Хороший химик, но скверный лётчик

      Сёстры Грант времени не теряли — воспользовавшись связями с советско-германской коалицией, они приступили к поискам на более высоком уровне. Весть о пропаже Наполеона Гинимера облетела Германию, и сёстры Грант лично, под чутким руководством главы коалиции, телеграфировали в СССР: «Мы просим вас оказать содействие в розыске Наполеона Гинимера ТЧК Он был нашим близким другом ТЧК Он пропал без вести три недели назад ТЧК Предполагается похищение или убийство ТЧК Выдвинуто обвинение в шпионаже ТЧК» Пока сёстры ждали ответ из Москвы, они продолжали поиски. Опросили часового, который был на аэродроме в ту роковую ночь — тот ответил, что самолёт вылетел куда-то на восток. — На восток, значит… — пробормотала Ирма Грант, пристально глядя в пол, её голос звучал напряжённо. — На востоке у нас Россия. Ниже… Чехия! Понимай как хочешь, но у меня дурные предчувствия. Кто знает, куда он полетел? И главное — зачем? — Я не верю, что Гинимер — предатель! — горячо возразила Летрис, словно защищая его, как это делал его брат. — Стал бы он спасать мир от Америки, если бы был их агентом? — А ты видела, какие формулы он им передавал? — резко спросила Ирма, её глаза сверкали гневом. — Он мог подсунуть комитету фальшивки, а для своих хозяев-фашистов приберечь настоящие. — Нет, это невозможно! Герр Гинимер не мог предать комитет, ты лжёшь, Ирма! — Летрис едва сдерживала слёзы, не веря своим ушам. — Очнись, сестра! Политика — это грязное болото, полное интриг, предательств и обмана. Думаешь, с наступлением нового века всё изменится? Это иллюзия! Люди всегда остаются теми же мразями, что и раньше! — Ирма говорила с мрачной уверенностью, словно видела будущее. — Сейчас никому нельзя доверять, все вокруг — шпионы и предатели! — Но как же его психическое состояние? — Летрис всхлипнула, слёзы уже катились по её щекам. — Он страдал галлюцинациями, его что-то тревожило… Или ты уже забыла, как мы по очереди дежурили у его кровати? На этом разговор решено было прекратить. Сёстры Грант быстро примирились и продолжили искать Гинимера. Они подключили все свои навыки по шпионажу — дипломатию, хитрость, шантаж. Но всё было напрасно: Гинимер словно провалился в небытие. Но сёстры не унывали, и вскоре им удалось найти его след.       Пролетавший немецкий самолёт засекли на германо-польской границе и выслали бомбардировщик, но тот оказался сбит. Пилот был застрелен в упор. Сёстры Грант, которые уже знали о том случае из газет и даже успели по этому поводу поссориться между собой — решили не рисковать. Они весьма осторожно съездили в Варшаву и расспросили свидетелей. Сам бомбардировщик с пилотом рухнул где-то близ реки Вислы, и самолёт вместе с телом даже успели вытащить. Сёстры Грант даже подкупили врача-патологоанатома, и тот сказал им, что выстрел был произведён из пистолета, в котором Луи Гинимер опознал свой трофейный револьвер. Он настолько заморочился когда-то давно, что выжег на пулях свои инициалы. Сёстры Грант выдвинули новую гипотезу: Гинимер мог быть сбит теперь уже на польско-советской границе, но это тоже не подтвердилось. Вернувшись в Берлин, сёстры Грант вновь и вновь приходили в местное отделение полиции. Каждый визит приносил одно и то же известие: — К сожалению, поиски продолжаются, дамы. Герр Гинимер всё ещё не найден... — с досадой ответил детектив, беспомощно пожимая плечами. — Герр детектив, в Берлине Гинимера нет! — решительно заявила Ирма, её голос дрожал от напряжения. — Мы расширили зону поиска, и выяснилось, что Гинимера видели над польско-советской границей, — объяснила Летрис, её голос звучал уверенно, словно она пыталась убедить не только детектива, но и саму себя. Детектив застыл, чуть не упав со стула. — Над границей? — переспросил он, его глаза расширились от удивления. — Да! Немецкий Фоккер Филиппа Лиля угнали в ту же ночь, когда пропал Гинимер, — продолжила Ирма, её голос стал твёрже. — Мы уверены, что он причастен к краже самолёта. Где он сейчас, нам неизвестно, но теперь мы знаем, что он мог лететь в сторону Чехии! Летрис вспыхнула: — Опять ты за своё, сестра! Прекрати! Но Летрис сразу уняла перепалку и замолкла. Детектив нервно вытер платком вспотевший под шляпой лоб. — На советско-польской границе… А вы не пробовали узнать о случившемся у русских? Что-то я очень сомневаюсь, что человек за штурвалом, пребывая в описанном вами состоянии, вряд ли выстраивал строгий маршрут и разворачивался. Ведь если бы он развернулся, то его засекли бы на границе повторно, а таких сообщений мне пока получить не удалось. Я прослушиваю станции пограничного радио всех государств Европы, и пока ничего не обнаружил. Детектив в подтверждение своих слов сел за стол и достал радиоприёмник, после чего начал настраивать волну. Пока что ничего не было слышно. Пропускали торговые самолёты Люфт-Ганзы, таможня строго следила за экспортом и импортом, ловила чешских и португальских контрабандистов. — Нет, фройляйн Грант, от русских пока что ничего не слышно, — вздохнул детектив. — Радио молчит, и это вызывает у меня тревогу, — произнесла Ирма Грант, пристально глядя на детектива. Её взгляд был полон недоверия и решимости. — Герр детектив, у нас есть зацепка! Наполеон Гинимер жив, и теперь нам нужно действовать быстро. Мужчина поднялся, опираясь на стол обеими руками. Его взгляд был серьёзен и сосредоточен. — Что вы предлагаете, фройляйн Грант? — спросил он, чуть прищурившись. — Свяжитесь с советской тайной полицией, — холодно ответила она, не сводя глаз с детектива. — Они найдут кого угодно, даже если он прячется под землёй. А уж такого человека, как Наполеон Гинимер, найдут за час. Детектив задумчиво кивнул, но в его глазах мелькнула тень сомнения. — Я могу связаться с соответствующими органами в советских округах, но это будет непросто. ОГПУ занимается поимкой преступников, а герр Гинимер пока не числится в списках предателей или изменников. Я лишь детектив, но государственные органы работают иначе. Они действуют скрытно и эффективно. Сёстры Грант переглянулись. В их взглядах читалась решимость и надежда. — Мы верим в невиновность Наполеона Гинимера, — сказала Летрис, её голос дрожал от волнения. — Пожалуйста, сообщите куда следует. Если нужно, мы готовы помочь. Мы должны доказать его невиновность! Да, он был психически нестабилен, но это не значит, что он шпион. Это не может быть правдой! В комнате повисло напряжённое молчание. Детектив, казалось, взвешивал все за и против. Наконец, он медленно кивнул. — Хорошо, я сделаю всё возможное, — сказал он, глядя на сестёр Грант. — Но будьте готовы к тому, что это будет непросто. Сёстры Грант стали действовать решительно. Через связи в советско-германской коалиции они начали копать уже через советские спецслужбы. Агенты ОГПУ оказались ребятами хмурыми и не слишком разговорчивыми, но надавить на них через союзнические побуждения оказалось более чем возможно. — Хорошо, леди, я в определённый день и час сообщу вам шифровку по радио, — ответил им советский связной. — Слушайте строго наедине и по всей возможности в полной тишине. Радиограмму сообщить разрешаю только заинтересованным лицам. И то, нежелательно.       Сёстры Грант сделали всё, как нужно: в назначенный день и час включили радиоприёмник и начали переписывать радиограмму, используя в качестве ключа небольшую книжечку с изречениями Ленина: «Наполеон Гинимер сейчас находится в Советской России, в Ленинграде. Жив и здоров, но совершенно невменяем. От налаживания контактов приказано воздержаться» Летрис Грант переключила станцию и отложила переписанную шифровку. Ирма поскребла затылок. Радиограмму надлежало держать в секрете. — Даже брату не скажем, верно? — спросила она. — Даже брату, — ответила Летрис сурово. — А пока… Пусть числится пропавшим без вести. Иногда публичным людям требуется отдых от славы. Я слышала, что Ленинград — город весьма интересный, но сама там не бывала. — Мне на этот счёт вспомнилась мудрая фраза: «Двое могут сохранить тайну, если один из них мёртв», — оскалилась в улыбке Ирма. — Смешно, вишенка. Я тебя никогда не предавала, да и ты меня. Так что эта твоя мудрость точно не про нас. — Ты абсолютно права, сестрёнка! — Ирма не смогла сдержать смешок. Они скрепили своё молчание крепким рукопожатием, словно подписывая договор. Теперь их тайна была в надёжных руках, пока мир не взорвётся от этой новости. ***       Дни текли, а полиция молчала. Луиджи больше не мог ждать. Его сердце колотилось, когда он набрал номер родителей на Корсике, чтобы сообщить о пропаже брата. Он не разговаривал с ними больше трёх-четырёх месяцев — ни писем, ни звонков. Словно они забыли о его существовании. Но тогда Наполеон был занят, а сам Луиджи пропадал в кабаках, барах и публичных домах. Теперь же, когда старший брат исчез, молчать было невозможно.Луиджи набрал номер трясущейся рукой и, затаив дыхание, слушал длинные гудки. — Алло, коммутатор? Соедините с Корсикой, пожалуйста! — его голос звучал хрипло и напряжённо. Телефонистка оказалась девицей ловкой, и уже через пять минут надоедливых гудков послышался приятный, с итальянским говорком голос: — Алло? — Матушка… — проговорил Луи, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Как твоё здоровье? — Не жалуюсь, милый, — ответила госпожа Бернадетт Гинимер. — Приятно, что спустя столько времени ты решил о нас вспомнить… Дай угадаю, ты снова прожигаешь юность в публичном доме, а Леоне, в отличие от тебя, строит успешную карьеру? — О, матушка… — выдохнул Луи. — Всё переменилось. Я и выпивку, и блудных девиц брошу, лишь бы Леоне вернулся… В трубке повисла тишина, но через минуту мадам Гинимер заговорила снова: — В смысле? Откуда вернулся? Он куда-то уехал? — Пропал без вести, матушка, — проговорил Луи еле слышно. — Что? Что?! Повтори, дорогой, я тебя не слышу! — в голосе баронессы звучала тревога. — Леоне пропал, матушка… — Луи, едва сдерживая слёзы, шептал в трубку. — Уже больше трёх недель о нём нет вестей. Он был в ужасном состоянии: галлюцинации, бессонница… Перед исчезновением набросился на меня, как безумный, чуть не задушил подушкой. Он твердил, что его покойный словацкий каторжанин мучает его, и он убил его своим газом. Голос Луи дрожал, он едва сдерживал рыдания. — Я не знаю, жив ли он сейчас… Но самое страшное, что Наполеона подозревают в государственной измене! Баронесса ахнула. — Наполеоне? Измена?! — Матушка, клянусь! Если его найдут невиновным, я больше никогда — слышишь? Никогда! — не переступлю порог публичного дома или кабаре. Я стану праведным человеком, женюсь, заведу детей… внуков… Только бы с Наполеоном всё было хорошо! Мадам Гинимер снова замолчала на несколько минут. Луи чувствовал, что после столь длинной тирады ему стало несколько легче. Ему просто нужно было выговориться. — Господи, пусть минует нас пуще всей печалей и фашистский крест, и летящие бомбы, — скороговоркой произнесла мать. — Говоришь, государственная измена? Кому, мой дорогой? Германии? Так он, насколько мне известно, даже не её гражданин. А вот нашему родному клочку земли он не причинил никакого зла, верно? — Верно, — повторил Луи, как под гипнозом. — Словацкий каторжник… Боже, какая чушь. Никогда их не будут считать за людей, так что и страдать от них ни к чему. Когда найдёшь его, немедленно домой. Эта Германия своими выбросами химии смерти отравила рассудок вам обоим, а родной климат вмиг на ноги поставит… — Мама, дело в том, что Наполеон, в состоянии, близком к безумию, умудрился украсть немецкий бомбардировщик «Фоккер»! Этот самолёт принадлежал пилоту, который когда-то участвовал в испытаниях всесжигающего газа. Ты слышала о Филиппе Лиле? — голос Луиджи дрожал от волнения, а пальцы крепче сжимали телефонную трубку. — Ну, я читала о нём в газете, он был немецким пилотом. Но какое это имеет отношение к нашему разговору? — спросила Бернадетт Гинимер, её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась тревога. — Филипп Лиль был другом моего пропавшего брата. Он думает, что Леоне угнал этот бомбардировщик, чтобы отправиться в Чехию. То же самое сказала и Ирма Грант, она тоже подозревает Леоне в государственной измене, — Луиджи говорил с такой страстью, что казалось, он вот-вот сорвётся. — Наполеон не мог быть предателем! Да, он не в себе. Но его действия никогда не были связаны с политикой! В трубке повисла тишина, и Луиджи слышал лишь тяжёлое дыхание матери. Он знал, что она понимает, как важно найти Леоне и доказать его невиновность. — О Боже… — Луи готов был поклясться, что мать уронила голову на ладонь. — Слишком много событий. Впрочем, это новый век. Он быстр, как ветер. Отбрось эти дурацкие мысли о предательстве и измене, Луиджи. Леоне верен семье и Корсике, а уж что о нём думают другие государства, это нас не касается. И девице своей передай мой ответ на этот счёт. — Ирма Грант — не моя любовница, матушка, — поправил её Луи. — Мы просто работаем вместе. Она и её сестра… Тоже его ищут. Это вопрос исключительно политический, я в этом всём полнейший нуль… — Политика, политика… — усмехнулась мать. — Старые стервятники, отнимающие друг у друга палку. — Матушка, а где отец? — внезапный вопрос Луиджи прозвучал, словно гром среди ясного неба. Баронесса, с радостью в голосе, ответила: — Служит, как всегда! Сегодня он отправился в конюшни, чтобы отточить мастерство верховой езды. Но я обязательно передам ему эту... печальную новость. Он тоже имеет право знать, правда? — Правда, матушка, — офицер поспешно оборвал разговор, не успев попрощаться. Слёзы хлынули по его щекам, когда он рухнул в кресло, словно подкошенный. Луиджи с надеждой и болью в сердце, ждал возвращения брата. ***       Наполеон Гинимер понемногу шёл на поправку, но всё ещё был очень слаб. Ему позволяли немного пройтись по коридору ленинградской больницы, чтобы не атрофировать мышцы. Повязку с его руки уже сняли, но годна она была лишь на то, чтобы держать столовый прибор. Досуг он коротал за книгами и наблюдениями за городом через окно. На улице было холодно, и он часто вспоминал о том времени в Париже — там было не так холодно, как здесь, в Ленинграде. Но теперь, когда он лежал на больничной койке и думал о том времени с тоской по невозвратному прошлому — а это было именно так! Ведь тогда у него ещё была надежда… Он даже не мог сказать точно: она всё-таки осталась? Его идею об авиа-газовой эскадрилье в ОГПУ приняли, но с большими оговорками — в случае, если Чехия нападёт первой. — Мы не можем применять столь смертельное оружие без весомого повода, — сказал ему сотрудник ОГПУ. — Мы не можем рисковать. А если чехи нападут, мы сделаем всё возможное… Это Гинимера вполне устроило, и он даже присмирел. Он сильно увлёкся прорисовкой стратегий и тактик, лёжа в койке с выцветшим номером «Красной Звезды». Очень помогало отвлечься от жутких видений и потом спать, как убитый. Спать, спать, спать… Но понемногу его мысли начала занимать та женщина в красной косынке. Он не знал её имени, но был уверен, что она стала его ангелом-хранителем. Гинимер даже не знал точно — уместно ли было так говорить в атеистической стране, куда его занесло. «Глупо это — влюбиться с первого взгляда. Так только в книгах для кисейных барышень бывает, — думал он, — а в жизни всё по-другому. И вообще, что это я? Женщина как женщина, хоть и очень красивая. И что мне в ней нравится, я и сам не знаю. Может быть — глаза? Да ну…» Он попытался вспомнить её последний визит к нему в качестве медсестры ещё в той, деревенской больнице. Но в памяти всплывала только её косынка. Всё это время, пока он был в городе, она не приходила. Но однажды она всё же пришла. Припорошённая снегом, в тёмной длинной юбке, тёмном ватнике и пёстром большом платке. Глаза тёмные, точно угольной чертой подведённые. Медсестра разрешила ей войти и побыть в палате немного, и женщина села на стул у его кровати. Гинимеру было неловко, и он отвернулся к окну — но она не уходила. Он попытался заговорить первым — просто чтобы хоть как-то начать разговор: — Что-то вы, мадам… Не так одеты. И косынка у вас не та… — Я из деревни приехала к родственникам в город на побывку, да про вас вспомнила, — сказала она. — И прекратите. Никакая я не мадам, у меня нет мужа. — Простите, — Гинимер покусал губы. — Я не знал… Женщина, скривившись от отвращения, окинула взглядом лежащего Наполеона Гинимера. Она словно уже тысячу раз пожалела, что пришла сюда. — Я думал, что один из тех мужчин — ваш муж, — тихо пробормотал Наполеон, пытаясь звучать убедительно. — Спасибо вам и вашим товарищам, что не оставили меня умирать в тот день! Кстати, какой сейчас месяц? Я уже давно здесь, но без календаря совсем запутался. Женщина, прищурившись, повернулась к нему лицом. В её голосе звучал холод: — Двадцатое декабря. Скоро Новый год. Я всё ещё не понимаю, вы искренни или просто играете? Откуда у вас самолёт? Это приказ чешского правительства? Думаете, я какая-то деревенщина, которую можно обмануть? В наше время шпионов и разведчиков хватает. — Я говорил об этом сотрудникам вашей тайной полиции и скажу ещё раз: я был не в себе, когда угнал самолёт, — ответил Гинимер резко. — Я не знал, что делаю. Если вы хотите меня судить — судите! Женщина вскинула тёмные брови, но промолчала и начала перебирать юбку лихорадочными пальцами. Гинимеру показалось, что она хочет встать и уйти. Но вместо этого женщина наклонилась к нему и прошептала: — Состояние умопомешательства… Очень знакомо. Я пережила революцию, у нас с мамой был сыпняк, я тащила на себе контуженных. После такого только и жить, что в приступе безумия, — сказала она, поправляя платок. — И вы не первый, кто так думает. Вы ведь и раньше были сумасшедшим? — Да нет же! Я никогда… — Гинимер не договорил. — Довольно, — как обрубила женщина. — Только сейчас заметила: у вас волосы белые. — И вас с первым апреля, — попытался Гинимер пошутить. — Я серьёзно, — буркнула женщина. Гинимер вскочил, метнулся к зеркалу и схватился за голову. Проклятье… В угольно-чёрных волосах густой прядью от линии лба обширно серебрилось что-то старческое. Зрачки диких бесцветных глаз сузились до размера булавочного шарика. Гинимер не застеснялся в выражениях — грубейшее корсиканское ругательство, выражающее крайнюю степень удивления, ни капли не покоробило женщину, что сидела возле его койки. — Этот чёртов словак... — прошипел Гинимер сквозь стиснутые зубы, его кулаки сжались до хруста. — Он довёл меня до ручки! Знаете, почему я угнал самолёт? Да потому что меня преследуют жуткие галлюцинации! Каждую ночь или день этот покойник является ко мне, как призрак! Гинимер с силой ударил кулаком по стене, разбив его в кровь. Его лицо исказилось от боли и гнева. — Это Медолован, тот самый рабочий, которого я весной погубил! Я его выкупил, учил читать, писать, пытался дать шанс. А он, сволочь, предал меня! Стал защищать чешский режим, наговорил кучу гадостей, подписал себе смертный приговор. Гинимер резко повернулся к Наталье, его глаза сверкали яростью. — Вы хоть понимаете, что пропаганда может сделать из человека послушную марионетку? Чехов не стоит защищать! Пока они служат Америке, они враги! Для меня Чехия всегда была и будет врагом! Женщина замерла. Воздух вокруг них обоих словно наэлектризовался. Гинимер был на грани срыва. Она не знала, что сказать, но чувствовала, что ситуация накаляется до предела. — Вот так история… — пробормотала женщина. — Вот что: на Новый год я еду обратно в деревню. Можете поехать со мной. Будет хотя бы не так одиноко. Гинимер отошёл от зеркала, не веря своему рассудку. Он не любил отмечать праздники, но сейчас, спустя столько времени… Больничные будни одновременно и угнетали одиночеством, и успокаивали возможностью отвлечься от страшных кошмаров, которые он видел в своём сознании. И всё же… И всё же… Он не мог сказать, что именно его так взволновало. Он просто не мог поверить, что всё это происходит с ним. И ещё — он никак бы этого себе раньше в голову никогда даже и представить… Но ведь именно так оно обычно бывает! А вдруг?.. — Я согласен ехать куда угодно хоть сейчас, — сказал Гинимер. — Сначала вам бы собраться, — сказала женщина, намекая на то, что в больничной рубашке ему лучше не высовываться за пределы палаты. — Ещё я бы на вашем месте спросила бы врача, что он думает по поводу вашего состояния. Позвали врача, и он вынес следующее заключение: больной может покидать пределы больницы, но в случае ухудшения самочувствия должен вернуться в город немедленно. — Ладно, тогда одевайтесь, и поедем, — ответила женщина и собиралась уже покинуть палату, как Гинимер окликнул её: — Подождите! Как мне к вам обращаться? — Так-то я товарищ Елисеева, но в деревне нас всех зовут по имени-отчеству. Наталья Ивановна Елисеева, — отрекомендовалась она. — Натали… — переиначил Гинимер на французский манер. — У нас услышат — прибьют за ваш говорок, — усмехнулась Наталья Ивановна. — Тут вам, чай, не Толстой с целыми главами на французском! — О, вы тоже читали? — воскликнул Наполеон Гинимер с искренним удивлением, расплываясь в широкой улыбке. — Я, когда читал, думал: что это за вставки на русском, а? — Я читала, но быстро забросила эти пути искания. В наш век нужно заводы строить, а не смысл жизни искать! — бойко ответила Наталья Ивановна, решительно направляясь в коридор. Гинимер быстро собрал свои вещи: сложил больничную пижаму в деревянный чемодан и натянул крестьянскую одежду, которую носил на допросе в тайной полиции. В том же чемодане лежала форма лётчика, украденная из Берлина. Его лицо озарила радостная улыбка — он мог хоть куда-то вырваться из этих белых стен, пропахших камфорой. В последние дни его измученный разум перестал терзать кошмар, и Гинимер, словно заново родившись, начал вставать на ноги. Ощущение свободы, которого он не испытывал ни на Корсике, ни в Германии, наполнило его душу. «Неужели Россия настолько прекрасна? — подумал он, выходя из палаты. — Здесь всё другое: речь, еда, обычаи… Нет, с моим клочком приморской земли не сравнится ничто, но Ленинград — словно зачарованное место с удивительной историей...» С каждым вдохом он словно оставлял позади всё плохое, что было в его жизни. Больше никаких терзаний совести, бессонных ночей и навязчивых мыслей. Долой прошлое, да здравствует новая жизнь! Жизнь, полная свободы, новых знаний и, возможно, любви. Любви к Наталье, которая не бросила его умирать в поле, хотя подозревала в шпионаже. Она навестила его в больнице, значит, он был ей не безразличен. — Милая Натали, я буду бесконечно благодарен, если вы поможете мне узнать русскую культуру, — любезно сказал Гинимер, спускаясь по лестнице. — Я много слышал о вашей истории, литературе и знаменитых людях. Балет, сезоны Дягилева... Скажите, это правда, что Ленинград — бывший Петербург? — Вы задаёте слишком много вопросов, — ответила Наталья Ивановна, не глядя на него. — Да, Ленинград — это бывший Петербург. Буржуи из нас пили пот и кровь, пока сами купались в бриллиантах и шелках. А почему вас так интересует Ленинград? — спросила она, обернувшись к нему с живым любопытством.       Подвезти их обоих до деревни предложил знакомый Натальи Ивановны с завода Авиахима — товарищ Лукьянов, за символические десять копеек. Платила сама Наталья Ивановна, так как при себе денег у Гинимера не было. По дороге он уже успел ей представиться, и она сначала не поверила, что его назвали в честь того самого Наполеона: «Деревню нам только не пожгите, а...» — Так и быть, довезу, сам туда собирался... — сказал Лукьянов, когда они уселись в его маленький броневик. — Если он к вам, товарищ Елисеева, на праздник поехал, то ухо держите востро... Броневик тронулся, Гинимер кутался в тёплое пальто. Да, в Ленинграде свирепствовал холод, Неву сковало льдом, а к такому он ещё не привык. Иногда поднимался ветер и метал за окнами броневика снежные вихри, и тогда Гинимеру казалось, что он летит на огромной высоте. Но Лукьянов был опытным водителем — они ехали быстро; через полчаса броневик остановился у небольшого домика с красной крышей: — Приехали... Вылезайте! Вот тут я живу. Наталья Ивановна выбралась из машины и протянула Гинимеру руку. Он ступил валенком в глубокий сугроб, и они вдвоём пошли по узкой тропинке, ведущей к дому. Гинимер проваливался в сугробы, под ногами у него хрустел снег, щёки обжигало морозом, он чувствовал, как его лицо покрывается инеем. «Как эти русские вообще живут в такой мороз... У нас снег разве что в горах, а тут...» — думал он. И тут же спохватывался: а что это он жалуется? Ведь в России всё по-другому, и климат другой... Он крепко держался за руку Натальи Ивановны, и она не отпускала его, как бы говоря: «Ну что ты так боишься? Я же с тобой!» Гинимеру было хорошо — он чувствовал себя в безопасности рядом со своей новой русской знакомой. В деревне было очень тихо и спокойно; только где-то вдалеке лаяла собака да изредка стучали топоры: это мужики на морозе рубили дрова для печки. Гинимер и Наталья Ивановна шли по тропинке, а вокруг них кружился снег. Вдалеке виднелась церковь с колокольней — она была похожа на огромный белый цветок в сугробе снега; когда они подошли ближе к ней, из-под купола взметнулся вверх призрак колокольного звона. — Я думал, у вас церквей уже нет, — сказал Гинимер. — Я думал, что вы их уже давно разрушили... — А они есть! Обновленцы просто, очистились от имперских пережитков, — сказала Наталья Ивановна, засмеялась и потянула его за руку. — Вот мы пришли! Мой вам совет: зовитесь на русский манер. Скажете, что вас Наполеоном звать, не поверят. Леонид Гинимер... Вполне неплохо. По отцу вас как? — Эрнест-Габриэль Гинимер. — Леонид Гаврилович Гинимер, — прикинула Наталья Ивановна. — По поводу фамилии скажете: обрусели предки, и всё... Наполеон Гинимер застыл, удивлённо глядя на свою русскую спасительницу. Его имя, хоть и не чешское, явно не походило на американское или немецкое, что вызывало у него подозрения. Но больше всего его смущало то, что он не был в розыске, не пытался скрыться и не имел причин менять имя. Сделав шаг назад, он неуверенно произнёс: — Натали, я ценю ваше предложение, но моё имя вполне устраивает меня. Наполеон Гинимер — это не чешское имя. Если вам будет удобнее называть меня Леонидом, я согласен. И даже если ваши родные назовут меня иначе, я не обижусь, — он рассмеялся, заметив, как Наталья Ивановна удивлённо вскинула брови. — Я француз, а Франция и СССР не враги, насколько мне известно. — Верно, — ответила она, её голос стал мягче, но в нём всё ещё чувствовалась настороженность. — Но, пожалуйста, не поймите меня неправильно. Мы, славяне, ценим мир и благополучие, а не титулы и имена. Да и ассоциации с вашим именем у нас не лучшие. Так что живите по-русски, мсьё Гинимер. Она рассмеялась, и её смех прозвучал как колокольчик, а Наполеон выдавил из себя улыбку, чувствуя, как напряжение спадает. Войдя в избу, он оказался в полумраке, освещённом лишь старой керосиновой лампой. Пол был усыпан сеном, а под ним виднелся длинный половик. В конце сеней виднелись три ступеньки, ведущие в другую комнату. — Раздевайтесь, — тихо сказала Наталья Ивановна, снимая свой тулуп и вешая его на крючок. — Прямо сейчас? — спросил Наполеон, растерявшись. — Тьфу ты, Господи! Совсем с ума сошёл? — воскликнула Наталья Ивановна, уперев руки в бока. — У вас, французов, ни стыда, ни совести! Я говорю, снимайте верхнюю одежду. Это сени, прихожая или коридор. Здесь мы храним шубы, тулупы, обувь — валенки, ботинки, лапти. И учтите, мы здесь не одни. Я сейчас вас со своей семьёй познакомлю. Не вздумайте ляпнуть что-то неподобающее! Это вам не Франция. Наполеон кивнул, чувствуя, как жар разливается по его щекам. Он медленно снял пальто, затем куртку и повесил их на крючок. В этот момент он понял, что его жизнь никогда не будет прежней.