающий всё живое. Опыты производились на приговорённых к смерти заключённых». Лётчик почувствовал, как внутри него что-то оборвалось, и это была явно не повязка на руке. Его хватились, его узнали. Тут он начал лихорадочно, как в простуде, соображать: «Если я сознаюсь, ареста за угон самолёта мне не избежать. Меня арестуют и отсекут все дальнейшие дороги. Нет, Леоне, коль уж начал играть в авантюриста, то играй до конца. Прикинусь ветошью, лучше промолчу. А если что… Останусь тут. Мне просто нужно время, хоть немного времени. Не в больнице, не в деревне, нет… Просто время где-то здесь. Оказывается, тут так красиво. Я слышал, что Ленинград называют северной Венецией. Они узнали меня… Они… Боже». Он предпочёл хмуро промолчать и, совсем не притворяясь, поморщился от боли. Сломанная рука срасталась медленно, а боли в плече и печени уже не беспокоили. В газете мелькнула фотография: корсиканский химик с уверенным видом пожимает руку британскому учёному. Майор ОГПУ вздрогнул, его тонкие, поседевшие брови нахмурились. Он впился взглядом сначала в газету, а затем его глаза непроизвольно метнулись к сидящему напротив человеку — Наполеону Гинимеру. — Значит, вы и есть тот самый химик? — произнёс майор с неприкрытой злобой, скривив почерневшие губы. — Изобретатель всесжигающего газа? — Но на кой чёрт вам понадобилось угонять самолёт?! — не выдержал третий чекист, до этого хранивший молчание. — За вами ведь следили, да? Гинимер понял, что отмалчиваться стало ни к чему, и начал в типичной итальянской манере тараторить и жестикулировать здоровой рукой: — Да, товарищи. Я бежал. Фашисты повсюду, по всей Европе. Я должен был уберечь свои формулы. Ведь если они захотят их заполучить, то непременно их выкрадут, а меня убьют. Я себя ценю достаточно высоко, товарищи. Я считаю, что смогу изобрести ещё много нового, и будет очень неприятно, если моя преждевременная смерть помешает этому. Чекисты переглянулись: — Вот, значит, как… За вами охотятся фашисты. Тогда вам более рады предоставить вам политическое убежище. Пока что вы останетесь в Ленинграде. Вам выделят свободное место на заводе Авиахима, и тогда вы уже будете производить свои изобретения на благо Советской власти. Вас такие условия устраивают? Гинимер не считал себя коммунистом и ко всей полыхнувшей вспышке красных революций относился ровно — отвоевали рабочие права на восьмичасовку, так пусть живут счастливо. Его это никак не касалось. Им больше двигала выгода от возможного сотрудничества с властями разных государств, поэтому долго его уговаривать не пришлось. — Советы так Советы. Я много слышал о вашем справедливом обществе и надеюсь, что меня не четвертуют за столь смертельное изобретение, как всесжигающий газ. — Вы шутите? Возможно, ваше изобретение предотвратит новую мировую войну, — с энтузиазмом произнёс майор ОГПУ, с восхищением глядя на знаменитого корсиканского химика. — Ваш талант спасёт мир от вторжения коварной Америки! — Главное, чтобы мои формулы не попали не в те руки. Иначе Америка быстро завоюет нас! — с тревогой заметил Гинимер, с опаской поглядывая на чекистов. — Хотя на дворе и новый век, люди по-прежнему готовы предать своих близких и родину. Чекисты одобрительно кивнули, соглашаясь со словами химика. Наполеон Гинимер не знал, куда его отправят после допроса: в больницу или коммунальную квартиру? Сломанная рука сильно болела, причиняя ему сильную боль. Сейчас он был совершенно спокоен, ничто не предвещало беды. Лишь новая обстановка слегка тревожила учёного, словно он попал в совершенно другую эпоху, далёкую от развитой Германии. — Раз уж вы согласны, то сейчас же отправитесь в Обуховскую больницу, где будете проходить лечение. В вашем состоянии вас не допустят к работе. Вы не сможете даже держать пробирку, не говоря уже о колбах с ядовитыми парами.