Хороший химик, но скверный лётчик

      Так и было сделано: Гинимера перевели в Обуховскую больницу имени профессора Нечаева под вымышленным именем в советском паспорте. Там уже его тщательно обследовали и перевели в палату. Врача очень смутил факт обнаруженного в крови сильного снотворного на основе маковой вытяжки: — Уж не зависимы ли вы? — проговорил он максимально деликатно. Гинимер вцепился в штанину галифе здоровой рукой. В кабинете пахло карболкой и спиртом, и чуть уводило зрение. В Парголово он всё так же не мог уснуть и боялся засыпать, поэтому сейчас чувствовал себя откровенно прескверно, вспомнив о снотворном. Он не принимал его уже две недели. — Даже не знаю, товарищ доктор, — ответил он глухо. — Я просто боюсь засыпать по неизвестной причине. Мне всё время кажется, что в моей комнате стоят фашистские убийцы и только выжидают момента, чтобы добить меня. — Господи… — врач протёр очки. — Дело тогда не только в бессоннице, но и в нервах. Они у вас чрезмерно испорчены, дело дошло до паранойи. Тяжёлый случай, товарищ… Но скажу вам вот что: здесь убийц можете не бояться. Страна Советов защищает своих граждан от всех бед. Здесь вы в безопасности. Гинимер нервно сглотнул, его голос дрожал от тревоги: — Товарищ доктор, вы уверены, что здесь безопасно? Он бросил взгляд на стены палаты, чувствуя, как мурашки пробегают по коже. — Что, если он следит за мной? Этот мертвый рабочий, что преследует меня? Он здесь, среди вас, улыбается своей вечной улыбкой, но его глаза… они пустые, как могила. Он предвещает беду, я это чувствую. Доктор нахмурился, пытаясь скрыть беспокойство. — Не говорите глупостей, товарищ лётчик. Здесь нет никаких каторжан. Это просто рабочие, советские граждане. Но слова доктора не успокоили Гинимера. Холод, словно ледяная волна, прокатился по кабинету, проникая в каждую клеточку его тела. Гинимер чувствовал, как страх сжимает его сердце, как будто проклятый словак, из-за которого ему пришлось бежать, снова настиг его. «Он здесь. Он всегда здесь», — пронеслось в голове Гинимера, и его дыхание стало прерывистым. Он обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь, но это не помогало. Проклятый призрак преследовал его, не оставляя ни на минуту. Он вспомнил всё. Мёртвый рабочий всё это время его преследовал, именно из-за него пришлось угонять самолёт и бежать. «К дьяволу этого рабочего, пусть катится в пекло! В пекло и преисподнюю, с меня хватит! Для очистки совести я готов убить ещё одного такого же рабочего, и я правильно сделаю, если убью ещё одного. Сколько их было, так что мне теперь страдать от одного конкретного?» — Тогда я действительно сошёл с ума, товарищ доктор, — пробормотал Гинимер. — Боюсь, что это всё доведёт меня до ручки. Я не знаю, что мне делать. Если я однажды повешусь в палате на собственной рубашке, то знайте — это я от бессилия. — Не надо вешаться, товарищ лётчик, — успокоил его врач. — Я подберу вам медикаменты против невроза и галлюцинаций. Пока что вам лучше действительно побыть под надзором. Что ж, это могло и сработать. Гинимера перевели в палату и установили надзор. В медкарте так и было написано: «Сильнейший angstneurose, страдает от галлюцинаций. Установить строжайшее наблюдение, ни в коем случае не дать навредить себе или окружающим».       В тот вечер Гинимер сидел за столом, словно в тумане. Он никогда раньше не пробовал советскую еду, но её вкус оказался чем-то невероятным. Гречневая каша с парой сосисок — простая советская пища показалась ему настоящим кулинарным откровением. Лежа на койке у окна, Гинимер наблюдал, как солнце медленно опускается за горизонт. Его тело было измождено, а левый локоть пронзала острая боль. Недавние события, словно тяжёлый груз, давили на плечи. Он чувствовал, как кто-то касается его плеча, пытаясь привлечь внимание, но не оборачивался. «Это просто галлюцинации,» — думал он, стараясь игнорировать прикосновения. Его мысли были далеки от брата, который, вероятно, уже начал поиски, от сестёр Грант, которые не находили себе места, и от членов комитета «Двуглавый Орёл», которые, несомненно, тоже были встревожены его исчезновением. Глаза Гинимера закрывались, но сон не приходил. Тревога терзала его душу, словно острые когти. Он чувствовал холод и знал, что кто-то следит за ним. Над ухом раздался шёпот, тысячи неразборчивых голосов, словно тени из прошлого, шептали: — Твой разум был повреждён! Признай свои ошибки! Признай их, признай… Ты был неправ. Гинимер вскочил с кровати и ударил стену подушкой, после чего прислонился к стене лбом и начал глухо и непечатно проклинать всё происходящее. «Это не ошибка, блядская ты тварь, тебя следовало убить. Всех подобных тебе… В Советах говорят, что такие, как ты — гнойный нарыв на теле рабочего класса, а нарыв следует вырезать! Всех Болванок до единого нужно уничтожить. Это гниль, подлая эксплуатация человека человеком… Я так и скажу… Да… У меня есть мои формулы, я отдал их Советам. Они могут использовать всесжигающий газ. Да… Начинить им бомбы» Гинимер мог бы вызвать медсестру, но не стал её тревожить. Глотнув воды из стакана у кровати, Гинимер вгляделся в белые ночи Ленинграда. Даже ночью здесь было удивительно светло, как днём. И никого, никаких теней. Всё виднелось, как на ладони — дома, деревья, каналы и разводные мосты. Он укрылся одеялом и продолжал думать, пытаясь задремать. «Да, да… Авиа-газовая эскадрилья для уничтожения чешского режима. Авиа-газовое нападение на Чехию, и… Конец! Всё сгорит дотла, а металлические остовы можно и переплавить. Стереть этот позор рабочего класса любой ценой» В таких по-настоящему приятных мыслях к нему и пришёл сон — без сновидений, но достаточно глубокий, чтобы чувствовать себя не так паршиво.       Наполеон Гинимер видел бескрайнее поле, где серые тучи плотно затянули небо, а едва уловимый туман стелился по земле, создавая ощущение таинственной безмятежности. Он огляделся, машинально потёр затылок и медленно зашагал по едва различимой тропинке. Вокруг ни души, ни звука — словно время остановилось, и всё живое исчезло. Гинимер настороженно изучал это странное место, чувствуя, как тревога растёт. Удивительно, но его руки были целы! Где он оказался? Какое это место — сон или реальность? Он шёл, пока в воздухе внезапно не возник столб чёрного дыма. Гинимер замер, его сердце забилось быстрее, и он, не раздумывая, бросился в сторону дыма. Он бежал, придерживая картуз, чтобы тот не слетел, а вязаный шарф развевался на ветру. Гинимер ловко перепрыгивал через небольшие камни на узкой тропинке. Наконец, заросли колосков закончились, и перед ним предстал скошенный участок поля. На земле лежал разбитый немецкий Фоккер, окружённый сгоревшими обломками. Из кабины наполовину торчало тело пилота, и Гинимер сразу узнал себя. Пилот едва шевелился, пытаясь выбраться, но силы уже покидали его. Вокруг Фоккера суетился невысокий человек в тюремной робе с металлическим ошейником на шее. Каторжанин был встревожен состоянием пилота и поспешил на помощь. Он ловко запрыгнул на разбитый фюзеляж и, схватившись за остатки сгоревшего металла, одним мощным рывком отбросил их в сторону. Гинимер не стал испытывать судьбу даже во сне и бросился назад через поле. Чёртов словак помогал его двойнику. Даже для сна это казалось ему слишком бредовым. Горизонт выглядел пусто и безжизненно, слишком статично, даже не шевелилась высокая трава. «Рассудок воспалён, вижу всякую дрянь. Пора с этим кончать, иначе всё кончится совсем скверно. Вот сейчас он вытащил другого меня, а дальше что? Он убьёт другого меня, это точно» Неродящий пустырь ширился, крушил километры, и не было бы так жутко, если бы дул хоть какой-то ветер. Местность напоминала выцветшую фотографию своей статичностью. Как будто то были не окрестности Ленинграда, а дальние южные степи, о которых Гинимер что-то где-то слышал, но сам никогда не видел. Местность не заканчивалась, простиралась дальше и дальше, и Гинимер уже не чувствовал боли, какая возникает, если долго ходить без отдыха. Он видел прозрачное солнце, что не слепило глаза. Гинимер стоял на заброшенном пустыре, погружённый в мрачные мысли. Его взгляд блуждал по безжизненному пейзажу, словно ища ответы на мучительные вопросы. «Это обманчивый сон, — думал он, сжимая кулаки. — Медолован не мог спасти меня... Он мёртв!» Его сознание словно играло с ним, подсовывая образы: вместо прекрасной дамы и отважных рабочих он снова видел того, кто стал причиной его бед. Гинимер не чувствовал гнева, но встреча с покойным рабочим оставила в нём неприятный осадок. Перед глазами всплывало бледное лицо с вечной улыбкой и темными кругами под глазами, которые казались еще глубже в этом мертвом свете. — Чего ты добиваешься, Медолован? — процедил Гинимер сквозь стиснутые зубы, пиная землю. — С каких это пор ты стал таким мягкосердечным? Или это моё подсознание пытается что-то сказать? Внезапно из зарослей колосков раздался слабый стон. Гинимер резко обернулся, и его лицо застыло в шоке. Медолован, полуживой, наполовину высунулся из травы, его глаза горели странным светом. — Леон, — прошептал он хрипло. — Ты здесь, как я рад нашей встрече. Ох... Мне так жаль, что из-за меня ты пострадал. Клянусь, я не хотел причинять тебе вред. Я всегда был тебе верен. Но твой подлый поступок заставил меня возненавидеть тебя... Гинимер отшатнулся, его лицо исказилось от страха. «Он говорит?» — пронеслось в его голове, словно удар молнии. — Разве у тебя не болит душа за то, что ты сделал? — продолжал Медолован, его голос звучал холодно и отстранённо. — Ты научил меня читать и писать, разговаривать и играть в шахматы. Но чем я так сильно провинился перед тобой, что ты решил убить меня? Неужели тебя так задели слова о величии Чехии? — Нет, не болит. Скажу больше: я и мразь, и гнида, и тварь, и бесчеловечная сволочь… — пробормотал Гинимер себе под нос и… Проснулся. Нет, он мог себя по праву так назвать. Кто-то же должен быть злодеем, верно? Бонапарта одни считали ужасным тираном, другие — великим деятелем, но он умело совмещал в себе эти качества. Сон выдался откровенно странным, и через несколько минут Гинимер уже не помнил, что ему снилось вообще. «Ничем ты передо мною не провинился. Ты просто не жилец. Таких, как ты, нужно уничтожать». И тут он вспомнил о своих доводах по поводу авиа-газовой эскадрильи. Гинимер попросил у медсестры лист бумаги и карандаш, после чего лёг в кровать и начал судорожно переписывать свои мысли на этот счёт. Только левой рукой писал он отвратительно — правая, рабочая рука висела в гипсе. Через два с лишним часа мучений он закончил и отдал лист медсестре со словами: — Передайте это в ОГПУ, мне очень нужно знать кое-что… ***       Сотрудник ОГПУ, узнав об идее авиа-газовой эскадрильи, не знал, что и думать: — Товарищ Гинимер… Это безумие. — Безумие — это факт существования Болванок, товарищ лейтенант, — ответил Гинимер. — Вы же сами ратуете за права рабочих и крестьян, так что же вы ничего не предпримете? — У нас был план на примете, но детали знает только товарищ народный комиссар. Вам его я открыть по понятным причинам не могу. Но сама идея смотрится свежо. Газовая война — война будущего, и в Чехии это прекрасно знают. Мы подумаем над этим. Гинимер с трепетом ждал, когда его зловещие планы начнут воплощаться в жизнь. Он грезил, как Чехословакия падёт под натиском советско-германской мощи, а бездушные Болванки, эти механические чудовища, будут истреблены до последнего. Заводы и фабрики больше не будут местом для низших существ, которых Гинимер презирал, — помплов. Новый век должен был стать идеальным во всём, и труд не был исключением. Люди должны работать, чтобы жить, питаться, покупать одежду и предметы быта. А болванкам это всё было не нужно. Они, словно бездушные манекены, могли бы трудиться на конвейере без устали. Техническое обслуживание этих машин требовало знаний механики и терпения. Их металлические каркасы, бальзамированные тела и механизмы вместо органов — всё это было слишком дорого для государства. Гораздо выгоднее было бы платить за такую работу простым людям, а тех, кто осмелился бы сопротивляться, преступников и бунтарей, сжигать в печах. Наполеон понимал, что Медолован не виноват в своей участи. Его, по сути, похитили и силой увезли в чужую страну. Но чешская пропаганда сыграла свою роль, превратив Медолована в покорного раба. — Прости меня… — шептал Наполеон, его голос дрожал. — Я был вынужден тебя убить. У меня не было выбора… Но я действительно был вынужден это сделать. И сразу же осёкся: он попросил прощения, серьёзно? «Да кто такой этот словак, чтобы я у него прощения просил? Ничего, я договорюсь с большевиками, и эскадрилья полетит в Чехию. Ни одной Болванки не останется, ни одной!» От этих мыслей Гинимеру даже как будто бы стало легче, в горло даже лез скромный больничный паёк. Ну и по поводу выбора он слукавил: был у него выбор, ещё как был. Либо этот отброс дальше коротал унылые будни в гостинице, либо пошёл бы на растопку. То, чем занимался каторжанин, невозможно было назвать жизнью. Он не запоминал ничего, не спал и не мог адекватно реагировать на опасность. Это был не человек, это было его жалкое подобие, которое только для разогрева бомб годилось. «Надо было тебя сразу убить, тогда, быть может, я бы с тобою так не возился. К чёрту это всё. Мне нужно обсудить идею эскадрильи с правительством большевиков. У них мощная авиация, у них есть даже радиоуправляемые самолёты Авиа-Радио-Хим… Хм-м-м… Эскадрилья радиоуправляемых самолётов с газовыми бомбами. Точно, как же до меня сразу не дошло! Да, это звучит отлично! И придраться не к чему. В следующий раз непременно скажу об этом… Значит, так… Перво-наперво…» С упорством, присущим человеку деловому и до ужаса целеустремлённому, Наполеон Гинимер начал разрабатывать план, хотя прежде полагал, что совсем не смыслит в полководчестве. Но с другой стороны, эскадрилья с маленькими самолётами, управляемыми по радио — это не сухопутная армия, верно? Он попросил у медсестры несколько листов бумаги и начал лихорадочно записывать и зарисовывать всё, что приходило ему в голову. Он приложил все усилия, чтобы нерабочая рука выводила линии хоть сколько-нибудь ровно. «Однозначно, запускать с территории буферных государств. Как вариант, Польша. Санитарный кордон — это просто смешно. Если он от чего-то и защищает, то только Советы от агрессии бывшей Антанты. Ну а Германия… Не в счёт. Так… Буфер. Польша. Польша делает старт…» ***       Очнувшись, Луиджи Гинимер первым делом попытался вдохнуть как можно больше воздуха. Мысли путались, сердце бешено колотилось, и он с трудом поднялся с кровати. — Что же это было? — с трудом произнёс он, задыхаясь и пытаясь набрать воздуха то через рот, то через нос. — Меня чуть не погубил родной брат! Поднявшись с кровати, офицер направился в небольшую прихожую. Дверь в номер была слегка приоткрыта, и свет из длинного коридора проникал в тёмные уголки 503-го номера. Обессиленный, на дрожащих ногах, он покинул пределы своего номера и поспешил в номер сестёр Грант. В голове всё смешалось, его охватил сильный страх перед неизвестностью. Брат пропал, он сбежал, уехал в неизвестном направлении! Куда же он мог отправиться? Луиджи постучал в номер сестёр, и ему открыла сонная и растрёпанная Летрис. — Чтобы раны все твои были смертельны, Летрис, скверно дело! — воскликнул Луиджи. — В чём дело, зачем нужно было нас будить? — в проёме возникла и Ирма, со спущенной на плечо бретелью ночного платья. — Вот именно, — ответила Летрис. — В чём дело, офицер? — Мой брат пропал. А до этого он меня едва не задушил подушкой, — Луиджи чувствовал, как кровь окрасила ему щёки и тут же отлила к сердцу. — Я не знаю, что с ним происходит… Он тяжело болен, он может быть в опасности. Он может погибнуть! Ирма и Летрис переглянулись, их лица застыли в недоумении. Ирма резко распахнула дверь гостиничного номера. — Заходи, — холодно бросила она, и офицер стремительно ворвался внутрь. — Что значит «пытался задушить подушкой»? — Летрис взволнованно спросила, нежно поглаживая роскошные усы Луиджи. — Вы снова поссорились? — Нет же! Он болен, я вам уже говорил! — офицер почти кричал, его голос дрожал от напряжения. — Как вы не понимаете? Наполеон опасен! Он может навредить себе и другим! Нужно срочно звонить в полицию! Напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Ирма и Летрис обменялись встревоженными взглядами. Луиджи, казалось, вот-вот потеряет самообладание. Сёстры Грант переглянулись. Их лица стали серьёзными, а театральный угрожающий трагизм вокруг глаз расползся до подкрашенных сурьмой бровей. Но, когда они снова посмотрели на Луи Гинимера — их взгляды утратили враждебность и даже стали дружелюбно-заинтересованными. — Бегите к стойке регистрации и скорее звоните в полицию, — Летрис Грант улыбнулась и обратилась к сестре: — Вишенка, мы выезжаем, у нас новое дело. Луи стремглав кинулся в лифт и быстрее выстрела очутился на первом этаже. Он побежал к стойке, где в этот момент уже толпились сотрудники отеля и посетители, которые, несмотря на поздний час и усталость после бурной ночи в отеле «Атлантика», уже успели проснуться. Луи быстро попросил телефон и набрал номер службы безопасности отеля. — Алло? Полиция? В отеле «Атлантика» пропал человек. Номер 503-й. Выезжайте скорее, я жду! Полицейские действовали решительно: оцепили номер, расспросили Луи и других постояльцев как возможных свидетелей. В результате было выяснено, что никто не слышал ничего необычного в номере 503-м накануне исчезновения человека — и даже когда в номере появился Луи, никто ничего подозрительного не заметил. Тогда полицейские стали искать свидетелей на улице — но к этому времени все постояльцы уже спали глубоким сном или разбрелись по всему Берлину на благотворительные вечера или праздники. Опросили людей у стойки регистрации — не выходил ли кто ночью. Но и здесь не было никаких следов. — Человека в серой одежде и чёрной шляпе не видели, — сказала женщина у стойки. — Вы уверены, что он исчез именно ночью? Вы уверены, что он не мог выйти из отеля в течение дня? — Свидетель говорит, что обнаружил пропажу утром, — сказал один из полицейских. — Это было после полуночи, — сказал вдруг метрдотель в форменном полосатом жилете. Он видел, как человек в сером вышел из отеля и пошёл по улице. — Я ещё подумал: что за странный тип? Вроде и не пьяница. Он прям бегом бежал, а потом я его уже не видел. — Он был в сером пиджаке, но без галстука? — Всё, как полагается, герр полицейский, — сказал метрдотель. — С галстуком и в сером пиджаке. Наполеон словно испарился, оставив за собой лишь пустоту. Никто не знал, где он и жив ли вообще. Луи был в отчаянной панике, его нервы были натянуты до предела. Он нанял частного детектива, чтобы тот немедленно, любой ценой, нашёл его внезапно исчезнувшего брата. Полицейские допросили личного шофёра господина Гинимера, но тот лишь пожал плечами, сонно бормоча что-то невнятное. В тот момент он был явно не в себе, и его слова мало что прояснили. Луи чувствовал, как воздух вокруг него становится густым от напряжения. С момента смерти словацкого каторжанина начали происходить странные вещи. Наполеон стал сам не свой: мало спал, его глаза горели лихорадочным блеском, а по ночам он бормотал что-то бессвязное. Галлюцинации, словно зловещие тени, подкрадывались к нему, постепенно разрушая остатки здравого рассудка. — Если с моим братом что-то случится, я себе этого никогда не прощу! — нервно воскликнул Гинимер-младший, обхватив колени руками, как будто пытаясь удержать себя от падения в бездну. — Он окончательно сошёл с ума! Нужно было сразу звонить в психиатрическую больницу!       Но поиски так и не увенчались успехом. Полицейские опросили проезжавших мимо таксистов, но те отвечали, что какого человека в сером не подвозили. Он словно растворился в воздухе. О его исчезновении сообщили по радио — передача пустила тревог по всему Берлину и окрестностям, но это не дало результата. Радио с недавней поры стало популярнейшим средством распространения новостей, поэтому о случившемся сразу стало известно всему городу. Известие о пропаже человека в сером быстро облетело всех, и к утру на его поиски были брошены все силы полиции. Луи Гинимер не думал, что его брата начнут искать с таким рвением, но тут подумал: а вдруг это сёстры Грант поработали? Ведь если так, то зная об их шпионаже в пользу советско-германской коалиции, то вполне было возможно, что они всё рассказали людям повыше, чем полиция. И тогда поиски исчезнувшего человека в сером приобрели бы совсем другой характер. Луи знал о напряжённой ситуации в мире и сразу начал предполагать худшее — брата в столь невменяемом состоянии могли похитить чешские или, того хуже, американские фашисты. Они могли вывезти его на территорию буферных государств вроде Польши или Румынии и там убить. «Тогда уже поздно, а исчезновение Леоне превратится в повод для политических игрищ мировой закулисы в лице американских фашистов. И это, пожалуй — самое страшное», — подумал Луи. Но вскоре он понял, что не может больше так думать. Это было бы слишком жестоко по отношению к брату. «Брат, вернись, я даже пить брошу, даже гулящих женщин брошу, только вернись…» Но брат так и не вернулся, а поиски его продолжались. Луи продолжал слушать радио, безуспешно крутил ручку, пытаясь найти хоть что-то. Но радио не хотело говорить ни о чём, кроме погоды и новостей из мира кино и спорта. — Я виноват перед тобой… Где ты теперь, что с тобой? Возвращайся! Холодным утром, в тумане ночи… Возвращайся! Возвращайся! — повторял Луи, пытаясь хоть как-то заглушить нарастающую тревогу. Он знал из газет и радио о том страшном кризисе в мире финансов за океаном: каждый день к этому кризису добавлялась новая волна банкротств американских банков или биржевых брокеров; эти новости вызывали у него отвращение своей мелочностью по сравнению с той ужасной бездной отчаяния, что обрушилась на Луи. Но всё равно он чувствовал себя виноватым перед братом — ведь тот не просто пропал, а мог погибнуть. Луи всё чаще перестал бывать в отеле и стал проводить всё больше времени на улице. Он высматривал все окрестности отеля в поисках уже не брата, а его тела. Он начал курить, чтобы хоть как-то заглушить своё беспокойство, и даже попробовал выпить, но быстро понял бессмысленность этих попыток — алкоголь не мог принести облегчения. А когда он попробовал, чтобы хоть как-то забыться в своих ночных блужданиях по улицам и переулкам Берлина — это не помогло. — Возвращайся… Возвращайся… Я без тебя устал, — повторял он. Но в ответ была только тишина, которая постепенно становилась всё громче и тревожнее — словно вокруг не осталось ничего живого или хотя бы спокойного; казалось даже странным думать о чём-то ещё, кроме пропажи брата. Но даже мысль о том, что Наполеон мог оказаться в руках американских фашистов или чехов — а этого нельзя было исключать. Возможно, стоило бы действительно обратиться к людям повыше и попросить помощи у коалиции? Луи Гинимер отмёл эту мысль — несмотря на свой чин офицера, он был человеком маленьким, в отличие от брата. Только сейчас Луи ощутил укол совести: всё это время, что он провёл в кутежах и разврате, он мог идти по карьерной лестнице ввысь, но вместо этого Луи растратил себя на никчёмную ерунду. А теперь, возможно — как ему казалось в глубине души, — Луи Гинимер погубил брата своим бездействием.       Луи, вынужденный покинуть отель «Атлантика», нашёл приют у личного водителя своего старшего брата, Вальдо Асмуса. Тот, одинокий и непритязательный, без колебаний принял его. Сёстры Грант, не теряя времени, перебрались в государственную квартиру и связались с правительством союзной коалиции. Комитет, растерянный и озадаченный, не мог понять, куда исчез корсиканский химик. Одни считали его безумцем, скрывающимся в чешском доме скорби. Другие подозревали похищение и превращение в Болванку. Глава комитета утверждал, что американские агенты жестоко расправились с Гинимером, похитив его формулы и закопав тело в лесу. Но эти версии рушились одна за другой. Власти активно допрашивали всех подозрительных. Вести о пропаже Наполеона Гинимера, гениального химика и участника испытаний всесжигающего газа, дошли до его знакомого, молодого лётчика Филиппа Лиля. Не теряя ни минуты, он отправился к Вальдо Асмусу, готовый помочь в поисках. — Значит, герр Гинимер пропал… — Луи стало не по себе от тона Филиппа Лиля. Тот сидел, постукивая дымящей сигаретой о стол, и тон его голоса не предвещал ничего хорошего. Он словно бы не замечал присутствия Луи и говорил так, будто перед ним сидел кто-то другой. Луи сразу же подумал о том, что Лиль мог быть и не в курсе дела. — В ту же ночь исчез и мой самолёт. У меня сорвался важный вылет, и я вынужден был отчитываться перед начальством, — право же, лучше бы он кричал и срывал горло, чем так вкрадчиво говорил. — Я не сумел ничего объяснить, но кое-что сказал часовой. Он заявил, что я сообщил ему о своём срочном ночном вылете и поднялся в воздух. Только загвоздка состоит в том, что я не помню, чтобы я ему об этом говорил или вообще был на эародроме той ночью. Лиль опять замолчал и стал постукивать сигаретой о край пепельницы так медленно-медленно, словно в этом и заключалось всё его дело. Он сделал паузу, чтобы затянуться сигаретой — но не затянулся. — Люфт-Ганза займётся этой пропажей, как собственница самолёта. Я не его хозяин, а так, использую по назначению, — он засмеялся. — Но если это сделали чехи, герр фон Гинимер… В его словах была такая угроза и такой надрывный юморок в сочетании с явным отвращением, что Луи стало не до смеха. Он почувствовал, что его сейчас вырвет. Но в эту минуту на улице послышался гул моторов, и Лиль поднял голову. — Ну и шумят… — сказал он. Луи тоже услышал нарастающий рокот и понял, что это автомобили. Он встал. В голове у него крутился целый вихрь мыслей, и ни одна из них не была хорошей. Сёстры Грант, затаив дыхание, следили за пилотом, ожидая, что он вот-вот взорвётся. Но, к их счастью, Филипп Лиль оказался человеком стальных нервов. Он не орал, не крушил мебель, не закатывал истерик. Вместо этого он молча и сосредоточенно обдумывал странное происшествие, словно мозг его работал на предельных оборотах. — Дамы и господа! — наконец, решительно произнёс он, вставая со стула. — Гинимер исчез ровно в ту ночь, когда мой Фоккер был угнан! Это может означать только одно... Луиджи, ваш брат улетел на самолёте! — Совсем с катушек съехал! — раздражённо бросил Луиджи, сверля Филиппа взглядом. — Думаете, мой брат, который едва не придушил меня подушкой, вдруг решил отправиться на аэродром? — Вполне вероятно... — задумчиво протянул Лиль, поджигая сигарету. — Эта версия имеет право на существование. Иначе как объяснить внезапное исчезновение господина Гинимера и угон немецкого Фоккера? — К чёрту самолёт! Мне плевать на самолёт! Главное — найти Наполеона! — прорычал Луиджи, его голос дрожал от волнения. — И зачем Наполеону понадобился чужой самолёт? — внезапно вмешалась Летрис Грант, выглядывая из-за плеча сестры. — Неужели он... — Шпион! — уверенно перебила её Ирма. — Однозначно шпион! Интересно только, куда он мог улететь? Луи Гинимер в бессилии опустился в кресло. Его брата можно было обвинить в чём угодно — в создании смертельного оружия против человечества, в непомерных амбициях, — но не в шпионаже. Он был слишком умён, чтобы идти на такое. Он был слишком умён, чтобы поддаться на уговоры. А если и так… Что ж тогда? А если он не шпион? Что тогда, чёрт возьми?! Луи Гинимер встал и начал мерить шагами комнату. — На кого же Леоне мог шпионить? — бормотал он. — Он мне прямо говорил, что в вопросе химии смерти его тревожит только денежный вопрос, он говорил, что заслужил этот чёртов миллион франков или марок… Он говорил, что ему не нужны деньги для того, чтобы жить. И потом — он же сам сказал мне: «Ты меня знаешь, брат. Я люблю и страдаю. Я люблю деньги и страдаю от их недостатка». О проклятье! Филипп Лиль и сёстры Грант смотрели на него и молча ждали, когда он успокоится. Наконец Луи Гинимер сел в кресло и простонал: — Я не знаю… Может быть… Но я всё равно его найду! Филипп Лиль кивнул: — Идёт время — может случиться что угодно, — ответил он с улыбкой на тонких губах. — Но я надеюсь, что вы не будете слишком сильно его искать. Это может оказаться опасным для вас самих… — Почему? Он же мой брат! Филипп Лиль пожал плечами: — Вы знаете, почему… Он явственно намекал на фашистов. Они могли понять, что Наполеона ищут, и начать методично избавляться от неудобных свидетелей. — Нет! Нет! Мой брат не предатель! — Луиджи сжал голову руками, словно пытаясь удержать рассыпающийся мир. — Тогда что ваш брат делал за штурвалом самолёта, который ему не принадлежал? — Филипп Лиль буравил офицера взглядом, полным ярости. — Вы понимаете, что он мог быть настоящим преступником? Или даже чешским шпионом? У нас с предателями разговор короткий: трибунал или виселица! Вам это ясно? — Как вы можете такое говорить? — Луиджи вскипел. — Стал бы мой брат продавать свои формулы правительственному комитету? Он делал это не ради денег, а ради спасения человечества! Мы должны остановить Америку и Чехию, пока они не зашли слишком далеко!