Race for life

С момента, как Чимин начал участвовать в нелегальных гонках, у него даже успели появиться друзья — такие же адреналиновые наркоманы, как и он сам. Это сложно назвать той самой дружбой, какую представляешь себе, слыша это слово, но у этого своеобразного общения есть свои плюсы: Чимин всегда в числе первых получает уведомления о новых предстоящих гонках, их локациях, ставках и суммах выигрыша. Нередко за победу в качестве трофея победитель получает машину проигравшего. Чимин не хвастается, но его репутация взята не из воздуха, и если бы победы его парили и имели для него большое значение, у Чимина бы уже собрался целый автопарк из подобных трофеев. Но ему плевать на выигрыш: ему важно получить свою дозу. Хотя парочка таких тачек, уж больно ему понравившихся и достаточно редких, у Чимина остались. Рука не поднялась продать коллекционерам или просто горячо жаждущим, как было со всеми остальными машинами. И иногда Чимин использует их для гонок, где нет спонсорских команд — там тебе предоставляют тачку спонсора, которая зарабатывает победы и репутацию вместе с её водителем. И сегодня как раз такая «неофициальная» гонка. Чимин получает очередное сообщение с локацией, условиями участия и временем начала, и стирает смс сразу же после прочтения. Успевает загнать одну из трофейных машин по дороге в мастерскую просто для диагностики и перестраховки, что никакого казуса во время заезда не случится. В обычное время Чимин на трофейных машинах не ездит, а потому за время их простоя в гараже что-то да может похериться. Чимин приезжает к месту сбора участников почти к полуночи, потому что старт гонки как раз в нули. Звуки ревущих моторов едва не оглушают. Чимин вылезает из своего Шелби Мустанга шестьдесят девятого года, захлопывает дверцу и присоединяется к основной массе гонщиков, которая пока что курит и общается перед началом заезда. И со стороны для не знающих это всё может напоминать просто сходку любителей старых гоночных тачек, потому что это и есть основное условие гонки — участвуют только маслкары. И тут имеются даже те, которые были собраны полностью с нуля вручную, потому что ограничений в этом плане никаких. Всем насрать. Условия соблюдены, и этого достаточно. А каким способом, нет никакого значения: если ты уверен и доверяешь своей самодельной машине — дерзай. Чимин перекидывается парочкой фраз со знакомыми ребятами, успевает перекурить перед тем, как гонщики один за другим подгоняют машины к точке старта и выстраиваются рядами. Все уже понимают, что пора «седлать» своих коней, и постепенно стягиваются к старту, но слышат рёв двигателя приближающегося по трассе автомобиля. Который не тормозит, несмотря на близко припаркованные машины и людей между ними, и каким-то чудом, никого не задев и не сбив, проносится через линию старта на полной скорости. Дрифтует на опасно крутом из-за скорости развороте, который едва не ставит машину на два колеса во время заноса, разворачивается на сто восемьдесят градусов и подъезжает к участникам, слепя их дальним светом фар — останавливается против всех, продолжая реветь двигателем, словно вот-вот сорвётся с места и снова промчится в обратную сторону. Все благоразумно отходят и отъезжают в стороны на случай, если этот психопат так сделает. — Да твою ж мать. — У Вонхо, одного из главных организаторов нелегальных гонок, который стоял рядом с Чимином и покуривал безмятежно, выпадает сигарета изо рта, когда он в числе первых понимает, кто только что пожаловал на бал без приглашения. Чон Чонхёна здесь не ждали. Но его это, ясное дело, не ебёт. Он выходит из своей машины, Плимут Хеми Куда семьдесят первого года. Всего таких было выпущено одиннадцать, и Чонхён не мог не заиметь одну, а его гениальный младший братец докрутил всё, что Чонхёна в ней не устраивало — та самая четырёхступенчатая коробка передач, ради которой большинство эту машину и брали. Чонхён её взял явно по другим причинам — это статус, это демонстрация богатства, и это имя. Все прекрасно знают, кто за рулём этой оттюнингованной тачки, если случайно видят её пролетающей мимо на красный сигнал светофора. — Бля, я хочу его машину, — комментирует кто-то рядом с Чимином. — А я хочу этого жеребца. Я бы его, сука, оседала и гнала всю ночь без остановки, — внезапно выдаёт сестра Вонхо, которая приехала вместе с ним, и Вонхо подавился бы дымом, если бы курил в этот момент. — Серьёзно?! Чон Чонхёна?! — он ушам своим не верит. — Да, — невозмутимо отвечает она. — Получила бы его вместе с роскошным и незабываемым букетом венерических заболеваний, — ехидничает кто-то из мужиков, на что сестра Вонхо лишь презрительно фыркает, обернувшись через плечо, чтобы смерить этого несведущего идиота уничижительным взглядом. Это всё мужская зависть говорит: как только появляется Чонхён, все остальные парни на его фоне сразу начинают выглядеть, как несуразные неандертальцы, которые лишь чуть симпатичнее и вряд ли умнее обезьяны. — Он не так неразборчив, как ты думаешь. Все мои подруги, которые пытались с ним замутить, остались ни с чем. Ебическая сила, ты только посмотри, как он двигается! — Сестра Вонхо явно перебрала к вечеру, но глаз от Чонхёна, который неспешно идёт в их сторону, отвести не может ни на секунду, как зачарованная. — Посмотри на эти бёдра, плечи, шею… Если он посмотрит в мою сторону, я залечу, я клянусь. У меня только что случилась овуляция. Я хочу его. — Господи помилуй, — выдыхает Вонхо, который вообще атеист, но он и сам невольно напрягается по мере приближения Чонхёна. Какого хрена он тут забыл? Тот вроде улыбается, но почему-то это больше похоже на оскал льва, который пришёл на праздник гиен — их большинство, но они всё равно проиграют. Никто и не рискует с Чонхёном связываться: его дурная слава бежит впереди него. Чонхёну ничего не стоит спровоцировать ДТП с летальным исходом и спокойно продолжить свой путь как ни в чём не бывало, даже не глянув в зеркало заднего вида. Переходить ему дорогу — означает подписать себе смертный приговор. Вот только Чимин этого всего не знает. А верить слухам и сплетням он не привык. Люди много чего говорят, часто преувеличивают, приписывая несуществующие вещи для пущего эффекта. А потому сейчас Чимин даже не подозревает, что видит свою приближающуюся смерть. Чонхён идёт прямо к нему, не замечая никого вокруг. Но несмотря на собственный скепсис, Чимину всё-таки не по себе, но совсем не оттого, что он наслышан о Чонхёне и его отбитости, а оттого, что тот так безумно похож на Чонгука. Но Чонгук никогда не смотрел на Чимина так, словно он жалкая, дрожащая тварь, которая жива до сих пор лишь потому, что Чонхёну не хочется марать руки о кусок дерьма. — Какие люди! — свистит Вонхо. — Ваше высочество, вы улицей случайно не ошиблись? — То-то я смотрю, ишаков пригнали. Что, овцеёбы, скучали тут без меня? — скалится Чонхён в ответ, и они с Вонхо смеются, сталкиваясь плечами, хлопая друг друга по спинам, как старые, закадычные друзья, кем они, наверное, и являются. У них за плечами годы совместных тренировок и гонок. Но Чонхён уже давно не рыба их вод: он перебрался на глубину, став по итогу самой опасной акулой и заняв вершину пищевой цепи. И только один-единственный человек посмел оспорить его первенство. О чём уже в курсе, ясно дело, все: кто-то тогда тоже участвовал, а кто-то увидел завирусившиеся видео, попавшие в сеть. Гонки снимаются в режиме реального времени для зрителей, которые остались на финише, но всегда находится тот, кто на свой страх и риск нарушает правила, тайно что-то снимает и сливает в интернет. Крыс быстро вычисляют и тихо от них избавляются. Но видео живут в бездонной сети вечно. И Чимин навсегда останется «парнем-который-выжил» и смог сделать то, что ещё никому до него не удавалось, — победить Чонхёна. Чонхён смотрит на Чимина, и его недобрая улыбка говорит о том, что ничего не забыто. Народ уже начинает делать ставки, чью тачку Чонхён отожмёт сегодня: несмотря на его поражение, все уверены, что он победит и Чимину в тот раз просто повезло. Чимина никто не берёт в расчёт, считая исключением, лишь подтверждающим правило. — Оппа, — сестра Вонхо не даёт Чонхёну сказать Чимину то, что он, очевидно, собирался, и ему приходится переключиться, потому что игнорировать девушку — невежливо. Чонхён моментально меняется: расслабляется, перенеся вес на одну ногу, улыбается красиво и чуть хитро, любуясь тем, как стремительно заливается краской лицо девушки напротив. Особенно когда Чонхён при её живом брате, стоящем рядом, совершенно беспардонно окидывает её оценивающим взглядом с головы до ног и обратно. Развязно играет бровями, блядски улыбаясь, и Вонхо резко влезает между ними: — Ну уж нет! Не в мою смену! Оппа можешь звать только меня! Совсем с ума сошла?! — Готовься, детка, — говорит Чонхён, но смотрит в этот момент на Чимина. И проделывает ровно то же, что и с девушкой: с сексуальным подтекстом бегло осматривает его тело, решает, заводит оно его или нет; вызывающе подмигивает ему, намекая, что секс у них будет, хочет Чимин или нет; и уходит, пожелав бакланам удачи — им понравится глотать пыль и дым из-под его колёс, когда они будут всю дорогу любоваться натёрым до блеска задом его авто. — Засранец, блять, вообще не меняется, — бурчит Вонхо, хлопает в ладони и громко кричит: — Всё, шоу окончено! Пошли, пошли! — напоминает, зачем они тут все собрались — вовсе не для того, чтобы залипать на тачку Чонхёна или на него самого. Молча, не говоря ничего, проходящий мимо Вонхо хлопает Чимина по плечу, словно бы ему сочувствуя. Чонхён выбрал его своей целью. А это значит, что, вполне вероятно, Чимин живым на финиш уже не вернётся. Если в прошлый раз Чонхён не успел или не смог до Чимина добраться, то в этот у него есть все шансы. И даже раритетную тачку, которая стоила ему пару лямов, ему совершенно не жалко. Чонхёну в принципе ничего и никого не жалко. Чимин на жест от Вонхо никак не реагирует. Его мало волнует, кто и что о нём думает, а разубеждать — не в его характере. Зато Чимина волнует Чонхён, чьё имя он наконец узнал. Чонгук, рассказывая о своём брате, намеренно или нет, так ни разу и не произнёс его имени. Зато теперь Чимин знает всё, чего ему не хватало для завершения этого образа. Чимин взглядом провожает Чонхёна, словно бы мысленно ставит на его спине крест, пометив для себя основную цель. И вопрос тут стоит уже совсем не в репутации Чонхёна и том, что тот пизже всех присутствующих гонщиков. Чимину на это класть с высокой колокольни. Чимин никогда членами не мерялся, считая это абсолютно бесполезным занятием, потому что член может быть и по колено, а вот умение им пользоваться — нулевое. У него к Чонхёну неприязнь совершенно другого характера. И в иной ситуации Чимин бы не стал в это дерьмо окунаться, но не может этого ублюдка игнорировать. У него на каком-то внутреннем уровне появляется желание Чонхёна буквально уничтожить. И причина этому — Чонгук. Когда Чимин занимает своё место у старта, встав в третьем ряду, рядом с ним притормаживает Хеми Куда, который угрожающе ревёт двигателем. Чимин видит это боковым зрением, но не торопится поворачивать голову. Знает, кто это. Чувствует буквально спинным мозгом. Чонхён опускает стекло на пассажирской дверце, чтобы Чимин мог отчётливо увидеть его лицо — улыбающееся ему жутко, словно у Чонхёна в самом деле есть психическое расстройство. Он точно психопат, а потому ждать от него можно всего, что угодно. И только в этот момент Чимин всё-таки поворачивается и открывает окно водительской двери в ответ. Было бы удивительно, если бы Чонхён не захотел сказать что-то ему лично, потому что Чимин хорошо понимает, ради чего и кого брат Чонгука тут. — У. Д. А. Ч. И, — по буквам выговаривает Чонхён, чтобы Чимин мог прочитать это по его губам, и толкается языком в щёку, намекая, для чего именно Чимину удача понадобится — избежать участи стать жертвой сексуального насилия. И это куда страшнее мгновенной смерти за рулём. Чимин хмыкает, улыбаясь одним уголком рта. А после вместо ответа подносит к губам два пальца, средний и указательный, целует их плотно, а потом отводит от лица, сгибая указательный, оставив только средний и высунув руку из окна. Ему даже слова по буквам проговаривать не надо для Чонхёна: тот сразу понимает, что его в ответ послали на хуй. На старте начинается звуковой отсчёт до начала гонки, по обе стороны от стартовой линии загораются вертикальные огоньки, последний из которых должен сменить цвет на зелёный, обозначая «марш!». Все машины подгазовывают на месте. Чимин закрывает окно и больше не смотрит никуда, кроме как на огоньки. Он сжимает оплётку руля до хруста, умостив правую руку на ручке КПП. Подгазовывает, набирая обороты в холостую. И когда видит зелёный, срывает машину с места вслед за впереди стоящим соперником, стартуя с пробуксовкой. Чимин уже знает о том, как себя ведёт Чонхён на треке, а потому выбирает противоположную сторону, по которой обходит соперников одного за другим, вырываясь в тройку лидеров. Пока что. Идёт плавно, не прибегая к грязным методам. Они ему не нужны. И, подгадав удачный момент, когда двое впереди расходятся немного в стороны, чтобы на крутом повороте, который ждёт их через несколько сотен метров, не столкнуться друг с другом, Чимин переключает передачу и вжимает педаль газа в пол, проскакивая вперёд чётко между двух машин. Он делал так и тогда, когда был пилотом Формулы-1. И несмотря на то что машина у него — не гоночный болид, а маслкар, Чимин в ней уверен, а потому проделывает этот трюк безупречно, входя в занос на крутом повороте следом, став лидирующим участником. Невольно бросает взгляд в сторону, поверх своей левой руки, удерживающей руль, и видит ту машину, которую и ждал. Чонхён ожидаемо обошёл соперников, подрезав одного из них прямо на входе в поворот. Вот теперь будет жарко. Чонхён ведёт себя странно — не так, как Чимин прогнозировал. Он не пытается вырваться первым и создать максимальный отрыв между собой и соперниками, как обычно проходит гонку. Вместо этого он повисает у Чимина на хвосте, не предпринимая и попыток обойти его. Учитывая скорость и отсутствие между ними дистанции как таковой, потому что Чимин практически чувствует, как Чонхён дышит ему в затылок, и его Хеми Куда так близко, что не видно даже фар, только лобовое стекло автомобиля, — малейшая ошибка будет стоить Чимину жизни. Если Чимину придётся резко сбавлять скорость, Чонхён по законам физики остановиться не успеет: его машина тяжелее, у неё длиннее тормозной путь, и реакцию, которая может занимать доли секунды, тоже никто не отменял. Они столкнуться неизбежно. Но Чонхён прекрасно знает, что делает. И он делает это намеренно, методично и хладнокровно — преследует, давит, хочет заставить нервничать. И даже не из-за того, что почти притирается к заднему бамперу Чимина, а от понимания, что он на эту трассу вышел не за победой. А ради мести. И он просто ждёт подходящего момента, чтобы избавиться от Чимина раз и навсегда. Как только раздался сигнал старта, Чимину впору было начать отсчитывать минуты до встречи со своей смертью. Он видит её в заднем зеркале каждый раз, как бросает туда взгляд. Для Чонхёна это тоже игра. Чимин маневрирует, и Чонхён легко и непринуждённо, словно они в сговоре и он точно знает, что Чимин сделает дальше, следует за ним. Но в какой-то момент без причины притормаживает. Лишь для того, чтобы переключить режим фар, поднимая их максимально высоко, светя Чимину прямо в зеркала, слепя его. И Чимину ничего не остаётся, как сдвинуть зеркало заднего вида и отклониться, чтобы свет не бил в глаза через боковое. Дорогу впереди ему это видеть не мешает, но напрягает, потому что, кроме слепящих фар, он не видит других соперников и не может предугадать, с какой стороны они появятся, чтобы опередить их манёвр и не дать им себя обогнать. Чонхёну же по сути насрать на других участников: у него иные цели на этот заезд. Он бы вообще не стал в нём участвовать, если бы не Чимин. Чимин терпит до следующего поворота, перед которым вместо того, чтобы сбросить скорость, наоборот, набирает её, ради тех жалких секунд, во время которых успевает дёрнуть руль сперва в противоположную сторону, а потом и резко в ту, куда уходит дорога, входя в крутой занос, развернув машину перпендикулярно трассе. И это позволяет Чимину рассмотреть и определить количество и расположение соперников, едущих за ним. Их не так много, что уже хорошо. А дистанция между ними и Чимином значительно больше, чем между Чимином и Чонхёном, который превратился буквально в его тень. Чимин не нервничает, его не пугают намерения Чонхёна, которые Чимин уже распознал, потому что тот не попытался ещё ни разу отнять у него лидирующую позицию, а у него была эта возможность не раз. Чимина скорее это раздражает. Такого рода игры не вызывают никакого интереса или того адреналина, который необходим. Чимин предпочитает решать возникшие проблемы сразу же, не затягивая. Но как бы это ни звучало, сейчас преимущество не на его стороне, несмотря на то что он не сдаёт лидирующей позиции. В их с Чонхёном «гонке» — это скорее уязвимость. По факту Чимин может только защищаться, не предпринимая попыток нанести ответный «удар». Это не похоже на войну или соперничество, скорее это охота на зайца, которым и является Чимин. Но Чимин не из трусливой породы, и терять ему нечего. Ему ничего не стоит ударить по тормозам и сократить дистанцию между ним и Чонхёном, доведя всё до неизбежного столкновения, в котором могут не выжить они оба. Но останавливает Чимина от этого только одна мысль. А точнее, один человек, о котором он внезапно думает. Чонгук. И здесь не только то, что, если Чимин решится на подобный суицид с вытекающими последствиями в виде чужой смерти, он лишит Чонгука родного брата, брата-близнеца. А и то, что сам Чимин лишится всего, что связано с Чонгуком. Потому что Чимин понимает, что ему это нравится. Нравится Чонгук, нравятся их отношения, какими бы они ни были. Просто нравится проводить с ним время, даже если только ради секса. Но ведь это не так. Даже если Чимин старается воспринимать их взаимодействие иначе. Сердце всё равно согревается при виде Чонгука, внутри болезненно-тоскливо всё сжимается, но это хороший признак, даже если Чимин думает по-другому. И сейчас Чимин чётко понимает, что только ради всего этого ему хочется жить. Хотя бы ещё немного. Ведь никто не знает, когда и при каких обстоятельствах обнулится их счётчик. Но если до этого момента у Чимина есть возможность эгоистично насладиться всем тем, что даёт ему Чонгук; всем, что Чимин испытывает рядом с Чонгуком, — Чимин ею воспользуется. Он полностью контролирует машину в заносе, выводя её из него на ровном отрезке дороги, виляя из стороны в сторону, чтобы стабилизировать колёса и их сцепление с дорогой. Впереди узкая улица с односторонним движением, парковка запрещена по обе стороны, и дорога пустая в столь поздний час. И здесь проще всего удерживать лидерство, заняв полосу ровно посередине. Но из-за манёвра на повороте Чимин не успевает сместиться к середине, вынужденный выравнивать положение Мустанга, и Чонхён, который, казалось бы, вообще не заинтересован в том, чтобы выиграть эту гонку, скорее в том, чтобы не позволить Чимину пересечь финиш, внезапно уходит в крайнее левое положение. Свет фар бьёт Чимина по глазам через боковое зеркало, это какая-то секунда, но она позволяет Чонхёну занять позицию в параллели. И впереди — узкое горлышко, в которое может войти только один автомобиль. И никто из них не сбавляет скорости: наоборот, они выжимают из автомобилей максимум, не уступая друг другу. И момент, когда они столкнутся, притеревшись боками, стремительно приближается. Сто метров, семьдесят, пятьдесят… Чонхён так близко, что их боковые зеркала практически соприкасаются — между ними остаётся едва ли пара сантиметров. А въезд на улицу всё ближе. Машины едут на максимуме — никто из них не сможет выжать из автомобилей больше, уже и так заложив стрелку спидометра и заставляя двигатель реветь на пределе возможностей. Кто-то должен уступить, если они не хотят оба влететь в стены домов. Чимин и не думает уступать и въезжает в полосу не по середине, а чуть правее, потому что ему мешает Хеми Куда. Но для Чонхёна места нет, и поэтому он вылетает одним колесом на узкий пешеходный тротуар, подлетев, и их боковые зеркала неизбежно сталкиваются, складываясь и разбиваясь. И если у Чонхёна это правое зеркало, которое не играет ключевой роли, то Чимина это сразу лишает одного из средств контроля над ситуацией. Чонхён ювелирно выдерживает опасно близкую дистанцию между стеной дома и Шелби Чимина — сантиметр вправо или влево, и столкновение неизбежно. И тут Чимин слышит, как обороты двигателя Хеми Куда падают, когда переключается несуществующая передача, и автомобиль начинает постепенно, но неизбежно набирать скорость. Обойдя Чимина на корпус, Чонхён резко крутит руль, подсекая его, лишь чудом не задев задним крылом его передний бампер. Выжимает ещё, увеличивая отрыв, а потом, словно издеваясь, мигает Чимину аварийкой — это точно не извинение, а то же развязное подмигивание, что Чонхён позволил себе на старте. Он входит в очередной поворот, резко дав по тормозам, выжимая сцепление и быстро переключая передачу вниз, чтобы сразу же набрать скорость на прямом отрезке пути. И между ним и Чимином уже несколько корпусов отрыва. Но впереди ещё много поворотов, на которых можно сократить время. Будь это прямой отрезок пути, Чимин бы Чонхёна не догнал, потому что, очевидно, Чонгук постарался на славу: кто ещё мог бы целиком перебрать и собрать заново движок, который способен выдерживать такие перегрузки? Когда Чимин после ремонта забрал свою машину, удачно попавшую в опытные руки Чонгука, он будто оказался за рулём совершенно другого автомобиля: даже когда тот был новым, только снятым с конвейера, он не ездил так и не реагировал буквально мгновенно, словно не просто стал продолжением его тела, а заранее считывает его мысли и намерения. Чонгук как-то смущённо и скомканно попытался объяснить, что он там наколдовал с движком, КПП и рулевым управлением, но не вдавался в подробности — это та информация, которая стоит денег. Но Чонгук не стал все эти интимные и сложные для восприятия детали озвучивать не поэтому: не хотел Чимина грузить тем, в чём без соответствующего образования и опыта всё равно нельзя разобраться так с ходу. Но сказал, что если Чимину интересно, тот может прийти к нему в цех и всё увидеть своими глазами — Чонгуку от него скрывать нечего. А вот своего бешеного братца Чонгук предпочёл от Чимина скрыть. Но Чимин сам нарвался на встречу с ним. Уже дважды. И эта для кого-то из них точно станет последней. Чимин рискует: он знает этот район города, часто ездил через него на бывшую работу на гоночную трассу, и поэтому сходит с маршрута, чтобы срезать путь по параллельной жилой улице, где есть светофоры и могут быть и пешеходы, а ещё другие автомобили — любая помеха на его пути не позволит ему совершить задуманное. Но Чимину везёт: все дороги абсолютно пустые, а светофоры переведены в ночной режим, мигая оранжевым сигналом на всех перекрёстках. Чимин встречает только один автомобиль на перпендикулярной дороге, и по правилам он обязан уступить ему, но охреневшее такси успевает притормозить, вовремя увидев его, отреагировав на умышленное мигание фар — Чимин пытался привлечь внимание и предупредить, и аварии удаётся избежать, хоть Чимин и слышит полный заслуженного негодования долгий гудок себе вслед. Чонхён видел, как Чимин съехал, но понятия не имеет, в какой момент тот снова появится. Он пролетает все перекрёстки, высматривая его, и уже когда подъезжает к последнему перед финишной прямой, Мустанг вылетает прямо перед ним в клубах дыма от горящих покрышек, стирающихся об асфальт. Чонхён рефлекторно жмёт по тормозам и уходит от столкновения в сторону, теряя тем самым решающие секунды. А Чимин, полностью контролируя и ситуацию, и автомобиль, уже набирает максимальную скорость. Остаётся километр. Снова две полосы движения в одном направлении. И Чонхён опять нагоняет его, виснет у заднего бампера, пытаясь резким перестроением обойти Чимина, но тот петляет, не позволяя занять полосу. И когда до финиша остаются считанные десятки метров, Чонхён делает то же, что и всегда и что каждый раз у него прокатывало. Набирает скорость и толкает Чимина в задний бампер, не строго перпендикулярно, а в правую сторону, создавая тем самым крутящий момент. И Шелби сразу ведёт на такой критической скорости, когда сцепление колёс с дорогой минимально. У Чимина случается дежавю: последний болид повёл себя точно так же, когда он проходил шпильку, но тогда он не смог справиться с управлением, потому что, как выяснил Чонгук, заднее правое колесо действительно заклинило. А здесь у него ещё есть шанс вернуть контроль над машиной и смертельно опасной ситуацией. Он резко дёргает ручной тормоз, блокируя сам задние колёса, не трогая педаль тормоза, что на переднеприводной машине неизбежно приведёт к ещё большему заносу; стремительно крутит руль, не давая Мустангу лететь на бешеной скорости по чёрт знает какой траектории. Его закручивает, но не переворачивает, и в итоге Чимин пересекает финишную прямую задом, а не передом. И ему удаётся полностью погасить скорость и остановить машину только через ещё какое-то расстояние. К счастью, люди, которые встречали их на финише, разбежались, и никто не угодил под колёса ни Шелби, ни Хеми Куда, который пролетел через финиш на полной скорости. Но камера зафиксировала, что первым линию пересёк задний бампер Мустанга, а не передний бампер Хеми Куда. Что до всех доходит не сразу: они пребывают в шоке от увиденного и едва не произошедшего на их глазах. И к Чимину бегут первым, узнать, в порядке ли он. Чимин выходить из машины не торопится. Сидит, намертво вцепившись в руль и пытаясь отдышаться, потому что, кажется, его впервые за последний год накрывает паническая атака, вызванная не просто хлынувшими воспоминаниями, а буквально пережитыми снова. Он старается справиться с бешено бьющимся сердцем, но становится будто только хуже. Его затягивает в это состояние всё сильнее, а ликующая, галдящая толпа, только усугубляет его. Чимин крепко зажмуривается, лихорадочно пытаясь подумать хоть о чём-то отстранённом, перенести себя мысленно из этого места в другое. Ему нужно зацепиться хоть за что-то, а физический контакт с кожаной оплёткой руля, по которой Чимин уже начал скользить руками, не помогает. И почему-то Чимин думает о Чонгуке. О его собаках. Вспоминает место, где Чонгук живёт. То, что испугало Чимина в первые секунды, на данный момент кажется самым идеальным местом, где бы Чимину хотелось оказаться больше всего. И сердце начинает медленно и постепенно выравнивать свой ритм, а руки перестают так лихорадочно скользить по рулю, стирая кожу до мозолей. На наконец-то ровном выдохе кто-то стучится к Чимину в боковое стекло, и ему приходится распахнуть глаза. Первая мелькнувшая мысль, что это Чонхён. Но на деле это оказывается Вонхо, у которого глаза сейчас лопнут от волнения. Или от интереса. Потому что стоит Чимину открыть дверцу, чтобы вылезти из тачки и почувствовать твёрдую землю под ногами, как тот взрывается взволнованно восторженными воплями. — Чувак, ну ты даёшь! — хлопает Чимина по плечам обеими руками, встряхивая. — Ты как? Порядок? Живой? — сыплет вопросами Вонхо. Но, очевидно, что он под впечатлением. Все без исключения не рассчитывали, что Чимин вообще до финиша доберётся, не говоря уже о том, как тот выкрутится из критической, смертельной ситуации и в итоге снова уделал Чонхёна. На простое везение это уже не похоже, потому что на месте Чимина любой другой гонщик мог не справиться с управлением и не просто вылететь с трассы, а разбиться к херам. — Ну ты зверь, я тебе говорю. У меня почти встал! — едва не скачет на месте Вонхо, к которому присоединяются и другие зрители с соперниками, только добравшиеся до финиша. Чимин и Чонхён так разогнались, что по сути соревновались только друг с другом. — Порядок, — только и отвечает Чимин, почти буркнув это себе под нос. Стряхивает легко с плеч чужие руки, потому что этот физический контакт точно нежелательный. Чимин сейчас эмоционально нестабилен, и малейшее неверное действие может привести к непредвиденным последствиям. Но он старается ни на кого не рявкать и не кидаться. А вот взглядом он, словно хищник, сканирует толпу, чтобы высмотреть того, кто ему нужен. Чимин не уверен, что будет, если Чонхён, как и в прошлый раз, решит наброситься на него, чтобы рассказать и на пальцах показать, кто тут главный. Чонгука здесь нет, чтобы их разнять в случае, если они сцепятся. Чимин в этом уверен, потому что, будь Чонгук здесь, уже бы первым ломился к Чимину в машину и не просто стучал в стекло, а выламывал бы двери, чтобы убедиться, что с Чимином всё в порядке. Он слишком милый в своей заботе и такой очаровательный, когда волнуется. Чимину даже в моменте хочется улыбнуться, когда он внезапно снова вспоминает о Чонгуке. Но улыбка так и не успевает появиться на губах, потому что он возвращается в реальность. И в ней есть только Чимин и Чонхён. Чонхён выходит из своей машины, сразу находит Чимина, которого уже обступила толпа любопытствующих и болеющих, но его перехватывают. Что-то спрашивают, но для Чонхёна все эти люди вокруг сливаются в гудящую обезличенную массу, которая только раздражает своим навязчивым жужжанием, заставляя поморщиться. — Я проставляюсь! Чёрт, за такое ничего не жалко! — Вонхо кричит громче всех. Потому что этот момент, когда Чимин снова Чонхёна уделал, точно войдёт в историю — Вонхо лично напишет об этом книгу. — О, — он резко вспоминает об этой маленькой детали и оборачивается, увидев Чонхёна, который, несмотря на то что пришёл вторым, всё равно облеплен своими поклонниками, не ожидавшими его здесь увидеть и застать, а потому не упускающих возможности воспользоваться шансом и что-то от своего кумира урвать: если не совместное фото или автограф, то хоть один взгляд. Но Чонхён глядит поверх их голов, вперив свой взгляд в Чимина. Он далеко, между ними толпа людей, но Чимин всё равно ощущает на себе жар от его проникающего сквозь кожу взгляда. Чимин невольно ёжится, стараясь его игнорировать. Он едва отошёл от впервые за долгое время пережитой панической атаки, которая не даёт пока в полной мере оценить степень и масштаб того пиздеца, который едва не случился. — Чимин-а, ты выиграл кое-чью тачку, — Вонхо даже не произносит имя Чонхёна всуе, но подмигивает ему как-то заговорщески, намекая, что неплохо бы воспользоваться этим правилом и получить заслуженную моральную компенсацию. А они все посмотрят, какое у Чонхёна в этот момент будет лицо — и его реакция волнует и тех, кому он симпатизирует, и тех, кто его терпеть не может, считая заносчивым и самовлюблённым ублюдком, который творит какую угодно херню и всегда остаётся безнаказанным. Чонхён всё-таки пробивается через толпу. Не расталкивает никого, но, видя его взгляд и легко считывая напряжение в его теле, люди сами благоразумно расступаются. И между ним и Чимином остаётся лишь одна преграда — Вонхо. Не будь Вонхо и Чонхён друзьями, хотя и с оговорками, Вонхо бы точно не стал нарываться и огребать за другого человека, позволив Чимину самому разбираться со своими проблемами. Но Вонхо с места не двигается, даже когда Чонхён уже подходит вплотную. — Э, э! — он поднимает указательный палец, словно предупреждает, что лучше без резких телодвижений. У Чонхёна на лице читается одно намерение — добраться до Чимина и придушить его. Он собирается закончить начатое любым способом. — Чувак, гонка завершилась, и теперь все должны соблюдать правила, ясно? Давай без глупостей, а то попадёшь в чёрный список. Без обид, приятель. Чонхён словно Вонхо не слышит вообще. Он таращится на Чимина поверх его плеча, не моргая. Он напряжён, но агрессии не проявляет: на лице не ходят желваки и руки не сжимаются в кулаки. Но когда он лезет в карман, Вонхо вскидывает обе руки, не зная, что тот достанет: нож или сразу пистолет. Вместо этого Чонхён достаёт ключи от Хеми Куда и подкидывает их, перебросив через Вонхо в руки Чимина, который рефлекторно их ловит — они практически прилетели ему в лицо. — Вечеринка за мой счёт, — внезапно произносит Чонхён и закидывает руку на плечи Вонхо, который всё ещё ждёт подвоха, но его нет. — Пошли, бесстрашный Геракл, расскажешь мне о своих подвигах и прокатишь на своей новой малышке. И Чонхён Вонхо уводит. Но через пару шагов оборачивается и снова смотрит на Чимина. И улыбается ему так, что у Чимина внезапно стягивает горло. Осознание всего пиздеца доходит медленно, но бьёт чётко по нервам. Он уже рисковал, выходя на трек, зная, что у Чонхёна на него планы, но не осознавал до конца или тупо отказывался верить в то, что это всё не просто изощрённая игра больного на голову придурка, а чёткая и намеренная цель. И Чимин рискует ещё больше нарваться на нож, идя со всеми тусить и праздновать. Ему сложно поверить, что братья-близнецы могут настолько кардинально отличаться друг от друга, словно ещё в утробе они поделились на чёрное и белое. Но он не успевает загнаться: его быстро берут в оборот, потому что все хотят услышать подробности этого жаркого противостояния из первых уст, не давая ему увязнуть во всех этих липких ощущениях. И когда он снова садится за руль своей машины, отдав ключи от Хеми Куда одному из организаторов, который пригонит автомобиль к его дому, сзади выстраивается целая толпа из сопровождения. На улице глубокая ночь, но все сигналят и кричат в окна, словно у них тут свадьба, а не нелегальный заезд. И с фанфарами они доезжают до пригородного ночного клуба — любимого места тусовки. На пустыре хватает места всем, чтобы припарковать свои автомобили. Выйдя из машины, Чимин видит, что Чонхён заходит в клуб уже в обнимку с сестрой Вонхо, которая с особым удовольствием крепко держит его за тонкую талию — наконец дорвалась и точно Чонхёна не выпустит, пока не удовлетворится. А Чимин на время выдыхает. Это не сравнится с тем ощущением, которое он испытал тогда, год назад, когда его болид перевернулся несколько раз, а Чимин даже не успел толком ни ощутить этого страха, что вот-вот умрёт; ни смириться с этой неизбежностью, потому что всё случилось за доли секунды. Сейчас всё иначе. Это была не случайность или непредвиденные последствия продуманного плана. Погибнуть в аварии по неосторожности — это одно. Понимать, что кто-то хочет тебя убить, — совершенно другое. И теперь у Чимина фантомное ощущение чужих, сдавливающих всё сильнее рук на своей шее каждый раз, когда их взгляды с Чонхёном пересекаются. Как вот и сейчас: Чонхён следит за ним неотрывно, делая вид, что крайне увлечён разговором и сестрой Вонхо, которая, не упуская случая, уже забралась к нему на колени, потому что мест за занятым ими столиком нет. Чимин старается этих взглядов избегать, но полностью расслабиться не получается. А ещё игнорировать присутствие Чонхёна, словно его и нет вовсе, — тоже. А потому Чимин упорно накидывается, надеясь, что хотя бы алкоголь сможет поправить эту ситуацию и позволит Чимину на этот вечер забыть о том, что завтра для него могло бы уже и не быть. В какой-то момент Чимину хочется написать Чонгуку, отвлечься. Но он не знает, что сказать. «Твой брат меня чуть не убил, а теперь преследует, чтобы закончить начатое»? «Я впервые испытал не просто страх смерти, а панический страх быть убитым. Твоим братцем, кстати»? «Не повезло тебе с семьёй, однако»? Нет. Этого Чимин писать не будет. Но внезапно осознаёт, что в данный момент хотел бы оказаться именно рядом с Чонгуком, а не в этом убогом клубе с людьми, на которых Чимину глубоко насрать. И, наверное, любого здравомыслящего человека должно настораживать и пугать, что Чонгук брат-близнец того, кто часом ранее пытался тебя убить. Но как бы парадоксально это ни было, Чонгуку Чимин доверяет. Хочет доверять. Хоть кому-то, кроме себя самого. Но в момент, когда Чимин уже начинает серьёзно задумываться о том, чтобы написать Чонгуку и уточнить у него, не занят ли он, может ли Чимин приехать к нему прямо сейчас, вот так спонтанно посреди ночи, и нет, совсем не для того, чтобы потрахаться, а для того, чтобы просто побыть рядом, Чимин чувствует, что ему нехорошо. Голову странно ведёт. Непохоже на резкое опьянение, хоть и усиливается ощущение тошноты. Чимин выпил достаточно, но не так, чтобы получить алкогольное отравление. Он на ватных ногах, слегка шатаясь, уходит в туалет. Хочет умыться, перевести дыхание, а возможно, и проблеваться. Может, это последствия стресса в совокупности с алкоголем дают такую реакцию? Но Чимин понимает, что его херовит уже совсем не на шутку. Он упирается руками в умывальник, дышит глубоко. Встряхивает головой, стараясь сбить это состояние, будто это мигом прояснит помутневшие мозги. Но выходит только хуже, потому что картинка перед глазами не останавливается, а медленно продолжает раскачиваться. Мутит ещё больше. Но вот блевать почему-то не тянет. Что за хрень с ним творится? Время как будто замедляется, тянется, становится вязким. Чимин не понимает, сколько он вот так простоял у раковины. К счастью, в туалет заходит именно Вонхо. Даже успевает ширинку расстегнуть, чтобы успеть, потому что после количества выпитого пива приспичило резко и остро, но тормозит у раковин, заприметив знакомую светлую голову. — Эй, Чимин-а? — окликает он его. Забывает про полный мочевой пузырь и подходит, чтобы убедиться, что у приятеля всё в порядке. Кладёт руку на его плечо, пробуя развернуть к себе лицом. — Ты перебрал, что ли? Реально перебрал. Ну ты дохляк. Пошли, подышишь свежим воздухом. Кряхтя, Вонхо берёт на себя вес Чимина, закидывая себе на плечи его руку; перехватывает за пояс, чтобы контролировать положение его тела в пространстве, и ведёт за собой из туалета. Чимин ноги переставляет самостоятельно, хоть и спотыкается немного, потому что его ведёт, и голову держать прямо уже не получается, как и фокусировать взгляд, который расплывается всё сильнее. Вонхо выводит Чимина из клуба. Ведёт к своей машине, припаркованной прямо напротив входа, и усаживает его на капот. Убеждается, что Чимин хотя бы сидит устойчиво, и снова пытается ему заглянуть в лицо. Темно, Чимин глаза открывать не хочет, поэтому Вонхо не может разглядеть его расширенные зрачки. Думает, что это алкоголь, и беззлобно над Чимином подтрунивает, мол, самого Чон Чонхёна уделал, смерти в лицо плюнул, а теперь собирается блевать от какого-то соджу, или чем там Чимин отчаянно и методично накидывался. Вонхо за ним не следил, но видел краем глаза, что происходит за соседним столиком. — Э-э-э, куда?! — Вонхо не успевает Чимина остановить, когда тот откидывается назад и ложится на капот, потому что всё тело наливается предательской слабостью. Уже ни веки не открыть, ни пальцем не пошевелить. Чимин даже не может открыть рот, чтобы объяснить, что его кроет не из-за алкоголя и, кажется, ему нужна помощь — язык не слушается. Всё тело постепенно становится будто чужим, но таким лёгким, что не хочется напрягаться. В голове приятно пустеет — ни единой мысли, всё исчезает. — Ну ты, блин, даёшь, мужик, — растерянно произносит Вонхо, оглядев развалившегося на его капоте Чимина, и хлопает себя по карманам джинсов, понимая, что оставил и ключи, и права в куртке. — Ладно, погодь, схожу за вещами, отвезу тебя домой, бедолага. И Вонхо уходит. Свежий воздух, кажется, всё-таки немного помогает, потому что Чимин предпринимает безуспешную попытку вновь принять вертикальное положение и встать на ноги — делает это больше неосознанно, потому что у него в голове нет определённой цели во что бы то ни стало подняться. И в тот момент, когда он неизбежно теряет равновесие, упасть ему не позволяют чужие сильные руки. У Чимина всё плывёт перед глазами, но он всё равно сразу узнаёт знакомый рукав татуировки на правой руке, который успел изучить весь. Не только глазами и кончиками пальцев, но и своими губами и языком, прочертив каждую вену, выступающую под цветным узором. По губам сама собой ползёт улыбка, потому что Чонгук тот, о ком Чимин думал последние полчаса. И сейчас он здесь. Будто почувствовал Чимина, почувствовал его желание оказаться рядом. Или Чимин таки написал Чонгуку, а тот узнал, где он, и приехал? Плевать. Чимину сейчас глубоко насрать, как и почему Чонгук тут оказался. Главное, что он здесь. Он вцепляется пальцами в крепкие руки и отпускать уже не хочет, хоть и по факту он едва держится за Чонгука. Поднимает расфокусированный взгляд на его лицо. Облизывает пересыхающие губы. — Ты здесь… — еле ворочает языком Чимин. — Я… рад, что ты здесь. Я хотел т-тебя увидеть, — улыбается и хмыкает. Хочет сказать, что Чонгук сто процентов читает мысли Чимина, раз приехал сюда к нему, когда Чимин только о нём подумал. — Забери меня, Чонгук-а-а-а… — протягивает Чимин и хватается за чужую футболку на животе. Тянет на себя, чтобы то ли самому подняться, то ли утянуть Чонгука за собой, завалившись с ним обратно на капот. Чимин вообще не соображает, что делает и как. Всё будто в карусели, которая всё крутится и крутится. — Я здесь, а ты что здесь забыл? — в голосе Чонгука слышится недовольство, за которым скрывается искреннее беспокойство. — Вижу, ты не скучал без меня и без дела, — он силой подтягивает Чимина выше, едва не ставя его на носочки, зато полностью беря на себя его вес. Чимину становится тяжело дышать от жара чужого, твёрдого тела, к которому он оказался прижат, и того, как сильно его сдавили чужие руки. — Поехали домой. Тебе здесь больше делать нечего. Чонгук наклоняется и хватает Чимина под коленями, легко беря его на руки. Подкидывает, прижимая к своей груди, чтобы тот никуда не сполз, и несёт к его машине. Хмыкает, когда Чимин, уткнувшись носом ему в шею, уже начинает мазать по ней губами, смазанно целуя. — Теперь я верю, что ты соскучился, — насмешливо выдыхает Чонгук. Доносит Чимина до машины и сажает на капот. Лезет в карман его джинсов, чтобы достать ключи, но не успевает выпрямиться, как Чимин обвивает руками его шею, потому что начинает терять равновесие, а Чонгук кажется очень надёжной и устойчивой опорой. Чонгук никак не комментирует состояние Чимина, в котором тот пребывает. Хотя мог бы. Рассматривает его лицо и ловит рукой под затылком, когда голова Чимина безвольно запрокидывается назад. И Чимин благополучно отрубается окончательно. Урывками он приходит в себя. Понимает, что лежит на заднем сиденье и автомобиль движется со средней скоростью, плавно входя в повороты — его даже почти не укачивает. Следующее его включение уже в кабине лифта. Он не может определить, его это лифт или нет, но Чонгук ведь знает, где он живёт, и, видимо, решил привезти Чимина к нему домой, а не к себе, потому что быстрее. Когда Чимин снова открывает глаза, выныривая из вязкого забытья, он уже лежит на диване: чётко понимает, что это диван, потому что прислонился горящей щекой к его спасительно прохладной кожаной обивке. А ещё он сразу понимает, что это не его диван. Этот белый — аж в глазах режет. Рядом никого нет. В просторной гостиной горит ночная подсветка: приглушённые светодиоды по периметру потолка и торшер рядом с диваном, на котором Чимин лежит. Он ни разу в этой комнате не был. Он вообще понятия не имеет, где он. — Чонгук-а?.. — зовёт, уже не уверенный, что Чонгук, которого он встретил на парковке, не плод его воображения, но кто тогда привёз его сюда? — Я здесь, — доносится сразу же ответ откуда-то из глубины квартиры, и Чимин слышит приглушённые шаги босых ног по полу. Чонгук подходит к дивану и присаживается рядом. — Я принёс воды. Будешь? Когда Чимин кивает, Чонгук помогает ему привстать и облокотиться о спинку дивана, подложив ещё подушку под спину, чтобы Чимин из-за слабости не опрокинулся обратно. Он держит для него стакан, помогая пить, наклоняя его по чуть-чуть, и гладит Чимина нежно по волосам, когда тот выпивает больше половины. Улыбается и шепчет: — Вот так, скоро тебе станет лучше. Почти сразу Чимин ощущает, как начинает покалывать кончики пальцев. А потом сердце начинает биться быстро, как не своё, словно у него тахикардия, но дыхание не сбивается, а только снова и снова по телу проходят волны жара, вызывающего мурашки, и внизу живота начинает знакомо тяжелеть и тянуть. Когда Чонгук прикасается к его лицу, нежно убирая с лица прилипшие из-за холодной испарины волосы за ухо, его пальцы кажутся Чимину ледяными по сравнению с его кожей. Он весь горит. Но ему не плохо. Как Чонгук и сказал, ему так хорошо, как никогда ещё не было. Сознание по-прежнему рассеянное, Чимин не понимает, что конкретно с ним происходит, хоть и ощущения становятся всё чётче. Но он ведёт себя и действует исключительно на рефлексах и возникающих желаниях, граничащих с острой потребностью. Чимин не позволяет чужой руке отстраниться, схватившись за неё своими вялыми пальцами, и прислоняет кажущуюся ледяной ладонь к своей пылающей щеке, издавая довольный стон облегчения. Он трётся щекой, будто ластится, мажет по ней губами. И когда рука не отстраняется, а скользит ниже, к шее, чуть сдавливая на ней пальцы, Чимин запрокидывает голову назад и шумно выдыхает, уронив свою руку обратно на диван. Чимин вязко соображает, но озвучивает свои ощущения, которые несмотря на его состояние, кажутся такими отчётливыми, буквально звенящими в каждой клетке: — Чонгук-а… я хочу тебя, — не открывая глаз, сипит Чимин. — М-м-м, — слышит он довольное в ответ, и Чонгук урчит: — Повтори ещё раз, я не расслышал. И всё это происходит будто не с Чимином. Моментами кажется, что он находится вне своего тела, потому что пропадает ощущение себя в пространстве. Но после он снова включается, фокусируясь на сперва размытой, а потом набирающей чёткости картинке. В момент, когда у Чимина наступает временное прояснение, мозг наконец начинает обрабатывать информацию, а не фильтровать её или пропускать мимо. Но вся проблема в том, что тело Чимину всё ещё неподвластно. А потому, когда он всматривается всё ещё мутным взглядом в лицо напротив, которое так близко, что Чимин ощущает чужое дыхание на коже, и видит вроде бы Чонгука, но не его, сердце вновь заходится. Но уже в панике, а не от внезапного горячего прилива возбуждения. И сейчас это буквально животная паника, при которой Чимин не может пошевелить и пальцем, потому что перед ним Чонхён. И дело даже не в глазах, которые в данный момент Чимин и не видит, потому что смотрит не в них, а в родинке под губой, которой, блять, нет. Теперь уже Чимин дышит учащённо, а глаза выдают страх. Тот самый, который Чимин так упорно топил в алкоголе последние часы в клубе. Чонхён всё прекрасно видит и понимает, что с Чимином происходит, и на его лице появляется уже так знакомая Чимину хищная улыбка — и теперь от неё буквально кровь в жилах стынет. — Так как сильно ты хочешь меня, детка? — жарко шепчет Чонхён, склоняясь над своей жертвой, которая наконец осознала свою участь, но ничего сделать не может. И Чонхёна пьянит его полная власть над Чимином и его телом — как моральная компенсация за всё, что он пережил по его вине. — Неужели ты думал, что сможешь вот так заявиться в мой мир? Бросить мне вызов? Заявить права на мои владения? На моего брата? И остаться безнаказанным? — льётся Чимину в уши сладким, отравленным мёдом голос Чонхёна, который говорит с издевательски ласковой интонацией, если не вникать в смысл слов. И от этого контраста становится ещё более жутко, чем если бы Чонхён орал в бешенстве и заходился пеной изо рта. Тихие психопаты самые опасные и непредсказуемые. А у Чонхёна уже имеется чёткий план, что именно он с Чимином сделает перед тем, как убьёт его. Он хочет сполна насладиться его страхом, страданиями и раскаянием за всё то, что Чимин сделал. Чонхён не умеет прощать, зато умеет мстить — расчётливо и хладнокровно. — Ты перешёл мне дорогу раз. Два. Думал, прокатит и в третий? — гладит Чимина большим пальцем по приоткрытым губам, вслушиваясь в его судорожное дыхание. — Ты даже решил, что достаточно хорош, чтобы трахать моего брата. Ты определённо не в себе, и меня это в какой-то мере даже восхищает. Честно. Если у тебя не получилось сдохнуть в первый раз и во второй ты решил это сделать наверняка, но особо изощрённо, то ты обратился по адресу, Пак Чимин. Я исполню твоё желание в лучшем виде. Просто лежи, ничего не делай и получай удовольствие. Чонхён лижет широко и влажно его щёку, проведя по ней языком, и Чимин весь против воли покрывается мурашками, потому что, пока его разум бьётся в наркотической агонии, запертый будто в чужом теле, тело под действием наркотиков предательски реагирует на малейшее касание. И просит ещё. И когда прохладная рука Чонхёна пробирается под подол его толстовки, Чимин словно издалека слышит свой приглушённый стон — он это не контролирует. Это похоже на какой-то оживший кошмар или сцену из очередного триллера. Чимин никогда не думал, что когда-нибудь окажется жертвой насилия, которую, как правило, убивают после. Но сейчас страх неминуемой смерти уступает страху того, что Чимин совершенно не может сопротивляться, оставаясь при этом в сознании и чётко понимая, что с ним происходит. В какой-то момент осознания мелькает мысль о том, что лучше бы он умер сегодня на треке и всего этого не чувствовал, не слышал, не видел. Но даже сдохнуть он не может, и эта тотальная беспомощность вызывает лишь закипающую где-то в горле ярость, а после и неконтролируемое желание плакать. А потому, когда Чимин крепко зажмуривается, из уголков глаз по вискам бегут горячие, солёные дорожки. И в этот момент сознание словно не выдерживает и снова отключается от реальности, оставляя Чимина безвольной куклой на радость его кукловоду. Чонхён раздевает его, стянув толстовку через голову, расстёгивает пуговицу и молнию на топорщащейся ширинке. Усмехается, когда бёдра Чимина непроизвольно приподнимаются, потому что у него уже всё бельё мокрое от выделяющегося предэякулята, и если бы у него были силы пошевелить хоть пальцем, он бы наверняка до себя дотронулся. Но сделать это может только Чонхён, облегчив его страдания. Но он ничего не делает. Встаёт с дивана и идёт за своим телефоном. Возвращается с ним, по дороге заходя в контакты, садится рядом с Чимином и рывком привлекает его вплотную к себе. Проверяет по миниатюре с фронтальной камеры, что в кадр попадает всё, что ему нужно, и жмёт на кнопку видеозвонка. Зарывается пальцами свободной руки в светлые волосы Чимина, когда тот, как слепой котёнок, тычется ему носом в ключицу, не в состоянии держать голову прямо, не то что попытаться отстраниться или вырваться из чужих объятий. Чонгук долго на звонок не отвечает. Но в конце концов принимает вызов. Видит брата и полуголого парня рядом с ним и морщится, сразу отведя взгляд от экрана и продолжив смотреть вперёд: — Чего тебе? — отрезает коротко без слов приветствия, которых Чонхён от него не дождётся. — Куда бежишь? Кого-то потерял? — урчит Чонхён, ничуть не расстроенный холодным приёмом. Чонгук прерывает свою раннюю пробежку, переходя на шаг, а после и вовсе останавливается, чтобы вглядеться в экран. — Ты обдолбался опять? — Чонгук не может понять, с кем Чонхён, но на первый взгляд им обоим вроде хорошо. Блондин от груди брата вообще не отлипает. Кадр обрезан, но что-то Чонгуку подсказывает, что рука ноунейма шалит где-то в районе паха Чонхёна. — Зачем звонишь? У меня нет желания с тобой общаться и тратить на тебя своё время. — Не общайся, — соглашается Чонхён. — Это не обязательно, можно всё сделать молча. Так даже будет лучше. Просто приезжай. Я соскучился. — Иди на хуй, — следует ожидаемый ответ, но продолжить Чонгук не успевает. Потому что Чонхён поддевает свободной рукой подбородок светловолосого парня, приподнимая его лицо, и у Чонгука от сиюсекундного осознания, что это Чимин, сердце ухает вниз. Он лишается и дара речи, и возможности двигаться, словно по его телу прошёл разряд электрического тока, несовместимый с жизнью. Чонгук второй раз в жизни умирает, но этот раз страшнее. — Я думаю, наша прекрасная дама расстроится, что её благородный рыцарь не хочет её героически спасти, — театрально тянет Чонхён, рассматривая смазливую мордашку Чимина. Давит большим пальцем на его пухлую нижнюю губу, вынуждая шире открыть рот, и тут же слышит рычание брата: — Не смей его трогать, ты, больной ублюдок! Я тебя убью, клянусь, если ты его хоть пальцем тронешь, Чонхён! Ты совсем с катушек слетел?! — Я-то его не трону, а вот ему меня трогать очень нравится, — посмеивается Чонхён и проникает большим пальцем Чимину в рот, а тот сразу его обхватывает, словно младенец, и начинает посасывать, как самый вкусный в его жизни леденец. — Ты меня знаешь, я не железный. Продержусь ещё полчаса максимум. Приезжай. — Чонхён, — рычит Чонгук, трясясь от бессильной ярости. — Я приеду и убью тебя. — Валяй, — соглашается Чонхён. — Если хотя бы это заставит тебя вернуться домой, я согласен. — Не отключай видеозвонок, — требует Чонгук, а сам уже бежит обратно к трейлеру, чтобы оседлать мотоцикл и рвануть в пентхаус — Чонгук узнаёт квартиру Чонхёна по белому дивану и панорамной стене на заднем фоне. — Я хочу видеть, что ты ничего с ним не делаешь. — Ну наконец ты не сбрасываешь вызов, когда я звоню тебе. Хочешь посмотреть, что он будет делать со мной? Надо же, не знал, что у тебя есть вуайеристские наклонности, Гукки, — продолжает потешаться над ним Чонхён, дразня, но Чонгуку сейчас совершенно не до шуток. Он понятия не имеет, как Чимин оказался у Чонхёна дома, но то, что он ещё жив, — уже чудо. Если бы Чонхён хотел его убить, он бы уже это сделал. Значит, его цель не Чимин, а Чонгук, до которого он хочет добраться через Чимина. И у него это с лёгкостью получается. — Чем ты накачал его, мразь?! — Чонгук понемногу приходит в себя, когда кровавая пелена перед глазами спадает и разум начинает работать уже хладнокровно. Чонгук умеет выключать свои эмоции. Но когда увидит Чонхёна, уверен, его разорвёт просто на хер. — Ничего опасного для жизни и здоровья, даже привыкания не вызывает — колёса высший сорт, — любезно отвечает Чонхён. — Афродизиак сам лично из Гонконга привёз, пробовал его на себе не раз. Не переживай, с ним всё будет в порядке… если ты сделаешь то, что я хочу. — Чего ты хочешь? — мрачно спрашивает Чонгук. — Приезжай и узнаешь, — холодно отвечает Чонхён, и по его интонации Чонгук сразу понимает: спектакль окончен. — Не смей… — пытается остановить брата, но тот уже сбрасывает вызов, и экран гаснет. В ярости Чонгук едва не швыряет бесполезный телефон в дерево, но в последний момент себя останавливает. — Домой! — рявкает он на собак, которые боязно трусили за ним, и они моментально, поджав хвосты и уши, прыгают в трейлер. Чонгук взлетает по лестнице следом, хватает свою мотоциклетную куртку и вылетает обратно, хлопнув по кнопке закрытия двери. Седлает байк, заводит двигатель и сразу срывается с места. Пролетает всю лесную дорогу на максимальной скорости, прыгая по кочкам, и вылетает на дорогу, даже не посмотрев, есть ли на ней машины. Пока едет, удерживая руль одной рукой, выжимая газ, пытается дозвониться Чонхёну, но тот не берёт трубку. Словно решил отомстить ему за последние четыре года, что Чонгук бросил его в игнор. Чонгук проносится через шлагбаум на КПП жилищного комплекса, положив байк на бок, высекая искры металлическим корпусом и защитой — Чонгук установил её после первого же своего падения, получив перелом голени. Когда мотоцикл, проскользив по асфальту по инерции, останавливается, невредимый Чонгук вскакивает с него и бежит к нужному корпусу. Охранник на КПП с запозданием выбегает в шоке от того, что только что произошло, что-то кричит Чонгуку в спину, но тот даже не слышит: у него сердце в ушах стучит набатом, заглушая все звуки, кроме его тяжёлого дыхания. Он влетает через раздвижные двери, едва дождавшись, когда те приоткроются, и с разбега перелетает через пропускные турникеты, вводя в ступор сонного консьержа, который только успел ответить на экстренный звонок с КПП. — Чон Чонгук-ши! — кричит он, узнав его. — Чонгук-ши! Постойте! Пока консьерж выбирается из-за ресепшена, Чонгук уже успевает зайти в открывшиеся двери скоростного лифта. Он жмёт последний этаж, где располагается пентхаус, и его трясёт всё сильнее по мере того, как на электронном табло стремительно меняются цифры этажей. Чонгук уже представляет, как хватает Чонхёна за грудки и вышвыривает с шестьдесят девятого этажа, пробив им панорамное окно, и руки сами собой сжимаются в кулаки до хруста. Если Чонхён хоть что-то с Чимином сделал, пока он ехал… Как только двери лифта открываются, Чонгук сразу подлетает к одной из двух дверей на этаже — той, что напротив. Та открыта, и Чонгук дёргает её со всей силы, так что она отлетает при ударе о стопор и захлопывается за его спиной обратно, когда он уже оказывается внутри. Чимин и Чонхён всё там же — на диване. Но теперь вместо телефона у Чонхёна в руках его охотничий нож — очень острый, идеальный для того, чтобы разделывать туши и снимать шкуры. Перерезать таким человеку глотку не составит никакого труда. — Ты быстро, — говорит Чонхён. Чонгук медленно приближается, напряжённо осматривая Чимина издалека, но останавливается посреди гостиной, не решая приблизиться. У Чонхёна нож, и Чонгук не уверен, что тот им не воспользуется, если он допустит ошибку. — Всегда бы так летел на встречу со своим братом, побросав все свои важные дела и своих собак, которых любишь больше, чем меня. — Ты мне нравоучения читать будешь? — Чонгук дышит через раз, чтобы хоть как-то успокоиться и взять себя в руки. — Говори, что хотел. — Что в нём такого особенного, что ты ради него готов на всё? — задумчиво спрашивает Чонхён, подцепив подбородок Чимина остриём ножа, и Чонгук видит, как по светлой коже тут же бежит тёмная капля крови. Он дёргается, и Чонхён приставляет нож уже лезвием к шее Чимина. — А-а-а, нет. Даже не думай. Отвечай на вопрос, Чонгук, моё терпение на исходе. Вы оба знатно потрепали мне нервы. А твоя сказочная принцесса особенно. Чонгук стискивает зубы. Чёрт. Он как чуял, что это было затишьем перед бурей — то, что Чонхён спустил Чимину с рук победу в том заезде, даже не потребовав реванша. Но как Чонхён Чимина нашёл? Использовал свои связи? Он собирался его убить? Совсем башкой своей пробитой тронулся?! — Он просто парень… — Не ври мне. — Чонхён бросает на Чонгука колкий, пронзающий взгляд. — Не смей врать мне, Чонгук. То, что ты его так пытаешься выгородить, означает, что он не просто парень. — Просто отпусти его, — выдыхает Чонгук и опускается до мольбы, чего никогда не стал бы делать, если бы не Чимин: — Прошу тебя, отпусти его, и мы поговорим. Я отвечу на все твои вопросы. И ты можешь сделать со мной всё, что хочешь. Только не трогай его. Пожалуйста, Чони, не делай этого. Чонхён пристально на него смотрит. Чонгук не отводит взгляда. Будто глядит в своё собственное, извращённое до неузнаваемости отражение. И впервые его пугает то, что он видит. — Ты на всё ради него готов? — задумчиво спрашивает Чонхён после невыносимо долгого молчания. — Да, — отвечает Чонгук незамедлительно, не думая. — Хорошо, — медленно проговаривает Чонхён и опускает нож, но из руки его не выпускает. Чонгук судорожно проверяет взглядом, как сильно Чимин ранен, но, кажется, это просто крошечная царапина, которая уже затянулась. Чимин даже не заметил её и опасной близости лезвия у своей шеи. Чем Чонхён накачал его? Чимин как будто не здесь, но в сознании. Блядство, всё ещё хуже, чем Чонгук думал. — Я сохраню твоему «просто парню» жизнь, если ты выполнишь одно моё желание. — Какое? — мрачно и напряжённо спрашивает Чонгук, перебирая в уме варианты. Сброситься с шестьдесят девятого этажа? Вступить в добровольное рабство, как личному автомеханику Чонхёна, до конца их дней? Вернуться в дом к отцу и покаяться в своих грехах, которых он не совершал? Помочь Чонхёну найти маму, которую тот зачем-то ищет? Женщину, которая бросила их через несколько месяцев после рождения, а Чонхёна вовсе пыталась убить? Она бы и Чонгука притопила, если бы не прибежавшая на крики младенцев няня. Чонгуку всегда казалось, что все проблемы Чонхёна начались с того дня. И по мере его взросления они только набирали обороты. Но Чонгук никогда не думал, что когда-то окажется в такой ситуации. Будет стоять напротив своего брата, угрожающего ножом другому человеку, и не знать вообще, что делать; как к Чонхёну подступиться, воззвать к его разуму. Чонгук слишком отдалился от него и от отца за эти годы; надеялся, что сможет вырваться и сбежать, куда-нибудь подальше от своей семьи. И вот он здесь, вернулся добровольно. Уже готов встать на колени и сдаться, лишь бы Чимину не навредили. Это Чонгук виноват, это он Чимина подставил. Не нужно было ему нарушать свои собственные правила и сближаться с другим человеком… Он ведь знал, что Чонхён, который ревновал его ко всем, даже к бабушке с дедушкой, не оставит этого просто так. Почему Чонгук думал, что брат за эти четыре года тоже к нему охладел? Забыл про него? Забыл об их клятве, что они навсегда будут вместе? Потому что они одно целое. Потому что они не могут существовать друг без друга. Чонгук первым нарушил данное им когда-то в детстве слово. Это он во всём виноват. — Меня давно не оставляет в покое одна фантазия, — задумчиво тянет Чонхён, поглаживая Чимина татуированными пальцами по плечу, и Чонгуку хочется, наплевав на всё, броситься к дивану, схватить Чонхёна за руку и переломать каждый чёртов его палец на обеих руках. — Я уже много чего перепробовал, и обычный секс ужасно наскучил, ты должен меня понять. Я обещаю, что отпущу твоего парня и больше никогда не посмею к нему даже приблизиться, но только после секса втроём. — Что?.. — Чонгук отказывается верить в то, что правильно только что понял услышанное. Брат тоже что-то принял? Он тоже под дурью? Чонхён смеётся от того, как перекосило лицо Чонгука, и решает сжалиться над ним: — Расслабься, без инцеста, конечно же. Ты, я и твой «просто парень» между нами. Чонгуку кажется, его словно огрели по голове. Он стоит неустойчиво, смотрит на Чонхёна так, будто вообще не понимает, кто перед ним, а тем более, о чём тот говорит ему. А потом мгновенно взрывается: — Ты ёбнулся вконец! — Не моя вина, у нас дурные гены, — скалится Чонхён. — Мне скучно, поиграй со мной. Раньше ты мне никогда не отказывал. И охотно делился своими игрушками. — Чимин не игрушка, сука ты ёбаная! — рявкает Чонгук. — Кончай свои игры! Люди не твои игрушки! — Может, и не игрушки, но сломать их очень просто, — холодно отрезает Чонхён, моментально меняясь в лице. — Выбирай. Или он умрёт девственным и непорочным, как ангел, и вознесётся после на небеса; или мы его опорочим, вдвоём, как я давно хотел, но зато он останется жив. Третьего варианта нет. — Как ты… — Чонгук задыхается. У него голова идёт кругом от всего этого безумия. — Как ты себе это представляешь, чёрт тебя возьми? Я не смогу. Я не могу, Чонхён, я лучше сам умру. Отпусти его, убей меня, и давай закончим на этом. Это ведь из-за меня, не так ли? — давит взглядом. — Это из-за того, что я ушёл? Что перестал с тобой общаться и видеться? Так накажи меня. Убей, если тебе от этого станет легче. Избей, изнасилуй — мне плевать, — голос у Чонгука дрожит от обуреваемых его эмоций. — Но не думай, что после того, как всё закончится, я хоть раз вообще захочу вновь встретиться с тобой. Ты перешёл все границы. Я на многое готов был закрыть глаза… На все эти смерти, произошедшие по твоей вине… на все страдания других людей, которые имели неосторожность с тобой связаться… Даже на то, что случилось по твоей вине четыре года назад со мной. Но то, что ты делаешь сейчас… Отпусти его. Только если ты дашь нам уйти, я смогу когда-нибудь простить тебя. Не обещаю, что у меня получится, но я попытаюсь. — Смеешь ставить мне условия? — сощуривается опасно Чонхён и медленно поднимается с дивана. Двигается на Чонгука, сжав нож в руке, и тот не сходит с места столько, сколько может. Но из-за ножа и связанных с ним воспоминаний Чонгук не может справиться со своим страхом и отступает. Чонхён продолжает шаг за шагом загонять его всё ближе к стене, и Чонгук уже быстро оглядывается в поисках чего угодно, чем можно защититься и отбиться. Но, как назло, ничего нет. Даже если он успеет добежать до кухонного островка и тоже схватиться за нож, это ему не поможет: он всё равно не сможет Чонхёна ранить. Но Чонгук уже не уверен, что Чонхён не ранит его. Чонгук разбил ему сердце, когда бросил его, и возвращаться не собирается, так что Чонхёну по сути терять нечего. — Я всегда заботился о тебе, — опасно низким голосом начинает Чонхён, смотря глаза в глаза, не моргая, давя своим взглядом, пригвождая им к месту. — Когда ты болел, кто сидел с тобой, не отходя от твоей кровати, и не спал ночами, лишь бы тебе не стало хуже? Кто защищал тебя, когда тебя ругали взрослые или донимали другие парни? Кто, когда отец лишился работы, банк отобрал у нас дом и мы кочевали по общественным баням, отдавал тебе последнюю еду, а сам голодал? Кто вместе с тобой по ночам обшаривал свалки и штрафстоянки, чтобы помочь тебе собрать машину твоей мечты? Кто был первым, кого ты увидел, когда открыл глаза в реанимации? Кто до последнего держал тебя за руку, когда ты сорвался с крыши? Кто убедил отца, что ты пойдёшь учиться на инженера, чтобы осуществить свою мечту, а не поступишь в юридический или на бизнес? Кто делал за тебя всю грязную работу, которую вешал на нас отец, потому что ты не хотел марать руки? Кто устранял конкурентов по его приказу, не вовлекая тебя во всё это дерьмо? Кто позволил тебе жить так, как тебе хочется, не требуя расплаты по счетам; ничего не требуя взамен, кроме банального общения и доброго отношения? Кто это был, Чонгук? — Чонхён останавливается от брата в шаге. Тот стоит, вжавшись в стену, загнанно дыша. — Ты, — выдыхает он тот ответ, который Чонхён хочет услышать. Но это не ложь. Как бы ни было больно и тяжело это признавать, всё, что произнёс Чонхён, — правда. — Это был ты. — И ты предал меня, — с горечью произносит Чонхён, стискивая рукоять ножа до побелевших костяшек пальцев. — После всего, что я делал и делаю до сих пор для тебя… ты так просто отвернулся от меня. Выкинул меня из своей жизни, словно ненужную вещь, которая занимает теперь лишнее место. Нашёл себе подружку, — он бросает равнодушный взгляд через плечо на Чимина, оставшегося на диване. Тот тщетно пытается прийти в себя, стонет бессвязно, но точно слышит всё, о чём братья говорят. — И даже готов убить меня ради неё. Что ж, давай, — Чонхён хватает Чонгука за ледяную руку и вкладывает в его ладонь тяжёлый нож, с силой сжимая пальцы. — Убей меня. И сможешь забрать любовь всей своей жизни, сбежать с ней на край света и жить там счастливо, забыв обо мне, об отце, обо всём. Давай, Гукки, это не так страшно, как ты думаешь — осознанно отнять чью-то жизнь. Твоих собак тут нет, чтобы тебе помочь, но я уверен, что ты справишься. Бей в шею, чтобы наверняка. Это проще всего. Избавишься от меня, своего злого брата-близнеца, и больше никакие кошмары не будут тебя преследовать. Чонгук стискивает изо всех сил рукоять ножа. Он знает, куда бить — их учили владеть холодным оружием. Не на случай самозащиты, а вот как раз на такой. Отец считал это необходимой подготовкой. Они собирались влезть в тот бизнес, где все играют со смертью. И смысл в том, чтобы она постучалась в твой дом последним. — Просто дай нам уйти, — со слезами выдыхает Чонгук и роняет нож, который с тяжёлым, гулким металлическим звуком падает на пол к их ногам. — Я умоляю тебя, Чони, не делай этого со мной. Не заставляй меня… Я не могу. Не могу так с ним поступить. Я люблю его. Я прошу тебя. Чонхён отстранённо глядит сначала на нож, потом поднимает давящий взгляд на Чонгука. Смотрит, выворачивая душу, заставляя сердце заходиться в агонии. И, словно ничего между ними не изменилось, поднимает руку и нежно стирает слёзы с его щеки. — Забирай его и выметайся, — Чонхён отворачивается, и Чонгук резко выдыхает, только сейчас поняв, что не дышал вовсе. — Не хочу тебя больше видеть. Но если ты или он посмеете снова показаться на моей дороге… пощады не жди. Я предупредил тебя. Он идёт к бару, чтобы выбрать себе напиток покрепче. Чонгук, даже получив разрешение, не может отойти от стены — ноги его попросту не держат. Он смотрит на Чонхёна, и сердце снова болезненно сжимается в груди от невосполнимой утраты — того брата, который был у него раньше и которого давно уже нет. И Чонгук точно знает, кто убил его — их отец. Это он превратил Чонхёна в чудовище. Это по его вине они оба сейчас словно сгорают заживо в Аду. Каждый в своём. Но дьявол, обрёкший их на эти муки, им обоим известен. Не чувствуя своего тела, Чонгук, как во сне, идёт к дивану. Берёт плед с кресла, чтобы Чимина в него укутать, и долго собирается, прежде чем поднять его на руки: боится, что не удержит, когда руки ходуном ходят. Но едва он чувствует вес Чимина, его самого, живого и невредимого, это сразу придаёт сил. Чонгук бросает быстрый взгляд на Чонхёна, который стоит спиной и не хочет видеть, как они уходят. Хочется что-то сказать, но Чонгук даже не знает что. «Прости меня»? «Я люблю тебя»? «Я вернусь, обещаю»? Чонгук уходит молча, забрав с тумбы при входе ключи от одной из машин, первые попавшиеся. Чонгук не спускает Чимина с рук всё время, что скоростной лифт везёт их на подземную парковку. Чонгук знает, какие места занимают машины Чонхёна, и использует ключ от сигнализации, чтобы найти нужный автомобиль — в конце ряда загораются оранжевым аварийные огни и мелодично срабатывает снятие блокировки с дверей. По иронии, не иначе, Чонгук взял ключи от того самого Ягуара, на котором Чонхён участвовал в заезде с Чимином и проиграл. Чонгук максимально бережно и осторожно сажает Чимина на пассажирское сиденье, пристёгивает его сразу, чтобы тот никуда не завалился, и после сам садится за руль. Заводит двигатель, но с места не трогается. Сидит, опустив руки на бёдра, и тупо смотрит в лобовое стекло, пытаясь как-то справиться со всем, что было пережито за последний час. Ему даже не верится, что он сидит сейчас в этой машине, с Чимином, и они оба живы и относительно целы. Так не бывает. Где-то должен быть подвох. Чонхён выедет за ними следом и убьёт их обоих на пустынной загородной трассе? Он вышлет за ними людей отца, чтобы самому больше в этом всём не участвовать? Или Чонхён их правда отпустил? И на этом всё закончится? Чонгук реагирует на движение рядом. Чимин словно пытается до него дотянуться, но не может, и Чонгук сам берёт его за руку. Крепко сжимает, плохо контролируя сейчас свою силу, и наконец выдыхает. Решает, что они поедут домой к Чимину — у Чонгука не хватит сил ехать за город, к себе, ему бы в аварию на ровном месте не попасть на этих несчастных пяти километрах. Снять гостиницу не вариант: Чимина в таком состоянии лучше никому не показывать, иначе те мерзкие слухи, которые про него распускали весь год, подтвердятся. Нет, Чимина никто не должен увидеть. — Мы едем домой, — выдыхает Чонгук, но голос у него предательски дрожит и ломается. Он закусывает губу, чувствуя, что вот-вот готов разрыдаться. И он даже не знает, из-за чего болит сильнее: из-за того, в каком Чимин состоянии, или из-за того, в каком состоянии он оставил Чонхёна. Тот ведь не наделает глупостей? Может, позвонить Хосоку? Попросить его приехать и за братом присмотреть? Чонгуку нужно позаботиться в первую очередь о Чимине. Как помочь Чонхёну, он понятия не имеет. И можно ли ему вообще помочь… или уже слишком поздно? Чимин Чонгука слышит, но ответить ничего не может. Сознание улавливает информацию вспышками. Он вроде в моменте, а вроде бы и снова как будто нигде. Продолжает стонать и кряхтеть, словно бы пытаясь что-то сказать. Чимин приходит в себя, уже когда Чонгук его приобнимает в лифте, позволив Чимину буквально повиснуть на себе. Во рту так вязко, будто Чимин хлебнул смолы. Единственное, что успокаивает колотящееся сердце, — это его лифт. Чимин медленно моргает, но может рассмотреть стену и зеркало, к которому Чонгук прислонился спиной с ним в обнимку. И почти испуганно он тут же ищет взглядом родинку под чужой нижней губой, отчаянно фокусируя на ней расплывающийся взгляд. И находит. Облегчение накатывает на него волной, словно бы тоже действуя с запозданием. Но сейчас Чимин наконец может выдохнуть. А ещё расслабиться и перестать бороться с самим собой за право обладания собственными телом. Двери кабины открываются, и Чимина снова подхватывают на руки. Его отпускает постепенно, очень медленно, но он хотя бы может схватиться руками за плечи Чонгука и уткнуться тому в шею носом. Это точно Чонгук. Только он пахнет таким теплом и… домом? Но если нет, если это опять не Чонгук и родинка ему привиделась, то мозг Чимина играет с ним очень злую шутку. Они останавливаются у двери, и Чимин слышит приглушённый, словно пробивающийся сквозь толщу воды голос Чонгука: — Мин-а, какой код от двери? — Чонгук всё ещё держит Чимина на руках. — М-м-м… — Тот только мычит. Чонгук всё-таки опускает Чимина на ноги. В лифте ведь тот стоял на своих двух, хоть и неустойчиво. Крепко придерживает Чимина со спины за талию. — Ты сможешь дверь открыть? — снова спрашивает Чонгук. Когда он был в тот первый их раз у Чимина дома, он совершенно не обратил внимания на то, какой код вводил Чимин, потому что это его вообще не волновало. Чимин положительно кивает Чонгуку, делая шаг к двери ближе. Упирается одной ладонью в чёрный деревянный массив, а другую заносит над электронным замком. Тот сенсорный, реагирует на движение руки. Чимин несколько раз вводит неправильно, промахиваясь по цифрам, потому что перед глазами картинка всё ещё смазывается и Чимин не успевает сфокусироваться. Сам отстраняется обратно и сбрасывает с себя руку Чонгука, чтобы опереться спиной о стену рядом и обессиленно выдохнуть: — Не могу… ноль-девять-ноль-семь-один-пять, — жёвано произносит Чимин, называя код Чонгуку, упирается затылком в стену. Пытается сфокусировать зрение на чужом лице. Убеждается ещё раз, что видит родинку. Выдыхает. Хочется пить. И спать. Для Чонгука это не просто бессмысленный набор цифр. Это дата. И он помнит её настолько же хорошо, как и собственный день рождения — первая победа Чимина в качестве пилота Формулы-1, полученная в Монако. Руки подрагивают, но он быстро вводит код, открывает дверь и, снова приобняв Чимина за талию, помогает ему войти в квартиру. Чонгук не знает, стоит ли Чимина вести в душ в таком состоянии или лучше сразу же уложить спать, но Чимин уже кое-как может ворочать языком, а потому помогает Чонгуку с решением. — Хочу пить, — сипло говорит Чимин. — И смыть с себя… — Но даже не договаривает. Не может, потому что сознание, хоть всё ещё такое вязкое, но моментально подкидывает Чимину воспоминания о том, кто и как его касался недавно. Эти фантомные ощущения будут преследовать Чимина ещё долго, и ему ожидаемо хочется попытаться это всё с себя смыть, хоть и хрена с два это поможет. И страшно то, что триггерить будет Чимина и голос Чонгука, который, сука, так похож на голос Чонхёна. Разница, разумеется, есть, но надломленной психике будет достаточно и той схожести, что у них есть. — Да, хорошо, — поспешно соглашается Чонгук. У него получается расслабиться только в квартире Чимина. Всю дорогу, что они ехали, он ждал подставы. Петлял по району, проверяя, нет ли хвоста. И даже уже в подъезде не мог не озираться по сторонам. Осознание того, что в этот раз всё обошлось, доходит до него медленно, но верно. И словно полностью лишает сил, когда мобилизация всего организма уже не требуется — он требует заслуженного отдыха. Но Чонгук пока не имеет на него права. Ему нужно позаботиться о Чимине. Он доводит его до дивана, чтобы тому не приходилось стоять на ногах, и спешит на кухню налить для него воды. Роется в ящиках, идёт в ванную, проверяет все лекарства, какие у Чимина есть. Нужно будет сгонять в аптеку — надо помочь организму Чимина поскорее вывести всю дурь, а для этого ему придётся много пить и хорошенько пропотеть. Чонгук присаживается на диван рядом с Чимином и не понимает, почему тот едва весь не вздрагивает. — Я принёс воду, — произносит он, говоря очень тихо, будто слишком громкие звуки могут доставить Чимину дискомфорт. Чонгук на своей шкуре знает, что с ним сейчас происходит, потому что Чонхён и его один раз «угостил» гремучей смесью тадалафила, силденафила и чёрт знает чего ещё. И повышенная чувствительность в течение восемнадцати часов — не самая неприятная побочка. Поэтому Чонгук старается Чимина не касаться: ему и контакт с одеждой доставляет беспокойство, потому что всё воспринимается слишком остро. И не спадающий стояк тоже вряд ли доставляет удовольствие. — Мин-а… Ты хотел пить, — Чонгук осторожно подносит стакан к его губам, поддерживая второй рукой под дно. — Это просто вода. В ней ничего нет. — Кажется, Чонгук правильно угадывает, с чем связана такая реакция. У Чимина действительно в глазах видна паника, он даже машинально поджимает губы, чтобы сомкнуть их крепче. Всё это происходит скорее на подсознательном уровне, чем на осознанном, потому что Чимин вроде соображает и уже убедился не раз, что рядом Чонгук. Но ничего с собой поделать не может. Ему приходится потратить время, чтобы успокоиться и выровнять дыхание, дыша глубоко через нос. В итоге он всё же размыкает губы и прислоняется ими к стакану. И только сделав первый глоток, допивает остальное так жадно, будто не пил несколько дней подряд, перехватив своей слабой рукой пальцы Чонгука на стакане. Оставив стакан на журнальном столике напротив дивана, Чонгук идёт в ванную, чтобы всё там подготовить. Не отговаривает Чимина принимать ванну, потому что ему определённо это не понравится, но если сделать воду погорячее, можно смазать все зашкаливающие тактильные ощущения. Чонгук не знает, позволит ли Чимин ему к себе прикасаться, но в любом случае придётся как-то решать вопрос с его эрекцией, потому что она сама по себе не пройдёт. Чонгук уверен, что Чонхён ничего с Чимином не делал: он даже джинсы с него не снял, только расстегнул. Но если и так, это всё равно сексуальное насилие, и Чонгук боится спровоцировать у Чимина реакцию, с которой тот, пережив весь этот кошмар, не справится. Особенно учитывая, что у них с Чонхёном одно лицо на двоих. Он возвращается в гостиную и сообщает Чимину, что всё готово. Стоит напротив, видя, что Чимин уже скинул плед, потому что ему жарко и всё тело горит. Чонгук переживает, что Чонхён переборщил с дозой. Но везти Чимина в анонимную наркоклинику не хочет: вряд ли Чимин захочет предстать перед посторонними людьми в таком состоянии. Его многие знают. А Чонгук никому не доверяет, даже врачам. — Давай я помогу тебе, — Чонгук протягивает Чимину обе руки, чтобы тот за них взялся и Чонгук мог помочь ему встать с дивана. Он бы Чимина и на руках отнёс, но слишком много физического контакта сейчас может вызвать совсем не ту реакцию. Чимин снова смотрит на Чонгука с каким-то скользящим в глазах недоверием. Он не пришёл в себя окончательно, а потому иногда его разум снова мутнеет, воспринимая Чонгука вновь как Чонхёна. Чимин всё смотрит, молчит, а после крепко закрывает глаза и глубоко дышит. Протягивает Чонгуку руки не глядя, открывая глаза только тогда, когда тот помогает ему встать на ноги. Они оказываются снова близко друг к другу. Чимин бегает по лицу Чонгука глазами, видя на нём откровенное беспокойство, тревогу и какое-то… сочувствие? Чимин находит для себя то, за что не только цепляются его глаза, но и мозг. Снова та самая родинка под губой, которая является основным и самым огромным отличием между двумя братьями и которая для Чимина теперь воспринимается чем-то вроде спасения. Он высвобождает одну руку и подносит её к лицу Чонгука, касаясь тёмной точки под губой большим пальцем. Гладит её подушечкой, глядя на неё неотрывно. Хочется в какой-то момент тупо разрыдаться. Эмоции Чимина тоже ему неподконтрольны. И слёзы у него на глазах наворачиваются, но он убирает руку, опуская её висеть вдоль тела. Сам делает шаг в сторону ванной, давая тем самым Чонгуку сигнал, что готов идти. В ванной Чимин пытается стянуть с себя джинсы, но выходит медленно, отчего он начинает беситься и дёргать джинсы за штанины ниже, пока его руки не останавливает Чонгук, присев перед ним на корточки, помогая снять ненавистную одежду. Чимин глубоко дышит, стараясь успокоиться. Наверное, если бы мог, он бы надрывно закричал. Да так, чтобы повздувались все вены на шее, а голосовые связки после этого сели. Чимин не знает, это такая побочка от той наркоты, которой его накачал Чонхён, или хрен знает ещё какая реакция и на что, но Чимина буквально швыряет из одних эмоций в другие по мере того, как эта дурь из него выходит. Чимин этого не видит, а вот Чонгук — да. У Чимина на боксёрах всё ещё влажное пятно от предэякулята, которое уже по краям пошло белёсыми, подсохшими разводами. И, вероятно, если бы Чимин это сейчас увидел, то его накрыло бы ещё сильнее: то, что его тело было не просто готово, а хотело Чонхёна, не поддаваясь контролю. И Чонхён точно заставил бы его кончить под собой и не один раз, чтобы добить Чимина окончательно. Чонгук, удерживая Чимина и за руку, и поддерживая его под локоть, чтобы полностью контролировать, помогает ему по очереди поставить ноги в ванную, а после перехватывает его под мышками, чтобы тот смог плавно опуститься в воду. Она реально горячая, но Чимина лихорадит, поэтому он ощущает её скорее как тёплую. Но его организм всё равно начинает усиленно потеть, пытаясь охладиться. — Я принесу ещё воды, — убедившись, что Чимин сидит надёжно и случайно не соскользнёт под воду, Чонгук быстро уходит и поспешно возвращается с ещё одним стаканом воды. Чимин пьёт жадно, потому что вода холодная, и это приятно. Чонгук только подкладывает полотенце ему под голову, чтобы Чимин мог комфортно положить её на бортик, а сам остаётся сидеть рядом, не зная, что делать. Помочь Чимину помыться? Это будет пытка, даже если тот будет делать это сам. И вряд ли это поможет ему избавиться от фантомных ощущений чужих рук на своей коже. — Чимин-а… — осторожно пробует он. Чимин начинает приходить в себя, хоть всё ещё заторможенный и вялый из-за наркотиков, и Чонгук пробует до него достучаться, не уверенный, что у него получится. Но вот так без предупреждения и согласия Чимина к нему лезть он точно не станет. — Таблетки будут действовать от восемнадцати до тридцати шести часов, — озвучивает не самую радостную для Чимина новость, потому что это практически полтора суток Ада. — И лучше не терпеть. Если ты не можешь сам… позволь мне тебе помочь, хорошо? — спрашивает осторожно и рискует до Чимина дотронуться, проведя рукой по его светлым волосам. И видит, как тут же кожа на плечах Чимина покрывается мурашками — он весь как сгусток оголённых нервов, но прикосновение через волосы не ощущается так остро, как если бы Чонгук погладил его по лицу. Чимин не сразу соображает, о какой помощи говорит Чонгук. Он ведь и так ему уже помогает. Сука! И снова мелькает эта цифра в тридцать шесть часов. Да блять. Ну нет. Его это дерьмо будет держать аж столько? Чимин боится, что даже уснуть не сможет, потому что за всё это время он ни разу не отключился полностью, чтобы находиться в бессознательном состоянии. Он мечтал об этом, когда был там, с Чонхёном. Правда надеялся, что его всё-таки вырубит или сердце вконец не выдержит и остановится к чёртовой матери. Но нет. Этого не случилось, и теперь он будет помнить всё до конца своих дней. А напоминаем ему будет, как бы это страшно ни звучало, Чонгук. И Чимин смотрит на него, по-прежнему моргая медленно. Пытается в его взгляде найти ответ на свой вопрос, но его аналитические способности сейчас в отказе. Поэтому Чимину всё-таки приходится у Чонгука уточнить: — Помочь? Что я не смогу сам? — слабо хмурит брови, правда ничего не понимая. Но при том, что его тело реагирует на прикосновения Чонгука к волосам, Чимин не просит его убрать руку. — Я про эрекцию, — спокойно отвечает Чонгук. — Твоему организму требуется разрядка. Лучше правда это не игнорировать. Поверь мне. Я пробовал и потом об этом пожалел. Не тот опыт, о котором хочется вспоминать или с кем-то им делиться, но зато это помогает Чонгуку сейчас правильно ориентироваться в ситуации. Если бы он столкнулся с таким впервые, вообще понятия не имел бы, что делать. А звонить Чонхёну и спрашивать — не вариант. Чонгук вообще не знает, когда сможет ему набрать. Пока его память заблокирована, стерев из его головы всё, что так или иначе связано с братом, у Чонгука почти получается убедить себя, что Чонхёна не существует в принципе. Хорошо бы ещё у него получилось помочь Чимину забыть обо всём, как о страшном сне. Но если бы Чонхён хотел, чтобы Чимин ничего не помнил на утро, он бы дал ему совсем другую дурь. Нет, он хотел Чимина наказать жестоко и изощрённо. И у него это получилось, но, к счастью, лишь отчасти. Чонгук не хочет даже думать, что происходило бы сейчас, не передумай Чонхён мстить им обоим. Если бы Чонгуку оставили только два варианта, его выбор был бы очевиден, даже если после ему самому захотелось бы полезть в петлю. Зато Чимин остался бы жив… если бы захотел жить после такого. — Я могу?.. — Чонгук робко поднимает правую руку, занося её над водой, но ждёт разрешения Чимина. Не станет ничего делать против его воли, даже если все его действия продиктованы лишь искренним желанием помочь и облегчить состояние Чимина, которое он знает не понаслышке. Чимин прослеживает за рукой Чонгука. Тот уже озвучил, а до Чимина всё равно доходит с запозданием. Сердце почему-то снова начинает усиленно биться. Хотя Чимин понимает, что это Чонгук; что плохого он ему ничего не сделает, но какой-то неподконтрольный страх всё равно возникает. Чимин снова дышит часто, но признаёт, что сам он действительно не справится, хотя бы потому, что координация у него сейчас нарушена, а любая физическая нагрузка ощущается раскалённой лавой во всём теле. Чимин завоет раньше, чем себя коснётся. Он снова смотрит на Чонгука. Но в глазах у Чимина сейчас нет ничего, кроме пожирающего изнутри стыда. К самому себе. Чонгук не тот, перед кем Чимину должно быть стыдно, но тем не менее Чимин чувствует себя унизительно. Потому что это не просто ситуация, в которой они с Чонгуком решили заняться сексом или петтингом и тот предложил ему подрочить. Чимин под наркотиками, а эрекция у него искусственная, с которой он даже справиться не может самостоятельно. Но у него правда нет выбора. Тридцать шесть, мать его, часов. Нет, Чимин не выдержит этого. Лучше несколько минут позора сейчас, чем полтора суток мучений. И Чимин положительно кивает, соглашаясь. Закусывает изнутри щёку, когда рука Чонгука медленно погружается под воду. Чимин внутренне весь напрягается, ожидая этого прикосновения. Боится, что будет чрезмерно чувствительно, а оттого и неприятно. Он хватается за борта ванны обеими руками, вытащив их из воды, и отводит от Чонгука взгляд. Всматривается в разводы и слабые волны на поверхности воды, всячески отвлекая своё внимание. Для Чонгука это тоже не волнительный момент их близости. Скорее это ему напоминает внутримышечные уколы на дому — медицинскую процедуру, которую необходимо выполнить и перетерпеть, и чем быстрее всё случится, тем лучше. Но вся загвоздка в том, что сильно сжать пальцы Чонгук не может, как и двигать рукой слишком быстро — это будет чересчур интенсивно, поэтому Чонгук только аккуратно берёт член Чимина и начинает гладить его большим пальцем вдоль ствола, не доходя до бороздки и избегая касаться уздечки. Для Чимина и давление через кожу — пытка, а уж про слизистую и говорить не стоит. Чонгук чувствует, какой член Чимина напряжённый, как и он весь; ощущает, как пульсируют под пальцами вздутые вены вдоль ствола. И ему хочется Чимина поцеловать, чтобы хоть немного отвлечь, но даже поцелуи обжигают, как раскалённые клейма. И вместо этого Чонгук кладёт левую руку Чимину на шею сзади. Сжимает пальцы сильно, чтобы переключить с тактильных ощущений на боль в спазмированных мышцах, которые он тщательно начинает разминать. По участившемуся дыханию Чимина и его обрывистым стонам, которые он глотает, словно избегает издавать любые неподконтрольные звуки, Чонгук понимает, что тот уже близок. А потому просто накрывает головку его члена своей ладонью, чуть сдавив, и Чимин сразу спускает. Это не похоже на обычный оргазм — это что-то противоестественное и почти неприятное, как будто спазм. Но Чонгук был прав: не проходит и десятка секунд, и столь сильные тяжесть, жар и пульсация внизу живота стихают. Член до конца не опадает, но каменный стояк тоже не появляется. И с этим уже можно как-то жить. Чонгук остаётся с Чимином сидеть, видя, что горячая вода и насильственный оргазм его разморили окончательно. Решает, что уже достаточно отмокать в воде, которая остыла, и поднимает сонного Чимина из воды, намочив свою футболку, но даже не обратив на это внимания. Чонгук относит Чимина в кровать. Оставляет на покрывале, не став укладывать под одеяло, чтобы меньше ткани соприкасалось с его воспалённой кожей. И даже вытереть Чимина не может, не причинив очередных мук. Чимин чуть дрожит от холода, и Чонгук ищет пульт от кондиционера, чтобы переключить режим на нагрев воздуха. Приносит графин с водой и стакан, собираясь не спать, пока спит Чимин, чтобы при первой же необходимости ему помочь. Садится не на кровать, а на пол рядом, привалившись к ней спиной и запрокинув голову на покрывало. Слушает, как дыхание Чимина постепенно выравнивается. Тот засыпает. А Чонгук глаз сомкнуть не может — не хочет видеть картинки, которые моментально вспыхнут под закрытыми веками. Если бы мог, уже напился бы до беспамятства, чтобы отпустило хотя бы на сутки. Но в ближайшие тридцать шесть часов придётся побыть в сознании. Чонгук заслужил это наказание и готов его понести.

***

Чимин просыпается неспешно от ощущений чьих-то прикосновений на своей коже, но глаза открывать не торопится. Горячие пальцы скользят от бедра к талии, оставляя ощутимый след. Но внезапно Чимин ловит себя на том, что не испытывает тех неприятных ощущений от тактильного контакта. Его наконец-то отпустило? А чужие пальцы мнут кожу на боку, вызывая волну горячих мурашек по коже. Ему приятно. Чимин облизывает губы, словно бы испытывая жажду, и наконец медленно открывает глаза, видя склонившегося над его пупком Чонгука, готового оставить поцелуй на вздрагивающем от его ласк животе. Тот смотрит на Чимина исподлобья, таким взглядом, которого Чимин, кажется, ещё не видел. Он пожирает его своими чёрными, как провалы, глазами, но это не вызывает страха. Чимин пробует сам к Чонгуку прикоснуться, подняв с постели одну руку. Кладёт её тому на голову и сразу вплетает пальцы в волосы, слабо и нежно массируя. И Чонгук оставляет влажный поцелуй на белой линии чуть выше пупка. А потом широко мажет языком по коже вверх, отчего Чимин невольно охает, весь вздрагивает и рефлекторно сжимает чужие волосы в кулак, выгнувшись навстречу Чонгуку. Чимин чувствует, как возбуждается. Медленно, но верно. Внизу всё сладко стягивает, наливается тяжестью и пульсирующим теплом. Он думает о том, что это слишком внезапно и спонтанно; что после всего, что случилось, это несколько лишнее и поспешное, но отрицать собственное желание не может, как и велеть Чонгуку остановиться. Потому что на самом деле Чимину этого хочется. И всё, что срывается с его уст, — это хриплые стоны, когда губы Чонгука накрывают уже его сосок. Чимин свободной рукой хватается за широкие плечи, впиваясь в них короткими ногтями, даже не думая выпускать из второй руки чужие волосы. Он сжимает их у корней каждый раз, как Чонгук то прикусывает, то присасывается к затвердевшей горошине чувствительного соска, терзая её. Чимин сам тянет Чонгука буквально за волосы выше, к своему лицу, чтобы слепо найти его губы и поцеловать. Жарко и жадно, обхватывая бёдра Чонгука своими ногами, беря того словно в капкан из своих объятий-тисков. И Чонгук рефлекторно толкается, вжимаясь своим возбуждённым пахом в пах Чимина, и между ними два проклятых слоя ткани, штанов и белья на Чонгуке, которую хочется с него сорвать. Но Чимин не в том положении, чтобы Чонгука раздеть. Тот специально давит на него своим весом, притирается, желая получить ответную несдержанную и искреннюю реакцию — и очередной стон Чимина тонет в глубоком поцелуе, отдаваясь вибрацией на кончиках их переплетённых языков. Чонгук ощущается и двигается восхитительно. Но этого мало. Он словно лишь дразнится, ещё больше Чимина распаляя и вынуждая выказывать нетерпение. Улыбается бесстыже ему в губы, довольный собой, и сразу переключается на его шею. Тот засос, что он оставил ему за ухом, уже сошёл, и Чонгук ищет следующее чувствительное местечко, самое нежное и сладкое, чтобы оставить свою метку. И как только Чимин снова наматывает на кулак его волосы, а ногтями впивается в плечо, Чонгук намертво присасывается к нужному участку кожи — ликует, будто клад нашёл. Чимин правда словно его сокровище. Только его. И рука Чонгука, на которую он не опирается, беспардонно трогает Чимина всюду, куда может добраться. Мнёт упругую плоть, гладит по пленительным изгибам, щекочет лёгкими касаниями подушечек пальцев, вынуждая Чимина снова и снова покрываться мурашками. Тот под Чонгуком уже весь вьётся, сам притирается от нетерпения и обеими руками собирает ткань футболки Чонгука на его спине, подтягивая её выше, к лопаткам. Чонгук чуть выгибается и горбится, чтобы Чимину было удобнее стянуть с него футболку полностью. Встряхивает над его лицом головой, растрепав волнистые волосы, в которые Чимин буквально влюблён. Чимин отбрасывает вещь куда-то в сторону, пальцами обеих рук уже скользит по торсу Чонгука вниз, к поясу его джоггеров, чтобы уверенно схватиться за пуговицу, не давая Чонгуку обратно на него навалиться. Чимин не выдержит, если Чонгук продолжит его мучить, а потому торопится избавить его наконец от этой проклятой одежды. Но полностью стащить с Чонгука его штаны у Чимина не получается: для этого Чонгуку придётся встать с кровати, но Чимину категорически не хочется выпускать его из своих объятий. — Я хочу тебя, — шепчет Чимин и кусает Чонгука за подбородок. Пробирается рукой под резинку его боксеров и плотно обхватывает крепко стоящий член, перехватывая стон Чонгука губами. Снова увлекает в развязный, липкий и мокрый поцелуй, аккуратно массируя горячую и влажную головку сомкнутыми вокруг неё пальцами. Чонгук согласно мычит и рефлекторно толкается Чимину в руку — он сам его уже хочет до помутнения рассудка и полного отказа всех тормозных систем. Но трахать Чимина в одежде ему не хочется, так что ему всё-таки приходится от него оторваться, с трудом, едва не рыча из-за моментально возникшего внутреннего сопротивления. Но Чонгук с кровати не встаёт, только садится ненадолго, чтобы рывком стянуть по спущенным на пол ногам штаны с бельём, отшвырнув их после куда-то в сторону. Хочет сразу на Чимина наброситься, но замирает. Видит его обнажённого, распростёртого перед ним на кровати, запыхавшегося после долгих поцелуев и жарких ласк, с крепко стоящим членом. И когда Чимин специально, провоцируя его, откровенно приглашая, и едва ли осознанно, ведомый своими потребностями, разводит в стороны ноги, Чонгук уже не может оторвать взгляда от его промежности и крошечного входа. Облизывается, шумно сглатывая быстро скапливающаяся во рту слюну — будто голодающий, увидевший перед собой горячую еду. — Мин-а, — голос Чонгука звучит непозволительно низко, весь вибрирует от напряжения, так что прорывается несвойственная ему хрипотца. — Ты меня за компанию решил с ума свести? — задаёт риторический вопрос и уже хватает Чимина за тонкие лодыжки, чтобы дёргнуть его к себе ближе, уложить его бёдра на свои и нагло пристроиться к его заднице. Влажная головка его члена проскальзывает по промежности, но не вверх, а вниз, и Чонгук трётся ею о вход, пока занят открытием лубриканта, который предусмотрительно взял заранее и извлёк из складок одеяла, как фокусник, материализовавший предмет из ниоткуда. Чимин только стонет и ёрзает вверх-вниз, усиливая этот контакт и слегка влажное от предэякульята трение. Ему кажется, он готов прямо вот так, без подготовки сам толкнуться вперёд и насадиться на член Чонгука, но он всё-таки терпит, хоть это и кажется непосильным. И когда Чонгук наконец смазывает свои пальцы, массирует ими вход, а после вводит сразу два в тугое колечко мышц, не встречая сопротивления, Чимин протяжно стонет от удовольствия, выгнувшись в пояснице. Чонгук его только растягивает, а у Чимина уже горит всё тело — оно напряжено, будто вот-вот готово сорваться и подарить Чимину долгожданную разрядку. Он комкает руками то покрывало под собой, то переходит на колени Чонгука, хватаясь за них пальцами и сдавливая от усиливающихся ощущений. Чонгук методично изводит его простату, вынуждая член Чимина дергаться и выпускать каплю за каплей естественной смазки. — Гук-а-а-а… — тянет Чимин и внезапно распахивает глаза, вперив свой дикий взгляд в Чонгука. Тот говорит больше, чем слова, а потому Чонгук, проверяя, вводит в Чимина и третий палец, которой тот с хрипом на губах принимает и сам толкается тазом навстречу руке Чонгука. Его желание и нетерпение более чем очевидно, а мышцы, словно выдрессированные, слушаются, легко поддаваясь манипуляциям чужих пальцев. Чимин готов и уже едва не воет об этом в голос. Ещё чуть-чуть и он начнёт рычать и скалиться на Чонгука, как дикая кошка. Но Чонгук сразу умело переключает внимание Чимина, перехватив скользкой от смазки вновь освободившейся рукой его член. Не для того, чтобы Чимину подрочить и сделать вдвойне приятно, а чтобы пережать ствол у основания и не дать Чимину кончить, когда войдёт в него. Чонгук делает это потрясающе плавно — так, как Чимин любит, наполняя его собой постепенно, но уверенно проникая максимально глубоко. Уже упирается в его зад вплотную, а потом, как и всегда, толкается сильнее, словно проверяя, может ли войти ещё глубже — и у Чимина по всему телу словно электрический разряд проходит, поднимая мелкие волоски дыбом. Он жадно глотает воздух ртом, вцепляясь, будто от безысходности, в запястье руки Чонгука, которой он держит его член. Чимину хочется этого контакта. Хочется, чтобы Чонгук, вместо того, чтобы не давал ему кончить, довёл его до яркого оргазма, подарив, наконец, эту дозу эйфории. Чимин уверен, что с Чонгуком кончит и второй раз, это уже проверено, а потому нет необходимости оттягивать его разрядку. Но Чимин ничего не говорит и не просит прекратить его сладкие муки, только тяжело дышит и кусает нижнюю губу. И Чонгук в итоге отпускает его член полностью. Он сразу начинает двигаться. Плавно наращивая и амплитуду, и скорость, удерживая Чимина обеими руками за талию, не позволяя ему проскальзывать от своих толчков и избегать особенно чувствительных и глубоких проникновений. И, как и всегда, Чонгук взгляда с лица Чимина не сводит ни на секунду. Жадно пожирает малейшую эмоцию на нём, и от того, как чутко он прислушивается к его телу, изменению дыхания и звучанию стонов, создаётся впечатление, что он читает мысли Чимина: ускоряется тогда, когда ему этого хочется, и замедляется, даря особо чувственное удовольствие. Варьирует, как Чимину необходимо для полноты ощущений, и глубину фрикций: то входит в него так глубоко, что Чимина всего будто на атомы разносит; то дразнит тугой вход, проникая лишь головкой. Вторит глухим мычанием стонам Чимина, когда тот иногда намеренно, а иногда непроизвольно сжимается вокруг его члена, усиливая их общее удовольствие. И оргазм не заставляет себя долго ждать: Чимин бы и не продержался дольше, когда Чонгук набирает темп и долбится в него так беспощадно и восхитительно, что звёзды вспыхивают под зажмуренными веками. Но Чонгук не кончает следом. И не ждёт даже, когда чувствительность спадёт. Он продолжает Чимина трахать чуть более медленно и вдумчиво, наслаждаясь тем, как тот извивается на его члене, но сняться с него не может, крепко удерживаемый за талию. И из-за продолжающейся стимуляции член Чимина даже спасть не успевает, как к нему снова приливает кровь. Чимин этому не удивляется вовсе. Потому что это Чонгук, и только он с Чимином творит такое. Только на него Чимин реагирует вот так. Чимина ожидаемо накрывает новой волной возбуждения, но та не ощущается так остро, как первая. Она скорее тягучая, вязкая, словно патока, топит в себе медленно, поглощая Чимина миллиметр за миллиметром. А Чимин добровольно идёт ко дну, не предпринимая ни малейшей попытки этого избежать. Ему это нравится. Ему этого хочется. Чимин хочет к себе прикоснуться, но у него будто нет сил пошевелиться — он может только стонать и урывками дышать, стараясь выдержать все страсть и напор, которые Чонгук на него обрушивает, словно дорвался до его желанного тела спустя месяцы мучительного воздержания. И Чонгук над ним сжаливается: замедляется и берёт в руку его изнывающий, истекающий смазкой член. Чимин стонет громко, получая так необходимую ему ласку, и только спустя несколько секунд к нему приходит осознание, что обе руки Чонгука по-прежнему лежат на его талии. И это чья-то третья рука так умело надрачивает ему, что всё тело мелко дрожит и сжимается, готовясь к новому взрыву — слишком быстрому, но уже неизбежному. Чимин резко распахивает глаза, которые до этого почти всё время были закрыты, потому что Чимин буквально растворялся на молекулы, не в силах быть сосредоточенным на чём-то, кроме своих ощущений. И очередной оргазм накрывает Чимина одновременно с осознанием того, кто его к нему подвёл — Чонхён. Он видит обоих близнецов рядом, словно у него зрение раздвоилось. У Чимина в лёгких будто не осталось воздуха, он открывает рот, но даже слова сказать не может, только стонет на выдохе, не в силах себя сдержать. Чимина должна накрыть животная паника, захлестнуть сковывающим всё тело страхом, но этого всего не происходит, что пугает, на самом-то деле, ещё больше. Чимин неотрывно смотрит на Чонхёна, который, довольный собой, с до боли знакомой немного безумной улыбкой отпускает наконец его член и подносит к своим губам испачканные в сперме Чимина пальцы. Облизывает их медленно, тщательно, чтобы Чимин видел, как он смакует его семя, не оставляя ни капли. У Чимина сердце правда заходится всё сильнее, но отнюдь не от страха. А от панического осознания того, что ему нравится то, что он видит. Чимин шумно сглатывает, но не успевает и звука издать, как Чонхён склоняется к его лицу и оставляет липкий, терпкий поцелуй на губах. Чимин громко стонет и опять весь выгибается дугой, когда Чонгук попадает головкой чётко по измученной простате. Чимин снова комкает покрывало рядом с чужой ногой, упирающейся коленом в постель. Не Чонгука. Чимин перемещает ладонь на мощное бедро Чонхёна, впервые касаясь его сам, добровольно. Потому что… хочется. Чимину всё ещё сложно в это поверить, смириться с этим, но он будто не может это подсознательное желание контролировать. Это в нём есть и упорно лезет наружу. А потому, вопреки голосу разума, Чимин обхватывает пальцами чужой эрегированный член и сдавливает его до ответного утробного, глухого стона. Чонхён всегда казался бешеным и непредсказуемым, особенно за рулём, но в руках Чимина он моментально превращается в балдеющую большую кошку, которая только урчит и ластится, позволяя к себе прикасаться. Чимин не чувствует исходящей от Чонхёна угрозы. И когда видит его глаза, такие же огромные, чёрные и бездонные, как и у брата, то в них горит лишь одно желание — Чимином овладеть. Чонхён ощущается очень голодным, когда, опустившись рядом на бок, чтобы не прерывать действий Чимина, дотягивается до его шеи и жадно к ней припадает. Он не видел засоса с другой стороны, оставленного Чонгуком, но, не сговариваясь с братом, оставляет свой симметрично. Гладит Чимина по груди, массируя между пальцев его возбуждённые соски, спускается к животу, ласкает его мягко и вдумчиво, и Чонгук тоже подстраивается, начиная двигаться медленнее, выбирая ту амплитуду, при которой наверняка каждый раз методично проскальзывает по простате. Наукой не доказано, что у однояйцевых близнецов существует телепатия, как у тех же волков, но братья определённо чувствуют друг друга очень хорошо и легко считывают намерения, подстраиваясь непринуждённо. И без всякой команды, потому что Чонхён продолжает терзать шею Чимина, жадно порыкивая под его ухом, Чонгук из Чимина выскальзывает. Но Чимин даже не успевает протестующе застонать, потому что через секунду в нём уже оказываются пальцы Чонхёна. Проникают без малейшего сопротивления в растянутый вход, хлюпающий от обильной смазки, и сразу давят на измученную железу. От резко прострелившего удовольствия, стремительно распространившегося от паха вверх, по всему телу, Чимин даже не понимает, что именно происходит. — Расслабься, — слышит он жаркий, обжигающий шёпот над своим ухом, когда Чонхён наконец отстраняется, пощадив его шею и оставив её гореть от своей метки, и мажет губами по щеке Чимина. Приподнимается, склоняется над ним, нависая, и смотрит прямо в глаза долгие секунды, прежде чем Чимина целует. Развязно и мокро, сразу проталкивая свой наглый язык ему в рот, и одновременно Чимин чувствует растущее давление на вход. Чонгук всё делает максимально бережно, не пытаясь войти в Чимина силой, постепенно толкаясь глубже, как только чувствует, что тугие мышцы поддаются, готовые его принять. И два пальца Чонхёна продолжают Чимина стимулировать изнутри, отвлекая от временного дискомфорта. Но Чимин хороший мальчик: в самом деле не зажимается. И чувствует своими губами пьяную улыбку Чонхёна, который чуть отстраняется и возвращает ему возможность дышать. Чимину кажется, что у него моментами картинка плывёт перед глазами. Нет, не двоится, потому что всё это действительно с ним происходит. Их правда двое. И от осознания этого внутри всё стягивает спазмом. Приятным и горячим. У Чимина никогда не было секса втроём. Он не знает, как это. Но сейчас весь будто сгорает изнутри от удовольствия и пьянящего предвкушения. Это приятно. Это до одурения, сука, приятно. И сейчас Чимину хочется даже большего. Он вьётся по постели, тяжело дышит и стонет, когда пальцы Чонхёна двигаются в нём одновременно с членом Чонгука. Чимин сам чувствует, как неизбежно растягивается всё больше, а давление внутри него уже не такое сильное, не доставляет дискомфорта, только вызывает желание, чтобы это не прекращалось. Он плотнее смыкает свои пальцы на члене Чонхёна, который продолжал неспешно и почти лениво ласкать, потому что было сложно сосредоточиться на чём-то, кроме того, что происходит у него между ног. Чимин бросает распалённый взгляд на Чонхёна, видит его лицо, которое будто отражает эмоции самого Чимина: ему хорошо. Чонхёну хорошо, как и Чонгуку, который хрипло постанывает, неспешно двигаясь внутри, замирая на особо чувствительных точках. — Поцелуй меня… — неожиданно просит Чимин. Плевать кого. Ему всё равно, кто это сделает. Он хочет их обоих одинаково, перестав этому желанию и осознанию сопротивляться. Готов раствориться в обоих близнецах, потому что ему и так после всего этого гореть в Аду. Так почему бы не станцевать с собственными демонами в последний раз? Чонхён ближе, чем Чонгук, чтобы выполнить его просьбу, но только дразнится. Делает вид, что хочет Чимина снова поцеловать, но лишь обхватывает его нижнюю губу и засасывает, а как только Чимин пытается ответить, сразу же отстраняется. Улыбается блядски, такой же самодовольный засранец, как и всегда, и всё-таки душит Чимина в поцелуе, одновременно проскальзывая в него уже тремя пальцами. Он явно ускоряется, передумав мучить Чимина так долго. Потому что у него самого уже нет сил терпеть. И Чимин вгрызается в чужие губы. Отпускает член Чонхёна и обхватывает того обеими руками: одной хватается за волосы на затылке, а другую кладёт Чонхёну на шею, сдавливая пальцы, но несильно. Не пытается того в прямом смысле задушить. Рефлекторно сам подмахивает бёдрами и разрывает силой поцелуй, чтобы простонать, едва не вскрикнув, потому что Чонгук снова попал по сгустку нервов, сорвав Чимина на неподконтрольную дрожь во всём теле. Близнецы никак между собой не общаются, не смотрят даже друг на друга. Но как только Чонгук замедляется, Чонхён сразу останавливается, и они оба из Чимина выскальзывают. Им не нужно между собой переглядываться, чтобы решить, что и как они делают дальше. Чонгук своё уже отпахал на славу и заслужил отдых, поэтому он ложится на кровать по другую сторону от Чимина. Тянет его к себе сначала за шею, просунув под неё руку, не дав им с Чонхёном снова слиться в слепом поцелуе, а потом и за противоположную руку, переворачивая. Чимин со своим телом управляется как-то неуверенно, совсем поплыв, так что Чонхён хватает его за талию и буквально на Чонгука закидывает. И руки Чонгука моментально смыкаются у Чимина на пояснице, ловя его в капкан. Чимину уже не убежать. И он знает, что произойдёт дальше. На самом деле он этого и ждал. Именно этого Чимину так сильно хотелось последние минуты, но он так и не осмелился озвучить это желание вслух. А потому сейчас он даже не пытается слиться или начать сопротивляться. Наоборот. Он податливо выгибается в руках Чонгука и весь покрывается мурашками, замерев в ожидании. Его взгляд окончательно поплывший, как и мозги. Чонгук первым Чимина целует, не дожидаясь никакой просьбы — не может устоять перед опухшими, покрасневшими, влажными губами перед собой. Он делает это не как Чонхён, который своим ртом будто трахает, а привычно увлекает Чимина в игру. Дразнится, вынуждая его настойчивее пытаться перехватить свой ускользающий в последний момент язык, и сразу уступает инициативу, как только доводит Чимина до нужной кондиции. Чонхён в их любовных ласках не участвует. Он занят исследованием спины Чимина. Горячо целует её, двигаясь от основания шеи, уделив особое внимание «кошачьему месту» и очаровательной родинке на выступающем позвонке, к пояснице. Добирается неизбежно до соблазнительно округлой задницы, сжимает крепко в руках упругие ягодицы и раздвигает их для себя. Любуется тем, что они с Чонгуком натворили, и, наплевав на вязкость лубриканта, лезет в Чимина языком. А тот даже рефлекторно сжаться не может, чтобы этого не допустить. Ему слишком чувствительно, но так приятно, что он сам бы подался Чонхёну навстречу, если бы Чонгук не держал его так крепко, зафиксировав. И только когда Чонхён тянет Чимина за пояс, Чонгук позволяет ему сместиться чуть ниже, после чего снова сдавливает руками. Чимин весь горит и только громко мычит в поцелуй от тех ощущений, которые ему дарит Чонхён своим дьявольским языком. И если толкаться назад навстречу чужому языку Чимину не позволяют крепкие руки Чонгука, то вот слабо, едва заметно притираться к чужому твёрдому животу своим ноющим членом Чимину ничего не мешает. Потому что ему это нужно. У него снова крепко стоит, а возможности себя коснуться нет. Но Чимину пока достаточно и этих коротких, почти слабых фрикций, чтобы не сойти с ума. Чимин уже начинает задыхаться от жара объятий Чонгука и глубокого поцелуя; от действий Чонхёна, которые ещё больше его распаляют, потому что не только его губы и язык так умело доводят его до исступления, но и его руки, которые профессионально массируют его ноги и ягодицы, пуская мурашки по всему телу. Чонгук отстраняется первым, давая Чимину отдышаться, и любуется его раскрасневшимся лицом. У него самого рисуется какая-то дурная, но очаровательная улыбка, и он невольно мычит и закусывает губу, когда Чонхён обхватывает его член, вылив на него ещё смазки, и помогает ему снова в Чимина войти. Чонгук толкается сам, вновь желая погрузиться в жар и влажную тесноту чужого нутра, но останавливается и больше не двигается, чтобы не мешать брату. Чонхён занят тем, чтобы занять удобную и устойчивую позу, пристраиваясь к Чимину сзади, с нажимом проходясь руками по его спине, словно пытаясь вжать его ещё плотнее в Чонгука, когда это попросту невозможно: они и так будто слились, как сиамские близнецы. И следом Чимин чувствует усиливающееся давление на свой вход. Резко и глубоко вдыхает, слегка задерживая дыхание в этот момент, но не пытается сжаться и не позволить в себя войти. Он ждал этого так долго. Поэтому терпит, медленно принимая в себя и Чонхёна, миллиметр за миллиметром. Уже не может сдерживаться от распирающих его ощущений, дышит коротко и порывисто, роняя стон на каждом выдохе. Блять! В нём два члена. Чонгук и Чонхён одновременно в нём. Он плотно обхватывает их собой, стараясь удержаться в сознании, потому что, кажется, уже отлетает только от этого осознания случившегося, а близнецы ещё даже не начали в нём двигаться. И Чимин боится, что просто сдохнет, когда это произойдёт. Но он не готов умирать так рано. Он хочет прочувствовать всё, до мельчайших деталей. Его член, плотно зажатый между его и Чонгука животами, выпускает горячую каплю предэякулята, и Чимин глухо стонет. Эти распирающие ощущения внутри не сравняться ни с чем, что он испытывал раньше. И ему хочется, чтобы кто-то уже начал двигаться. Он почти хнычет, не в силах связать и пары слов, чтобы попросить о желаемом. И Чонхён слышит его беззвучную мольбу. Нависает сверху, упираясь руками в кровать по обе стороны от Чимина, и широко и влажно проводит языком снизу вверх по его шее, от родинки до линии роста волос. И одновременно толкается в него глубже, входя до самого конца. После чего сразу же начинает двигаться, преодолевая сопротивление ещё недостаточно растянутых мышц. Но смазки он вылил щедро, поэтому скольжение облегчает слишком плотное трение. Чонгук держит Чимина крепко, жадно поглощая каждый его стон и малейшее изменение мимики. И уже не боясь, что Чимин куда-то денется, насаженный на два члена, освобождает одну руку, чтобы подцепить Чимина за подбородок и заглянуть ему в глаза. — Я люблю тебя, — шепчет и в нужный момент Чонхёну подмахивает, толкнувшись тогда, когда тот, наоборот, подался назад. И дальше они уже начинают двигаться синхронно, пока проникая в Чимина поочередно, давая ему ещё немного времени привыкнуть и адаптироваться. А потом нарушают взятый ритм и входят в Чимина уже одновременно, растягивая его до предела. Чонхён урчит сверху, как зверь, то жарко и влажно лижет Чимина, пуская миллиарды мурашек по коже; то прикусывает за кожу, но даже следов не оставляя, только царапая зубами. Чимину же в моменте кажется, что это признание ему послышалось. На самом деле у него правда уши заложило, и все звуки пробиваются словно сквозь вакуум. Он переводит затуманенный взгляд на лицо Чонгука, чтобы посмотреть прямо в глаза и убедиться, что это у него не предоогазменные слуховые галлюцинации. Сосредоточиться так сложно, когда в него продолжают так охуительно толкаться сразу два члена. Его члена. У Чимина какое-то извращённое, нездоровое чувство того, что они оба, и Чонгук, и Чонхён, принадлежат ему. Ему одному. И глаза Чонгука, в которые Чимин так отчаянно заглядывает, полны любви и обожания. Не того, которое можно увидеть в момент возбуждения и эйфории. А того, что намного глубже, сильнее, трепетнее, искреннее. То, как смотрит на Чимина Чонгук, — никто на него так никогда не смотрел и, вероятно, не посмотрит. Чимин балансирует на тонкой грани реальности, но всё-таки находит в себе силы Чонгуку ответить. Потому что хочет. Потому что есть, чем ответить. Потому что сейчас почему-то не страшно. — Я тоже люблю тебя, Гук-а-а-а… — протягивает негромко Чимин его имя и впивается в его губы так, словно целует впервые. Так, как не целовал ещё ни разу. И капельки слёз с закрытых глаз Чимина слетают Чонгуку на щёки. Но Чимину не дают потеряться в своих чувствах, потому что, окончательно убедившись, что Чимин уже готов, Чонхён ускоряется, долбясь в него без остановки, вырывая полустоны-полукрики не только из Чимина, зажатого между двух горячих и твёрдых тел, но и из Чонгука, который стонет глухо и как-то жалобно, словно от боли. Им с Чонхёном в Чимине слишком тесно, но от этих острых ощущений попросту сносит крышу. И Чонхён себя не тормозит в погоне за ещё более сильным и яростным наслаждением. Резко выпрямляется, хватая Чимина одной рукой сзади за шею, смыкая пальцы, словно зубы, а второй давит на его поясницу, не позволяя проскальзывать под своим напором. Потому что Чонгук уже давно Чимина отпустил и блуждает обеими руками по его телу, которое дарит ему такое невероятное удовольствие, не в силах насытиться своими тактильными ощущениями. И Чимин от этого напора ожидаемо срывается в бездну, кончая почти с криком в сухую, ни разу к себе так и не прикоснувшись. Он весь крупно содрогается, сжимается и сам обхватывает Чонгука руками, сжав его между своими бёдрами, словно пытается удержаться от неминуемого падения. Но он уже падает, в третий раз погружаясь в омут эйфории и наслаждения всё глубже и глубже. Неосознанно, словно рефлекторно кусает Чонгука за шею, в порыве присасываясь к сладко-солёной коже после, на которой совершенно точно останется след. С губ Чонхёна срываются не только несдержанные, громкие стоны, которые он даже не думает как-то приглушить, но и мат, когда Чимин спазмически сжимается, вышибая из обоих близнецов остатки воздуха, мозгов и самообладания. Чонгук срывается первым, весь напрягается под Чимином, выгибаясь, поднимая его на себе, и крупно дрожит, изливаясь глубоко внутрь. А Чонхён не останавливается, заводясь ещё больше от того, как к смачным шлепкам голых тел друг о друга добавились и вызывающе громкие, хлюпающие звуки растраханного входа, сочащегося обильной смазкой и спермой Чонгука. Чонхён это всё видит, резко наклоняется, впиваясь зубами в плечо Чимина, и входит в него максимально глубоко, начиная кончать. Продолжает двигаться рваными, сильными толчками, растворяясь в жарком, пробирающем до нутра экстазе, и хрипло стонет, даже не сглатывая — скопившаяся во рту слюна начинает стекать вниз по плечу Чимина и капать на грудь Чонгука, который дышит так судорожно, словно у него гипервентиляция. Кажется, ещё живой Чимин обессиленно лежит на Чонгуке, растёкшись по нему, когда судорожное сокращение мышц затихает. Трётся носом о его шею, размазывая по ней влагу со своего лица. Он больше не чувствует внутри себя давления, не понимая, в какой момент оба близнеца из него вышли. Словно их и не было в нём. Чимин морщится, потому что ощущает себя странно. Он пробует пошевелиться, но чувствует лишь слабость во всём теле. Никакого дискомфорта ни в мышцах, ни в пояснице, ни в промежности, не считая всё тех же неприятных, сверхчувствительных ощущений, похожих на миллионы крошечных иголок, бегающих под кожей. И голова снова тяжёлая и почему-то мутная. Чимин пробует с Чонгука привстать, хотя бы опереться на один локоть. Чувствует, как чужие руки аккуратно гладят его обнажённую спину, не принося сильного дискомфорта, и Чимин распознаёт запах Чонгука, который до этого времени почему-то не ощущал. Пробует открыть веки, кажущиеся сейчас неподъёмными, будто свинцом налитыми, но глаза всё-таки распахивает, слабо видя перед собой чужую шею. В комнате слишком темно. Не так, как было минутами ранее, но Чимину хватает увидеть, что шея у Чонгука чистая: ни следа от его несдержанного поцелуя-засоса. И до Чимина с запозданием доходит, что Чонгук под ним лежит полностью одетый: Чимин наконец чувствует грубость ткани его штанов своим пахом, а под пальцами левой руки, лежащей на его груди, мягкость футболки. Какого хрена? Что это, мать его, такое? Сердце срывается на бешеный ритм. Кровь разгоняется по телу с неимоверной скоростью, бросая Чимина в жар волнами. Он слишком резко отстраняется наконец от Чонгука, оперевшись о постель ладонями на вытянутых руках. Лихорадочно оглядывается по сторонам. В глазах очередная неподдельная паника, а в голове каша из мыслей и картинок-вспышек. Это был… сон? Почему такой реальный?! Но что куда важнее: почему Чимину, сука, снился Чонхён?! Но Чимин всё ещё под наркотой. С момента, как он уснул, прошло чуть больше пары часов. Его сознание по-прежнему нечёткое, будто не его. Но Чимин не настолько в бреду, потому что частично то, что ему снилось, происходило и на яву. Они с Чонгуком лежат в той же позе, а футболка у Чонгука на животе мокрая и липкая, испачканная в густой сперме Чимина. Очевидно, тот кончил как во сне, так и на яву. В какой момент Чонгук оказался на кровати под ним? Чёрт. Чимина, кажется, сейчас вырвет на хрен. Ему правда настолько жарко, что хочется содрать с себя кожу живьём. Он резко, но неуклюже скатывается с Чонгука, отползая по кровати немного назад. Не видит и не контролирует то, что оказывается совсем близко к краю. У Чимина словно начинается очередная паническая атака, когда перед глазами крутятся картинки, словно калейдоскоп, того, что с ним было во сне. Слишком реальном. Сука! Чимин не понимает, почему ему приснилось — привиделось?! — именно это. Но мозг сейчас не способен анализировать или вообще внятно прогонять информацию. Он только бьётся в истерике, ничего не понимая, кроме того, что реальным был и есть только Чонгук. И Чимин слышит в голове и то, что Чонгук ему сказал, прижимая к себе так крепко, и то, что сам Чонгуку ответил. Это тоже было частью сна? Или это было наяву? Чонгук ему признался, а Чимин ответил? Чимин бегает глазами по комнате, будто стараясь за что-то уцепиться взглядом, чтобы не улететь кукушкой, потому что кажется, что это уже лишь вопрос времени, отсчёт которого идёт на минуты. Лучше бы Чимин и правда сдох от передоза этой дрянью, чем проживал сейчас всё это. Чонхён до него всё равно добрался. Даже если не в реальности, то во сне. Отравил собой сознание похуже тех колёс, которыми накачал. Чимин уже почти заходится в припадке и неосознанно пытается отползти ещё дальше. Но дальше некуда, он на самом краю кровати. Дышит загнанно, а по щекам уже обильно струятся слёзы. Он смотрит на Чонгука, но будто не видит его. До тех пор, пока крепкие руки Чонгука не ловят его у самого края, когда Чимин едва не скатывается с кровати на пол. И только в этот момент Чимин вскидывает воспалённый и всё ещё не трезвый взгляд на Чонгука. Видит его. Настоящего. Чувствует его. И сердце мечется и больно сжимается, в то время как Чимин крепко стискивает ткань футболки на груди Чонгука. Он вот-вот сорвётся. Но уже не с кровати, а в истерику. Самую настоящую, надрывную и неподконтрольную. — Тш-ш, — Чонгук силой привлекает Чимина обратно к своей груди и сжимает так же крепко, как и во сне, который до сих пор ощущается слишком реальным. И даже страшно обернуться: кажется, что там, в углу, где тени особенно тёмные, притаился Чонхён и одержимо следит за ними своими чёрными провалами глаз. — Я рядом, Мин-а, всё хорошо, всё уже хорошо, ты в безопасности, мы у тебя дома, тебя никто больше не тронет, обещаю, — шепчет Чонгук быстро, спеша Чимина успокоить до того, как его сорвёт и любые слова уже будут бесполезны. Чонгук затягивает его к себе на колени, снова обнимает крепко поперёк спины, усердно гладит по волосам. Старается справиться с собственной эмоциональной нестабильностью. Он знал, что предстоящие сутки будут тяжёлыми, но предполагал ли он, что настолько? Нет. У Чонгука сердце не на месте. Когда Чимин начал тяжело дышать во сне и у него поднялась температура, Чонгук испугался, что ему резко стало плохо, но причина была в другом: его снова накрыло из-за стимулирующих возбуждение и потенцию веществ. Чонгуку показалось, что Чимин частично в сознании, потому что он не только извивался на покрывале, но и вполне чётко произнёс «я хочу тебя». Чонгук поначалу не повёлся, потому что категорически против секса под действием колёс или сильного алкогольного опьянения, когда другой едва ли отдаёт себе отчёт в своих действиях — для Чонгука это всё равно акт насилия без осознанного согласия и участия партнёра, а он таким не занимается. И думал, что никогда не будет. Но Чимину правда требовалась помощь, потому что кончить сам он не мог, сколько ни тёрся о покрывало, пытаясь снять растущее и уже невыносимое возбуждение хотя бы так. Чонгуку казалось, что из них двоих это он вменяемый, но пережитый стресс и отсутствие сна дали о себе знать. И Чонгук уступил. Он Чимина только целовал и ласкал, даже не думая зайти дальше одностороннего петтинга, но его разум был настолько задурманен близостью Чимина и ощущением его тела, что неосторожные слова всё-таки сорвались с языка. Чонгук уже произносил их вслух дома у Чонхёна, но тогда едва ли осознавал, что это правда так — уже так глубоко и давно проросло внутри, что больше нет возможности отрицать свои истинные чувства. И Чонгуку в момент слабости захотелось Чимину о них сказать: он был уверен, что тот не услышит и не поймёт, находясь в полубредовом состоянии. Но Чимин ему неожиданно ответил, и Чонгук даже дышать перестал, потому что самому себе и своему слуху не поверил. Но радость была недолгой. Потому что пару минут спустя, наконец кончив и испытав облегчение, Чимин пришёл в себя. И теперь смотрит на Чонгука так и ведёт себя, словно Чонгук в самом деле взял его силой, воспользовавшись его уязвимым положением. — Прости меня, — Чонгук крепче сжимает руки, боясь, что Чимин захочет вырваться. Чонгук не может его отпустить. Ему кажется, он умрёт в ту же секунду, как их разделят, словно они сиамские близнецы, имеющие одно тело на двоих. — Прости меня, Мин-а, — голос ломается, и Чонгук снова плачет, хотя запретил себе это делать. Слезами ничем не поможешь и ничего не исправишь. А Чимину сейчас только рыдающего у него на плече Чонгука не хватало. Но Чимину на это плевать, потому что он сам себя уже не контролирует и надрывно плачет Чонгуку в шею, сжимая его футболку на груди до треска ткани, несмотря на то, как крепко Чонгук прижимает его к себе. Чимин не может успокоиться, наркота выходит всеми возможными способами и посредством эмоций тоже. Чимин почти воет у Чонгука на руках, но сделать ничего не может. Да и что тут сделаешь? Кроме самого Чимина, в этом никто не виноват. Он полез в эти грёбаные гонки, потому что никак не мог отпустить прошлое, буквально всё, из чего состояла его жизнь. Начать с чистого листа оказалось непросто, когда по сути ты ничего, кроме этого, не знаешь. Ничего не умеешь. Чимин жалкий. И слабый, каким бы сильным ни пытался казаться. Конченый адреналиновый торчок. И по итогу его зависимость привела его туда, где он сейчас. Не в могилу. Но это кажется чем-то намного хуже. Но по факту он сейчас в объятиях человека, который его… любит? Чимину ведь это не приснилось? Если и это окажется чем-то нереальным, нарисованным ему его же подсознанием, тайными и глубинными желаниями, Чимин не вывезет. Это уже слишком. Слишком жестоко, и он не знает, где так жёстко проебался в жизни, что его так изощрённо сейчас наказывают. В итоге Чимин еле разжимает пальцы, которыми едва не порвал Чонгуку футболку, вытягивает обе руки вверх и судорожно обхватывает Чонгука за плечи, отчаяннее зарываясь лицом в изгиб его шеи. Истерично и часто всхлипывает, не переставая перебирать руками, будто пытаясь ухватиться за Чонгука ещё сильнее, крепче. Словно тот вот-вот исчезнет. Растворится в его руках. Рассеется, как тот сон… Чонгук Чимину нужен. Нужен так сильно, что даже озвучить страшно; так сильно, как Чимин даже не представлял. И он, хоть всё ещё под действием наркотика, понимает, что то, что он ответил Чонгуку, было искренним. Настоящим. Тем, что Чимину было так страшно признать, потому что он боится привязываться. Потому что ему страшно терять близких людей — это невыносимо и слишком, раздирающе больно. И так тяжело справляться. Чимин до сих пор не умеет. Умел бы — не был бы там, где он сейчас. Но так парадоксально, что он не может сказать, что жалеет. Потому что так или иначе, но это позволило ему встретить Чонгука. Того, в ком Чимин неожиданно видит своё спасение, как бы это ни звучало. Кажется, Чимин не самый здоровый человек, ведь он будто сам ищет собственной смерти, раз не бежит от всего этого, как от огня. Не бежит от Чонгука, узнав и ощутив на своей шкуре, что из себя представляет его родной брат; зная, на что способна его семья в целом. Чимин — латентный мазохист. Больной на голову человек. И страшно думать, что с этим уже ничего нельзя сделать. — Не оставляй меня… — едва слышно сипит Чимин Чонгуку в шею. Его всего крупно трясёт. — Пожалуйста, не оставляй… — И Чимин просит не о данном моменте. Не о том, что происходит сейчас. Чимин просит Чонгука остаться в его жизни. Остаться с ним. — Я никогда тебя не оставлю, обещаю, — бормочет Чонгук Чимину в плечо, но достаточно громко и внятно, чтобы тот его услышал. И он снова будто сталкивается с глухой, непреодолимой стеной, когда понимает, что должен Чимину сказать; что ему хочется сказать ему сейчас, когда Чимин уже в сознании, но Чонгук никак не может преодолеть свои собственные внутренние барьеры из страха быть непринятым и отвергнутым. Он слышал Чимина, но если это был лишь бред? Машинальный ответ? И на самом деле эти слова ничего не значили. У Чонгука уходит несколько минут на то, чтобы перебороть себя. И его это окончательно выматывает, так что он даже будто испытывает облегчение, когда наконец скидывает этот невыносимо тяжёлый камень со своего сердца: — Мин-а, — замирает, перестав гладить Чимина по спине и волосам, но так и не отваживается отстраниться, чтобы посмотреть на него. Не знает, хватит ли ему смелости произнести это, уже глядя Чимину в глаза. — Я правда люблю тебя. А Чимин только крепче впивается пальцами в плечи Чонгука, слыша эти слова. Срываться уже некуда, у Чимина от истерики даже голос осип, он едва говорит, но от осознания хочется ещё больше рыдать. Эти слова Чонгука не были сном. Не были воспалённым воображением Чимина, игрой подсознания. Чонгук действительно это сказал. А значит, и слышал то, что ответил ему Чимин. Тот мог бы сделать вид, что был в бреду и сказал это, не осознавая, просто поддавшись моменту, но он не хочет врать. Ни себе, ни Чонгуку. Деваться уже некуда. Чимин и так по уши в дерьме, и если он в итоге всё равно умрёт, от скорости или от чужой руки, то хотя бы сожалеть не будет, что так и не набрался смелости сказать это открыто. — Я… — хрипит, силясь говорить громче и внятнее. — Тоже люблю тебя. Правда люблю, Гукки… — Чимин снова всхлипывает и слепо и мягко целует Чонгука в шею своими горячими и влажными от слёз губами. — Тогда не оставляй меня больше, — Чонгук порывисто зарывается пальцами в волосы Чимина, а носом — в его плечо. — Я не могу потерять тебя. Я не знаю, что мне делать, если с тобой что-то случится… Я и так не уберёг тебя, когда должен был… Прости. Прости меня… за всё. Не спрашивает, как Чимин оказался дома у Чонхёна — это уже не имеет значения. Чонгук не допустит повторения, даже если ему придётся причинить вред своему брату. Потому что он уже сделал свой выбор. Он выбрал Чимина. И не откажется от него. Ни за что.