Хороший химик, но скверный лётчик

      Гинимер решил, что с этой женщиной лучше не спорить вообще. Да и шутка, откровенно говоря, не удалась. Это Луиджи мог шутить так, что все дамы краснели, а здесь такой юмор явно не приветствовался. Сквозь зубы извинившись, Гинимер сделал всё так, как нужно. Едва успел он снять обувь, как в сенях появились несколько крестьян: седой мужчина с пышными усами и женщина лет сорока или около того, и двое тех самых крестьян, которые его тогда вытащили из самолёта. У них за спиной еле-еле разглядывался мальчик лет девяти. — Наташа, надо же! — воскликнула женщина. — Приехала так скоро! Да не одна, а с гостем! Гинимер вспомнил, что у русских принято кланяться, когда здороваешься с хозяевами дома, и отвесил поклон по пояс. — Ты посмотри, Пафнутьевна! — усмехнулся мужчина, что был постарше. — Так сразу… Не перевелись ещё люди уважительные. — И то верно… — поправила платок женщина. — Ну здравствуй, гость! Кто таков, зачем к нам пожаловал? — Мама, папа, знакомьтесь! Это Леонид Гаврилович Гинимер. Он прибыл к нам издалека, — воскликнула Наталья Ивановна, крепко сжимая руку Наполеона, который явно нервничал. — Иностранец? Имя вроде и наше, а говорок в сенях я ненашенский слышал, — удивился мужчина с пышными усами, почесав седой затылок. — Неужели чехи сбили его самолёт? — Возможно, я тогда ничего не помнил, — признался Наполеон, не пытаясь скрыть смущение. — Всё было словно во сне. Меня преследовали, и мне пришлось бежать. — Да, наделали вы шуму у нас в Парголово, — спокойно ответил седой мужчина. — Но вы ведь лётчик, верно? — Мы просто слышали, что рядом с нашей деревней разбился немецкий самолёт, — призналась женщина, нервно теребя фартук. — Вся деревня только об этом и говорит… Гинимер понял, что русские крестьяне не настолько архаичны, поэтому с остальными хозяевами дома поздоровался деликатным рукопожатием, а перед пепельно-русым мальчиком даже присел на корточки. — Наташа, это твой жених, да? — спросил мальчик, глядя на Гинимера снизу вверх. — Мама говорит, тебе давно замуж пора, а ты всё в девках… Наталья Ивановна отвесила ему лёгкую оплеуху: — Цыц тебе при госте так говорить! Маме передай, что я пока замуж не собираюсь. А теперь марш за уроки! Мальчик насупился, надул щёки и вышел из комнату в боковую пристройку. Гинимер поднялся и отряхнул колени. Русские, оказывается решали всё радикально, сразу их женить собрались. Он поглядел на её родственников и подумал, что они не слишком рады его приходу. В сельской местности вообще чужаков не жаловали, что на Корсике, что здесь, в России. Так что чрезмерного гостеприимства он от них не ждал и готов был в случае чего сразу же уехать. Но Наталья Ивановна вдруг улыбнулась, и он понял — всё в порядке. Она была очень красива — в её лице было что-то от русской иконы, только без иконографии. Он не мог понять, что это такое — может быть просто выражение её глаз. В общем-то они были довольно серьёзные и даже суровые; но в них было столько доброты… — Ну что вы там стоите? — окликнула их женщина в платке. — Давайте за стол, гостей угощать ещё не отменили декретом! — Что вы… — Гинимер смутился, его взгляд потускнел, и он нервно поправил воротник. — Я знаю, русские — народ гостеприимный. Но чтобы так сразу, без подготовки? Евдокия, крупная, статная женщина с добродушным лицом, мягко улыбнулась и по-матерински обняла его. — Не переживай, сынок. Неудобно спать на потолке, верно? А мы тебя накормим, напоим, да и спать уложим, если потребуется. Меня зовут Евдокия, а для тебя просто тётка Евдоха. Гинимер, корсиканец с благородными манерами, галантно склонился над её рукой. — Мадам Евдокия, — произнёс он, целуя её ладонь, — я очарован. Никогда прежде не бывал в России, но много слышал о вашей культуре. Мне особенно по душе русская классика. Ваша дочь — настоящий клад. Она не только умна, но и невероятно добра. Спасла мне жизнь. И ещё двое юношей — ваши дети? Наталья холодно посмотрела на него. — Да, это мои братья, — ответила она, презрительно скривив губы. — Агрономы. Я тоже училась на агронома, но пришлось и на фронте раненых потаскать. Мадам Евдокия нахмурилась. — Наталья, опять ты за своё? — воскликнула она, уперев руки в бока. — Разве так ведут себя настоящие комсомолки? Хвастовство — это не по-нашему. — Прости, иногда зазнаюсь, — потупила взгляд Наталья Ивановна. — Ладно, давайте уж к столу… Как оказалось, семья её заранее успела подготовиться к её приезду, как будто знала, что она приедет скоро: подали крепкий капустный суп, двухбуквенное название которого Гинимер не сумел бы выговорить даже при большом желании; жареную рыбу с картошкой и луком, а также блюдо с салатом, в котором Гинимер не смог узнать ни одного знакомого овоща. За трапезой разговорились: — Значит, прилетели издалека да разбились, — мадам Евдокия с интересом смотрела на него и черпала ложкой суп. — Как здоровье? — После Нового года придётся вернуться в Ленинград, долечиваться, — сказал Гинимер. — А если будет скверно сей же час, я уеду, не задумываясь. — Ему в больнице было совсем одиноко, ну я и предложила отметить праздник с нами, — сказала Наталья Ивановна. — А он и не отказался, представляешь? — Ну вот видишь… До Нового года больше недели, а сложа руки мы не привыкли сидеть. Будете помогать, товарищ лётчик, — сказала мадам Евдокия. — Наташа мне рассказывала, что вас какие-то кошмары мучали, видения… У меня один рецепт — поработай в поле денёк, и спать завалишься как убитый. Труд все беды отведёт. — Боюсь, с полевыми работами я не управлюсь. Я человек скорее умственного труда, — Гинимер помолчал немного. — Химиком работал до того, как авиацией увлёкся. Небом заболел, как говорят. — Химик? О, отлично… — усмехнулся в усы седой мужчина. — Дед Андрейчик слёг недавно, а аппарат сам себя не заведёт. — Какой аппарат? — Гинимер отложил ложку. — Самогонный, Леонид Гаврилыч! — рассмеялась мадам Евдокия. — Надо ж чем-то в холода греться! — Леонид Гаврилыч, ваши мозги нам просто необходимы! — с энтузиазмом воскликнул Матвей, глядя в глаза французскому гостю. — Начинать нужно уже весной, иначе всё зерно сгниёт! Полевые мыши, грызуны, насекомые… Сейчас они в спячке, но как только проснутся, начнётся кошмар! — Матвей с жаром размахивал руками, словно рисуя в воздухе картину катастрофы. — А что конкретно я могу сделать? — Наполеон, заинтригованный, пристально посмотрел на Матвея. — Вы же химик? Может, изобретёте какой-нибудь убийственный газ, который всех вредителей разом косит? — Матвей продолжал с воодушевлением, его глаза горели. — К сожалению, все мои реактивы остались в Берлине… Но я что-нибудь придумаю! — Наполеон чувствовал себя неловко, словно его поймали на чём-то недостойном. Что-то в этой ситуации заставляло его стыдиться, хотя он и сам не понимал, что именно. — Тогда до весны что-нибудь соображу, — начал размышлять Гинимер вслух. — Но получу ли я что-нибудь взамен? — Хитрец, ты погляди, — рассмеялась мадам Евдокия. — Точно европейская натура, им бы что-то взамен! Ты мне, я тебе — принцип стар, как мир! О деньгах тут даже не помышляйте, товарищ химик, не будет скоро наше общество нуждаться в деньгах… — Тогда, что называется, помочь от чистого сердца? — предположил Гинимер. — Просто так? Он поймал залихватский взгляд тёмных глаз Натальи Ивановны. Никогда ещё он не делал что-то просто так. Газ он изобрёл, любя и страдая — любя деньги и страдая от их недостатка, а теперь ему предлагали проделать то же самое за… Что? Сколько Гинимер читал о новой Советской России, никак не мог взять в толк, как можно работать за идею, работать на чистом энтузиазме. Вот и сейчас. Ему предложили создать газ просто так, за бесценок. Нет, ему нужно было выгрызть из этого выгоду, даже если придётся обломать зубы. — Тогда мне нужна лаборатория, — наконец вынес он вердикт. — Или на крайний случай хотя бы место на заводе. — Общество содействия обороне и авиационной химии вас устроит? — предложила Наталья Ивановна. — Наш агитационный отряд агрономов как раз входит туда. В Ленинграде есть завод Авиахима, предлагаю вам его. Как только вылечитесь, смело идите работать. — Да я только за! — с воодушевлением воскликнул Наполеон Гинимер, чувствуя, как груз с плеч спадает. — Если у советских людей нет нужды в деньгах, то почему бы не наладить бартер? Я могу помочь с едой, а ваши власти пусть организуют поставки овощей и фруктов в детские приюты Европы. Или, например, обменяем одежду и книги — у меня самого руки не доходили, но я всегда занимался благотворительностью. Даже за газ часть суммы пожертвовал. Поверьте, я не ищу выгоды, просто… — Ну что вы, Леонид Гаврилыч! — с жаром перебил усатый седой мужчина, хлопнув его по плечу. — Мы же не слепые, видим, что вы не из этих алчных капиталистов, как проклятые американцы! Мы о вас много читали в газетах и знаем, какой вы щедрый и отзывчивый человек. — Насчет еды для европейских детей, — вставила Наталья Ивановна, не отрываясь от супа, — обсудим это с председателем и нашими партийцами. Думаю, они не будут против такого обмена, — она подняла тёмные глаза, полные искренней теплоты. — Вы только не переживайте, советский человек и вся община всегда готовы подставить плечо ближнему!       В следующие десять дней состояние Гинимера не ухудшилось, а даже несколько укрепилось. Он быстро привык к деревенскому быту — в детстве, на Корсике его окружали почти такие же дома, такие же поля, точно так же люди брали воду из рек и работали в поле. С той лишь разницей, что в детстве он наблюдал всё это из окна старого замка, а сейчас воочию всё это видел. Он взялся за всю работу, которая хоть немного отдалённо напоминала химию — варил клейстер из муки и кипятка для соседа семьи Елисеевых, крутил тот самый загадочный советский самогон, но сам пробовать его не рисковал, действуя по инструкции самого соседа деда Андрейчика; прикидывал попутно, как и чем можно было бы потравить грызунов по весне. Мадам Евдокия оказалась права: работы он взял на себя столько, что приходил в их избу, разрумянившись с мороза, и заваливался на скамью в сенях, после чего действительно спал как убитый. — Ты бы хоть на нарах устроился, — бранила она его, указывая на широкую лавку около печи. — На полати не рискуем тебя пускать, к такой кучности вы точно не привыкли. Полатями назывались полки под потолком, где и спали хозяева. Там для него, попросту говоря, не хватило места, да и не был он с ними настолько близок, чтобы делить полку. Поэтому Гинимер согласился и на нары, но вырубался первее всех, едва успев раздеться. «К чёрту, к чёрту, к чёрту, — бормотал он порой около красного угла с иконами. — Действительно труд все видения отводит. Сплю, как расстрелянный. Пока что клейстера достаточно, про запас надо за мукой пойти на мельницу, а потом к Архипу за кипятком…»       С баней у Гинимера сложилось отдельное знакомство: он поначалу деликатно отказывался, предпочитая просто умыться и сполоснуть руки в кадке. Он больше привык к европейской городской ванне, чем к русской бане, и в первый раз испытал настоящий шок. — Русские в банях занимаются развратом! — воскликнул он. — Что ты, Лёня, в банях моются, — отвечала Наталья Ивановна с улыбкой. Хлестали там берёзовыми вениками друг друга по старшинству, но не до крови, а так — для острастки. Хвала деве Марии, что женщины стегали женщин, а мужчин — мужчин. Но в целом баня оказалась вполне приличным местом. Там было тепло, чисто и пахло сосной. — Говорю тебе, Лёня, веником все душевные хвори начисто выгоняются! — наставляла его мадам Евдокия, когда они сидели на лавке в предбаннике. В итоге Гинимер несколько раз крепко получил по спине смоченным в кипятке дубовым веником от самого главы семьи Ивана Аристарховича, который был не только хозяином дома, но и главным его банщиком. — Давай-давай, Леонид Гаврилыч, будешь, как новенький! Поддадим парку! Похоже, не врали, когда говорили, что русские порют друг друга розгами… Всю пристройку завалило паром, от жары спеклись губы, спину жгло, как в огне. «Гаснет свет в глазах… Отдаю Господу душу». По лбу и спине в три ручья текла испарина, он даже успел запутаться в рубашке. — Ещё не всё! Кипяточком, кипяточком, чтоб точно всякую дрянь выбило, — смеялся Иван Аристархович, обрушив ему на его измученную спину ещё один удар веника. Гинимер в одних кальсонах и нижней рубашке выбрался в предбанник и хотел уже прыгнуть в сугроб от невыносимой жары, но один из братьев Натальи Ивановны перехватил его за плечо: — Да стой ты, не выдержишь сугроба! Посиди, отдышись… Батька, ну что там? Гинимер чувствовал себя так, словно его выпороли до крови, от жары в глазах у него темнело, и он с трудом соображал, что происходит. К нему подсела Наталья Ивановна, одетая в сорочку до колен и едва ли не багровая после бани: — Ну, как ты? — Я в порядке. Спасибо за помощь… Но что это было?! Как вы могли так со мной поступить! Это же варварство и дикость!.. И зачем я только согласился на эту поездку? — Гинимер был в отчаянии. — Это не варварство, Лёня! Просто мы так лечим душевные хвори. — Какие такие? — Ну вот ты про свои кошмары рассказывал, про мёртвого словака… Вот сейчас мы твои видения и изведём… — Как же мне избавиться от угрызений совести? Медолован, конечно, во многом ошибался, и чешская пропаганда сыграла с ним злую шутку. Но, изучив его документы, я убедился, что он был невиновен. При жизни он не был преступником или политическим заключённым. Его насильно увезли в Прагу, похитили прямо с берлинского вокзала, — говорил Наполеон, опустив глаза. — Не думаю, что он был негодяем при жизни. Хотя кто знает, что может произойти в наше время… Все мы под богом ходим. — Когда-нибудь мы пойдём войной на чешский режим, это только вопрос времени, — пробормотала Наталья Ивановна. — Я читал в газетах, что Штаты начали вкладывать деньги в нефтяную промышленность Венесуэлы, — заметил Гинимер, расплывшись в довольной улыбке. — Про Голливуд я вообще молчу. Разврат, безнравственность и пьянство. А если вспомнить о сухом законе, то это вообще комедия. Итальянская мафия совсем не стесняется торговать спиртным и подкупать полицейских.       Младший брат Натальи Ивановны, маленький Дмитрий, был очень похож на неё, но только не внешностью, а характером — бойкий, весёлый, похожий на мальчишку с картинки. Он недавно пошёл в третий класс, но уже его было не оттащить от книг по естествознанию. На стенах его комнаты висели картинки и гравюры, изображавшие природу — в основном птиц, но и основы химии ему тоже очень понравились. Гинимер быстро нашёл с ним общий язык по повод химии. Дмитрий упрашивал его показать самые простые опыты, но Гинимер не соглашался — он сказал, что у него пока нет оборудования. Гинимер не любил, чтобы дети вмешивались в столь серьёзные дела, особенно в химию смерти, в которой он разбирался лучше всего. Но потом он всё же решил показать Дмитрию несколько простейших опытов с водой и содой, чтобы мальчик понял: химия не такая уж простая наука. Это было его последнее слово. — Как преподаватель, человек я никудышный, — сказал Гинимер, когда они остались наедине. — Я не знаю, как надо говорить с детьми. Я мгновенно выхожу из себя и терпеть не могу повторять по несколько раз. И, наверное, никогда не смогу научить этому кого-то другого… — Как неприятно, — вздохнул мальчик и сел на пол. — Но я буду стараться! — Я рад, что мы поняли друг друга. Теперь смотри и запоминай. Сначала я сделаю раствор из соли… — Что? Соль с водой? — с изумлением переспросил мальчик. — А зачем? — Не перебивай, — Гинимер сверкнул глазами и оскалил зубы. — Потом я растворю в нём соду, а сам стакан поставлю в таз с горячей водой. Далее в стакан нужно опустить что-то стальное. Гвоздь давай. Дмитрий принёс маленький гвоздь, Гинимер закрепил его на нитке, а саму нитку подвесил на карандаше. Карандаш он положил сверх стакана, и гвоздь погрузился в раствор. Гинимер подождал немного и вынул гвоздь из воды — на нём появились крошечные кристаллы соли и соды. Дмитрий с интересом рассматривал их. — Усёк? — спросил Гинимер сурово. — Угу, — ответил мальчик. Гинимер криво улыбнулся и свернул опыт. — Когда же вы с Наташей пойдёте под венец? — спросил мальчик, не обращая внимания на хмурый вид Гинимера. Услышав вопрос о свадьбе, Гинимер широко раскрыл глаза, насколько это было возможно. Он с удивлением смотрел на мальчика, словно тот сказал что-то неприличное или сквернословил на всю избу. Мальчик рассмеялся, заметив, как в полумраке блеснули серебристые глаза Наполеона. — Брак — это серьёзное дело, к нему люди готовятся заранее, — холодно произнёс Гинимер, отведя взгляд в сторону. — А что, не терпится на свадьбе погулять? — засмеялся он, слегка похлопав мальчика по плечу. — Да, Наташа уже засиделась в девках, всё в свою науку медицинскую погрузилась, не до женихов ей было, — печально произнёс мальчик, присаживаясь на лавочку у двери. — А ей уже давно пора детей рожать, так мама говорит! Хочет внуков на старости лет понянчить… Антип и Матвей тоже не женаты, всё на своих полях работают. Увы, трудное было время пару лет назад, они тоже воевали… Им вообще не до женитьбы было…       Больше на такую щепетильную тему они не разговаривали. Гинимер не видел себя женатым человеком в ближайшее время. Век наступил не тот: и мужчина, и женщина должны были покорять небо и новые горизонты, совершать открытия и пускаться в безумные авантюры, а не коротать годы в пределах домашнего очага. И тем не менее, в глубине души Гинимер чувствовал: что-то его держит в этой советской деревне. Он не мог понять, что именно. «Да, я мог бы пуститься в какое-нибудь рискованное мероприятие… Полететь во главе авиа-газовой эскадрильи на Чехию, например. Я соглашусь на любые богатства мира. Я мужчина дорогой, но не настолько, чтобы позволить себе жениться на деревенской девчонке. Но что-то держит меня здесь… Я все время вспоминаю ее глаза…» — думал Гинимер и чувствовал себя дураком. Это чувство было настолько сильным, что он решил не торопиться с окончательным решением. Наталья Ивановна влекла его к себе, но это не было любовью. Скорее она была чем-то средним между чувством и влечением — в общем смысле Гинимер мог бы назвать ее симпатичной подругой по жизни или любовницей на одну ночь. Эта смелая советская женщина в пыльно-красной косынке, с чёрными глазами и белой шеей была достойна уважения. А Гинимеру уже давно было за двадцать. И он знал, что такое настоящая любовь — она приходит не сразу и требует много сил. «Быть может, она тоже жаждет отсюда вырваться и пуститься на край света? Может быть, она тоже ищет приключений на свою голову? Или просто хочет пожить в свое удовольствие?» — думал Гинимер. Он не был уверен ни в первом, ни во втором варианте и даже боялся представить себе жизнь с Натальей Ивановной под одной крышей: он не мог себе этого позволить. Но всё-таки ему нравилось, что она такая смелая и сильная — у неё горело то самое чувство опасности в глазах, которое он так ценил в людях. В то же время он не был уверен, что Наталья Ивановна захочет провести с ним всю оставшуюся жизнь. Если бы она захотела — тогда другое дело: у него было много денег и возможностей для того, чтобы её удовлетворить. Но он был не в том положении, чтобы просить её о таком одолжении. А между тем Наталья Ивановна была очень красива — даже красивее многих из тех мидинеток с обложек французских модных журналов и журнальных портретов. Гинимер не мог объяснить это простым кокетством — она была слишком серьёзной, чтобы в неё можно было влюбиться. Наташа была не просто девушкой — она была воплощением силы и независимости, способной остановить коня на скаку и войти в горящую избу. Её внутренний огонь и решимость притягивали Наполеона Гинимера, словно магнит. Никогда раньше он не испытывал таких чувств, особенно к женщине, которая могла сравниться с ним в дерзости и бесстрашии. Сидя в одиночестве, Наполеон размышлял: «Неужели я влюбился? Или это просто обманчивые иллюзии?» Он вспоминал её красоту и силу характера. «Натали не из тех, кто падает в обморок и ведёт пустые светские беседы. Она могла бы стать мне идеальной женой. И она явно испытывает ко мне симпатию». Внезапно его размышления прервал звонкий голос. Наполеон резко повернул голову и увидел рядом с собой Медолована — его призрак, облачённый в тюремную робу и с номером «503» на шее. — Опять ты, — вспылил Наполеон, хлопнув себя по колену. — Я уже не боюсь тебя и раскаялся за содеянное. Оставь меня в покое! — Успокойся, — мягко произнёс призрак, похлопывая его по плечу. — Я не пришёл пугать тебя. Я лишь твоё отражение, совесть, которая не даёт тебе покоя. — В каком смысле? — нахмурился Наполеон. — Ты осознаёшь, что твой поступок имел цену? Частично он принёс пользу, но какой ценой? — продолжил Медолован. — Ценой жизни твоего друга, которого ты успел полюбить. Ты ведь даже не знал его прошлого, когда всё это началось. — Верно, — тяжело вздохнул Наполеон, отводя взгляд. — Чешская пропаганда отлично поработала над ним. Но пойми, совесть, у меня были свои дела. Когда он был жив, мне было не до поисков его документов. Я узнал о его прошлом слишком поздно. Документы на болванок уничтожали или подделывали. Чехи — подлые сволочи. Гинимер прошёлся по комнате, а галлюцинация всё не уходила. Нет, самогона деда Андрейчика он не выпил ни капли, поэтому свалить вину на суровый русский алкоголь никак не мог. — А теперь проваливай, совесть, пока я не размозжил тебе голову, — проговорил он неожиданно сурово. — И мне будет плевать, как я это сделаю: голыми руками о зеркало или обухом топора. Обычно разного рода авантюристов никакая совесть не мучает, и мне очень жаль, что я не из их числа. Только галлюцинация всё не уходила, и Гинимер решил действовать. Он схватил её за шиворот и потащил к умывальнику, над которым висело зеркало. — Посмотри на свою физиономию в последний раз, потому что сейчас я боюсь представить, что я с тобою сделаю. Я тебя предупредил! Он схватил каторжанина за волосы на затылке и со всей силы стукнул лбом о зеркало. Стекло пошло трещинами, а лоб — трупной синевой. Так не должно быть. Должна хлынуть кровь, дизель, или что там у Болванок вместо крови… Гинимер размахнулся снова, и стекло окровавилось чёрным. «Сдохни-сдохни-сдохни! Ты виноват, что меня занесло сюда, ты виноват, что я едва не погиб, что я чуть не убил брата! Это всё ты!» Он бил и бил, пока осколки стекла не вонзились каторжанину в лицо, а сами остатки зеркала не потекли чёрным топливом. Глаза того закатились, на губах пузырился дизель. Только галлюцинация оказалась бодрее и даже смогла вырваться. Гинимер подхватил с полки топор и врезал каторжанину по голове обухом. Из разбитой головы хлынул дизель, и галлюцинация повалилась на пол. Гинимер бил так, словно колол дрова — со всей силы, с размаху, поднимая над головой руки. Обух пробил голову насквозь, смял стальной корпус эндоскелета под нею, выпустил наружу фонтан топлива. Гинимер продолжал бить его топором, сминая голову в металлолом, чувствуя, как на грудь ему брызжет топливо, как жгут лицо капли дизеля. «Сдохни-сдохни-сдохни, чертова чешская гниль, нарыв на теле рабочего класса!» — Лёка, твою революцию! Что ты творишь?! — женский голос взорвался ужасом, и Гинимер оцепенел. Наталья Ивановна, бледная и разъярённая, прикрыла рот ладонью. Она стояла в дверях, её глаза метали молнии. Комната выглядела так, словно здесь прошёлся ураган. Осколки зеркала усыпали деревянный пол, а рядом с лавочкой, у окна, глубокие борозды от топора рассекали доски. Гинимер был похож на человека, увидевшего призрака. — Что за чёрт?! — взвизгнула Натали, её голос дрожал от гнева. — Кто здесь всё разнёс?! — Чёрт... — Наполеон пробормотал, его голос дрожал, а глаза бегали, как у нашкодившего кота. — Ты что, с ума сошёл?! — Натали схватила веник и начала сметать осколки, её движения были резкими и злыми. — Ладно, зеркало купим, царапины замажем. Но скажи мне, Лёка, какого рожна ты устроил этот погром? Я, конечно, своим не скажу, что это ты. Но что за бес в тебя вселился? Неужели она действительно решила взять его вину на себя? Его, хорошего химика, но скверного лётчика и отвратительного человека? «Ладно, не такая уж я и мразь, раз за меня заступилась советская женщина...» — Дьявол, Натали… — пробормотал он, охрипнув горлом. — Я… Благо, никого не было дома. Глупый я идиот, Натали. Мог ведь и родных твоих покалечить. Боюсь, после новогодней ночи уеду в Ленинград. Я неуравновешенный и жестокий… Пребывание под надзором должно помочь. Наталья Ивановна убрала осколки стекла и забрала из рук Гинимера топор. Глаза её мистически полыхали тёмным огнём. — Если тебе стало хуже, то я не возражаю, — ответила она. — Маркс твою Энгельс, кого я в дом привела… Не спорю, ты человек большого ума, но иногда он… — она выразительно постучала себя по лбу, — даёт сбой. — Согласен, я действительно сошёл с ума, — Гинимер развёл руками. — И даже не знаю, что с этим делать. Лучше пусть твои братья колют дрова, а то мало ли вдруг… Мне лучше уж за самогонкой сидеть, вреда людям меньше будет. Не зная, куда себя девать, он вышел на улицу и взялся за рубку дров, представляя, что рубит голову каторжанина дольками. «Всё нужно делать с юмором, как говорится… Тысяча чертей, три тысячи чертей, как же я… Я ведь мог убить кого-то из них. Даже её! Похоже, я действительно опасен стал. Не всесжигающий газ, а мой собственный рассудок стал источником опасности. Когда-нибудь я перестану отличать реальность от иллюзии, и тогда… Смело можно вешаться» — Я схожу с ума! Но что ещё более странно — он пришёл ко мне без вражды... Зачем? — Наполеон остановился, отбросив топор, и погрузился в свои мысли. — И при чём тут моя совесть? Если это не Медолован, то я сам создал этого мёртвого каторжанина и загнал себя в этот безумный круговорот? Гинимер резко покачнулся, едва не рухнув в сугроб. Значит, всё это время Медолована не было, и его воспалённый разум сам сгенерировал эти жуткие видения? Но зачем тогда последняя галлюцинация? С какой целью она явилась к нему? Голова кружилась, мысли метались, словно в буре. Он едва не убил Луиджи, а что, если он вдруг нападёт на Натали? Свою спасительницу, которая явно не была к нему равнодушна. Нужно взять себя в руки, не поддаваться иллюзиям и вернуть ясность рассудка.       Перед новогодней ночью он вместе с дедом Андрейчиком пошёл за ёлкой, которую собирались поставить в центре деревни. — Давай, Лёка, рубанули-принесли, приключение на двадцать минут! — подбодрил его дед Андрейчик. Только дело осложнилось глубокими сугробами и пониманием того, что большинство растущих в округе ёлок совершенно не подходят по размерам. — Это очень большая… Мы её не донесём, — буркнул дед Андрейчик. Пришлось искать дальше, но как назло, ничего подходящего не нашлось. — Может, хотя бы маленькую? — предложил Гинимер. — Они все, наверное, под снегом попрятались. Ныряем в снег и ищем! Так они и сделали: нырнули в сугроб и поползли вслепую, надеясь куда-нибудь да уткнуться. Иногда они выбивались из-под снега и кричали: — Нашёл? — Нет ещё!