Race for life

Чимин, как и говорил Чонгук, физически оклемался только спустя часов тридцать, когда вся наркота наконец вышла из организма и он смог ощутить такую небывало блаженную трезвость. Казалось, что он ещё никогда не был так этому рад. Но вот о психологическом состоянии такого не скажешь, потому что последующие несколько дней Чимину было пиздецки тяжело. И страшнее всего было засыпать. Если бы не Чонгук рядом, у Чимина бы точно развилась фобия сна, а фантомные, несуществующие прикосновения вызывали бы по телу неконтролируемую дрожь со стремительно развивающейся тревожностью. Но уже прошла почти неделя, и Чимина наконец потихоньку отпускает. Хоть и спать он по-прежнему нормально не может: слишком долго крутится перед тем, как заснуть, а после часто просыпается, бродит по трейлеру Чонгука, зависнув у лежака Фейт, чтобы усесться возле неё на полу и приласкать эту сладкую, тёмную сонную мордаху. Но по факту Чимин так успокаивает сам себя. Говорят, что всё плохое, включая и болезни, умеют забирать кошки, а собаки, наоборот, отдают только хорошее. Чимин никогда не проверял на себе эту теорию, а даже если бы и мог, то ему бы не хотелось, чтобы животное страдало вместо него, забрав на себя всё то дерьмо, что сидит в нём. Животные этого не заслуживают. Но он не может отрицать того факта, что эта хвостатая «святая троица» помогает Чимину чувствовать себя лучше, успокаивая, как что-то вроде антистресса. Бóльшую часть, конечно, взял на себя Чонгук, который делает всё, чтобы Чимину было комфортно и он не вспоминал о том, что хочется выжечь в памяти дотла. Но с животными всё равно как-то иначе, и как именно, Чимин словами не опишет. Но Фейт будто чувствует его лучше, чем он сам, а потому часто сама толкается носом в его ладонь, чтобы тот погладил её и отвлёкся от мыслей, в которые начинает погружаться. И сегодня очередная подобная ночь, когда Чимин просыпается около пяти утра с одышкой. Уже не в холодном поту, как днями ранее, но всё ещё неспокойно. Он выбирается из постели аккуратно, чтобы не разбудить Чонгука, который все эти дни, словно сторожевой пёс, охранял его, не спал вместе с ним, всячески отвлекал, занимал и забалтывал всяким разным, максимально уводя мысли Чимина от недавних событий. И сейчас Чимин стоит у кровати, смотрит на то, как вроде бы крепко спит Чонгук. Улыбается. И снова проскальзывает непрошенная мысль, что они с Чонхёном словно и правда, как чёрное и белое, ангел и демон, две разные стороны одного целого. Чимин гонит от себя любые мысли о Чонхёне, стараясь не цепляться за его имя и всё, что с ним связано, потому что неизбежно происходит цепная реакция и все воспоминания той ночи вспыхивают яркими красками. Удивительно, каким подлым иногда бывает человеческий мозг, запросто стирая важные и значимые события из памяти, зато оставляет самые жёсткие, неприятные, травмирующие и царапающие каждое нервное окончание. Чимин натягивает на ноги спортивные штаны, которые они прихватили из его квартиры вместе с ещё парочкой вещей перед тем, как оттуда уехать. Тянет с кресла в спальне свою толстовку, чтобы если вдруг ему припечёт покурить, он не выходил из трейлера полуголый, потому что не май месяц, в конец концов. И идёт на кухню, где в обеденной зоне рядом с диванчиком привычно развалилась Фейт. Чимину не хочется ту будить, когда она так сладко похрапывает, но Фейт просыпается сама, слыша шаги и учуяв запах Чимина. Не встаёт с места, только поднимает голову, глядя на Чимина сонно, будто проверяя и оценивая его состояние и обстановку в целом. — Спи, девочка. Прости, что разбудил, — шёпотом говорит Чимин, подойдя к собаке и опустившись перед ней на корточки. Гладит ту по голове, ведя большим пальцем по носу и между глаз. Фейт прикрывает глаза и будто начинает снова засыпать, вот так, держа голову на весу. И Чимин оставляет собаку в покое, встав обратно на ноги и уйдя к рабочей зоне в кухне, чтобы налить себе воды. Все окна закрыты жалюзи, а потому Чимину приходится поискать свой телефон, чтобы проверить, который час. Ему не хочется тупо сидеть в темноте или лежать в кровати и смотреть в потолок, потому что он знает, что быстро обратно он не уснёт, а будить Чонгука, чтобы тот его отвлёк или развлёк чем-нибудь — жестоко и слишком эгоистично. Чонгуку тоже нужен отдых и физический, и моральный. Чимин возвращается в спальню почти на цыпочках, находит на прикроватной тумбе свой телефон, кидает его в карман толстовки, которую уже надел. Находит чистую пару носков. И не может удержаться: перед тем, как выйти, обходит кровать со стороны Чонгука, склоняется и мягко, едва ощутимо целует его сначала в очаровательный и уже любимый нос, а после и в губы, тихо прошептав, на случай, если Чонгук его слышит, что он идёт прогуляться и подышать воздухом. У выхода из трейлера Чимин обувается и хватает свою куртку, в которой есть и сигареты. И Дэс в дверях тут как тут: вырисовывается из темноты на свет, и его жёлтые глаза отчётливо видно, хоть на них и не падает свет. Он бодр, как и Чимин, стоит, навострив уши и чуть виляя хвостом, и ждёт волшебной команды «гуляй». Чимин ещё по первой их встрече понял, что, сколько волка ни корми, он всё равно в лес смотрит, так что выпускает Дэса из трейлера — уж лучше через дверь, чем он побежит сейчас в спальню, где приоткрыто окно, разбудит Чонгука, прыгнув на него, а потом сиганёт в щель. Чимин выходит следом за Дэсом максимально тихо, чтобы никого больше не потревожить. Воздух с утра прохладный и свежий, даже немного зябко. Но сейчас начало шестого утра, рассвет, и выглядит это сумасшедше красиво, учитывая то, что они приехали на пляж Вансан, который славится своими закатами и восходами солнца, окутанный вдоль побережья густой зеленью и сосновым лесом. И Чимин, конечно же, решает прогуляться до берега и встретить рассвет у воды, где яркие, насыщенно-оранжевые лучи солнца так мягко и красиво растекаются по водной глади. Дэс бежит впереди, словно знает маршрут, прочитав мысли, но едва ли обращает внимание на Чимина: он занят своими делами, опустив нос к земле, ища следы ночёвки птиц или других животных. В конце концов Дэс резко берёт курс в лес, взяв чей-то след, и исчезает из виду, перейдя на бег. И Чимин остаётся один. Он идёт к самому берегу, утопая кроссовками в песке, где тот прибит волнами. С пару минут просто стоит, слушает шум прибоя, глубоко дышит этим приятным, солоноватым запахом, а потом всё-таки закуривает, достав пачку сигарет. Но его идиллию нарушает телефонный звонок. В первую секунду Чимин думает, что это Чонгук, который проснулся и не обнаружил Чимина дома, забеспокоившись, а потому звонит узнать, куда тот делся. Но когда Чимин достаёт телефон из толстовки, лицо с расслабленного и почти умиротворённого меняется на хмурое и напряжённое. Донхён. Какого хера так рано? Вообще совести нет? У Чимина с Донхёном исключительно рабочие отношения, далеко не дружеские, чтобы тот мог ему среди ночи или в такую рань позвонить, будь то по пьяни или потому, что у того что-то случилось. А о работе в такое время не говорят. Это уже переходит все границы. И отвечает на звонок Чимин только для того, чтобы напомнить об этом Донхёну и прочертить границу, если та вдруг для него стёрлась. — Ты в курсе, который час? — недовольно чеканит Чимин, даже не удостоив собеседника приветствием. Они с Донхёном отбросили все формальности ещё после той гонки, которую Чимин выиграл для Донхёна, а потому обращаются они друг к другу на «ты», без всех этих гонорификов. — Я звонил тебе много раз, но ты не брал трубку, — Донхён не оправдывается, даже не думает извиняться за ранний звонок: раз Чимин на него ответил, значит, не спал. Как и Донхён не спит уже несколько дней, разгребая последствия. — Где ты пропадешь, чёрт возьми? Я несколько дней до тебя дозвониться не могу. — Не отвечал, значит, у меня на это были причины. — Чимин настроен не слишком дружелюбно. С каких пор он должен отчитываться Донхёну? Они с Донхёном никаких бумажных договоров не заключали, свои рабочие отношения никак не оформляли. У каждого были свои цели и мотивы, свою часть их устной договорённости Чимин выполнил. Что ещё Донхён от него хочет? Опять гонка? И это не могло подождать? Надо звонить ни свет ни заря? — Давай ближе к делу, Донхён. Ты ведь звонишь на рассвете явно не для того, чтобы спросить, как у меня дела, — Чимину не нужен ответ, чтобы понимать, что это так. И лучше они быстрее с этим разберутся, пока у Чимина окончательно не испортилось настроение, которое едва стало приходить в норму. — Это не телефонный разговор. Нам надо встретиться и всё обсудить, — отвечает Донхён сразу по делу, как Чимин и хотел. — Где ты? — Далеко. Говори, что хотел, я на встречу не поеду. — Чимин уже начинает знатно раздражаться, но всё ещё терпит и зачем-то ждёт того, что скажет Донхён. А Донхён умолкает на несколько секунд, решая, продолжать склонять Чимина к личной встрече или рискнуть и продолжить разговор по телефону, когда Чимин в любой момент может бросить трубку и не брать её ещё несколько дней. — Хорошо, — медленно проговаривает Донхён, игнорируя язвительный тон Чимина — он занят своими размышлениями. Да и не ждал радушного ответа в такую рань. — Этот гадёныш Чонхён организует внеплановую гонку, мне нужно, чтобы ты её выиграл, и… Но договорить Чимин Донхёну не даёт, едва услышав имя, от которого все внутренности неприятно сжимаются. — Нет, — резко обрывает Чимин. Он не собирается вдаваться в подробности и что-то Донхёну разъяснять. Достаточно его чёткого отказа. Чимин с Чонхёном больше не соревнуется. Ему бы забыть это имя раз и навсегда. — Мы с тобой договорились, что я заберу у него первенство в той гонке, которая тебе была нужна. Я свою часть сделки выполнил. На этом всё. Ищи другого гонщика, — и Чимин уже почти готов сбросить звонок, но Донхён не сдаётся: — Я бы с радостью, но этот спесивый щенок требует в соперники именно тебя, — уже заводится, переходя со спокойного тона на более требовательный. — Он настаивает на твоём участии. Ты же понимаешь, чего он хочет. Это реванш, который станет решающим, если ты снова его обойдёшь, Чимин-а. А для меня это шанс раз и навсегда выбить его как лучшего гонщика мрази Джисона. Чимин-а, последняя гонка. Пожалуйста, — Донхён, не свойственно для себя, даже опускается до просьбы, едва не скрипнув зубами. Чимин слышит постороннее имя, но даже не придаёт ему значения, буквально пропуская мимо ушей. Он едва терпит эти блеяния. — Мне плевать, что он хочет и на чём настаивает. Пусть хоть с обрыва кидается. Я. Сказал. Нет! — Чимин знает, что не сможет. Даже просто физически, стоит ему только снова увидеть Чонхёна, эти чёрные, словно врата в саму преисподнюю, глаза, как все воспоминания лавиной обрушатся на Чимина. Он не справится с этим, а тем более с гонкой. Но Донхён не тот, кому Чимин будет это объяснять. Чимин не обязан ни на что соглашаться, даже если Донхён приедет и упадёт перед ним на колени. — Это твои личные счёты, Донхён, плати по ним сам. — Мои личные счёты? — резко переспрашивает Донхён. — Это не только мои личные счёты, но и твои, Чимин. — О чём ты? — напрягается невольно Чимин. Не похоже на блеф или ложь, лишь бы склонить его к принятию нужного решения. Донхён знает о том, что сделал с Чимином Чонхён? Откуда? Но даже если и так, Чимин предпочтёт сжечь свои воспоминания и сбежать от них, чем снова встречаться со своим личным кошмаром лицом к лицу. — А ты уже забыл? Имя того, из-за кого ты оказался там, где ты сейчас? — продолжает резким тоном Донхён. Ему явно не нравится, что приходится Чимина упрашивать, будто Донхён больше его заинтересован в этом реванше, чёрт бы побрал этого выродка самого дьявола, Чонхёна. — Я тебе его напомню. Чон Джисон. Отец Чонхёна и твоего дружка Чонгука. Так что это касается тебя со всех сторон, — твёрдо ставит точку, как будто Чимин думал с ним спорить. — Я беру все расходы на себя, с тебя только сесть за руль и выиграть, с чем ты, я уверен, справишься. Если ты победишь, это будет последний твой заезд, я обещаю, что больше тебя не побеспокою. После можешь делать, что хочешь, — мне плевать. Но эту гонку ты обязан выиграть. Если не мне, то себе. Так ты в деле или нет? Времени нет, мне нужно подтвердить твоё участие до полудня, дольше этот выродок ждать не намерен. Чимин столбенеет, а вот сердце в груди разгоняется, будто готовое в любой момент вырваться. Не может быть. Это ведь шутка, да? Сука! Когда Донхён обмолвился в разговоре, произнеся чужое имя, Чимин даже значения не придал, не обратил внимание, будто подсознательно отгородившись от этого, не допуская возможности, что Джисон — это тот самый, мать его, Чон Джисон, чьим именем Чимин первое время после аварии бредил. Прокручивал, чтобы никогда не забыть. И не забыл, но… Блядство. Дышать вдруг становится нечем. А Чонгук говорил, рассказывал, что их отец как-то к этому причастен, но Чимин, словно болван наивный, проигнорировал это, не захотел даже вникать. А ведь он мог ещё тогда уточнить у Чонгука имя его отца. Очевидно, всё обернулось бы по итогу совсем иначе, Чонгук и Чимин не сблизились бы и уж точно не перешли от стадии просто секспартнёров к возлюбленным. Вероятно, не случилось бы и всего того кошмара с Чонхёном: тот бы не стал так заморачиваться и извращаться, а просто задался бы целью Чимина сразу прикончить после первой же проигранной гонки. Но всё вышло так, как вышло. Будто сама судьба над Чимином издевается. Мало ей было его травм и потери всего — та решила добить окончательно, выждав подходящий момент. И Донхёну нет смысла о таком врать. Это не та информация, которая была общеизвестной, ведь для всех Чимин был наркоманом, не справившимся со своим болидом. Чимина одолевает столько эмоций одновременно, что кажется, будто он молчит вечность, а по факту это всего какие-то полминуты. Вот столько ему понадобилось на то, чтобы осознать сказанное Донхёном. Всего-то грёбаных тридцать секунд на то, чтобы в один миг у него ушла земля из-под ног и горло стянуло от бессильной ярости. И то, что происходит дальше, Чимин уже будто не контролирует. — Я в деле, — роняет он и сбрасывает. Не ждёт ответа или реакции от Донхёна. Ему плевать. Чимин убирает телефон в карман толстовки будто на автопилоте, глядя в никуда перед собой. Уже и рассвет не кажется таким красивым, и запах моря — не таким приятным. Всё сейчас будто поперёк горла встало. Но Чимин достаёт ещё одну сигарету, потому что первую ему выкурить так и не удалось, истлела в руке, пока он слушал Донхёна. Закуривает. Прожигает лёгкие дымом, будто это чем-то поможет, избавит от другого едкого чувства гнева внутри. Чимин не знает, сколько он вот так простоял. Потерял счёт времени, но солнце уже взошло и почти слепит глаза. Он наконец разворачивается и идёт в сторону трейлера. И чем он ближе к нему подходит, тем медленнее бьётся сердце. Он всё ещё будто не верит в то, что услышал от Донхёна. Роняет какой-то нервный смешок, потому что это всё по-прежнему кажется какой-то злой шуткой, жестокой издёвкой, безжалостной насмешкой судьбы. Или это Вселенной интересно, как долго Чимин ещё продержится в этом дерьме? Сколько ещё будет бултыхаться на поверхности, никак не желая сдохнуть? Но помимо того, что Чимину в данный момент хочется просто снова разрыдаться от какого-то разочарования в собственной жизни, его раздирает ярость. Лишь только от осознания того, что человек, который сломал ему жизнь, отнял буквально всё: прошлое, настоящее и будущее, — оказался ближе, чем Чимин мог представить. Сама судьба его бросила к Чимину под ноги в лице одного из его сыновей, а второго поставила в соперники на треке. Вместе с горечью на языке и комом в горле Чимин хочет буквально засмеяться в голос. Он с лёгкостью потянет на сумасшедшего. Даже удивительно, как его менталка ещё держится. Но это, вероятно, не надолго. Чимин подходит к двери трейлера, не сбавляя скорости. Жмёт кнопку, чтобы дверь открылась. И как только та отъезжает в сторону, Чимин в два шага поднимается по лестнице. Находит Чонгука на кухне, заваривающего кофе. Чимин не уверен, хочет ли этого разговора, нужен ли он им, потому что у него внутри всё полыхает так сильно, что удержать это в себе сложно. И лицо у Чимина красноречивее слов, а потому Чонгук легко считывает его и приходит к выводу, что ничего приятного сейчас не будет. Но что могло случиться? — Где ты был? — спрашивает встревоженно Чонгук. Сквозь утреннюю дрёму он слышал, как Чимин сказал ему, что хочет пройтись, и поэтому Чонгук, встав, не искал его, вместо этого решив приготовить им завтрак. И Чимина не было не так долго, как ему показалось. Но, кажется, с момента его ухода прошло куда больше времени, чем Чонгук думал, и что-то успело произойти. Что-то плохое. — Что случилось? Чимин же глядит на Чонгука, будто всё ещё сомневаясь, стоит ли ему открывать рот, потому что он точно знает, ничего приятного он сейчас не скажет. Ему слишком трудно контролировать и собственные эмоции, и слова, которые неизбежно сорвутся с его уст. — Сука… — всё же со смешком выдыхает, качает отрицательно головой, опустив её вниз, подсознательно отказываясь принимать эту ситуацию. — Это похоже на какой-то затянувшийся прикол. Нет, я успел понять, что семейка у тебя — то ещё дерьмо. Но чтобы настолько… — плечи Чимина содрогаются от тихого, глухого смеха почти в себя. Он похож сейчас на безумного. И ему до него правда недалеко, буквально ещё шажочек и всё. — Интересно, твой папаша-гандон уже в курсе, что ты трахаешься с тем, от кого он год назад пытался избавиться? Ох и не рад же он будет, ох не ра-а-ад, — протягивает слово Чимин в конце, подняв на Чонгука обратно взгляд, который едва не кровью налитый. Не хватает оскала для полноты картины. Чонгук застывает с чашкой в руках, которую хотел отдать Чимину, сделав ему кофе, как он любит. Мрачно хмурится, ничего не говорит, всматриваясь в злое лицо Чимина. Чонгук не знает, где он был, но догадывается, с кем он общался. Не так много людей в курсе того, что случилось год назад. Ли Донхён в их числе. Но у него, как и у Чонгука, нет никаких доказательств. Или уже есть? — Я никогда не отрицал, что мой отец имеет отношение к тому, что произошло, — напряжённо произносит Чонгук, не зная, что именно Чимин узнал, из-за чего на нём лица нет. — Но ты никогда не был его целью. Моему отцу… — Он умолкает на секунду, но всё же произносит: — Нет дела ни до кого, включая меня и Чона, не говоря уже о тебе. Ты был лишь… пешкой в чужой войне. И даже если бы отцу было дело до тебя… Я бы убил его, но не позволил ему навредить тебе, — уже спокойно, глаза в глаза. И это не блеф. У Чонгука слишком много накипело. И он не встречался с отцом из страха, что, когда увидит его, возьмёт рабочий инструмент и расхерачит ему в фарш ноги, заставив испытать то же, что пережил Чимин по его вине. Чонгуку никогда не было обидно за себя. Больше всегда за брата. Чимин стал последней каплей. Этого отцу Чонгук простить не может. И не простит никогда. И если тот сделает хоть одно телодвижение в сторону Чимина, Чонгук пойдёт на опережение, не колеблясь. Нет человека — нет угрозы. Наверное, давно надо было это сделать, но Чонгук не думал, что это придётся делать ему. Наивно надеялся, что всё разрешится само собой; что рано или поздно отец перейдёт дорогу более крупной рыбе, и его попросту сожрут. За эти четыре года Чонгук уже успел свыкнуться с мыслью, что он убийца. Возможно, Чонхён прав. И отнять жизнь не так сложно, как говорят, особенно если ты этого человека люто ненавидишь. — О, я в курсе, что я просто пешка. Но все мы прекрасно знаем, как в этом бизнесе устраняют конкурирующие команды. Всё равно, что бегуну сломать ноги, — рычит Чимин, но голос не повышает. — Да, целью был не я, а мой спонсор, который потом сидел и сопли жевал на моей больничной койке, как ему жаль, что всё так вышло. Вот только он влетел на бабки, а я едва жизни не лишился. Хотя по факту лишился. Всего, что было. Всего, что могло бы быть… Заставив собирать себя по кусочкам во всех, сука, смыслах. — У Чимина внутри будто кислота всё обжигает. Все воспоминания снова оживают, будто было вот-вот недавно. — Его имя… — снова начинает Чимин, но голос надламывается, хрипит. — Чон Джисон, — повторяет его Чимин, словно для себя самого, вслух, чего не делал уже так давно, отложив этот кошмар в дальний ящик. Едва не морщится, крепко стискивая челюсти, до бегающих желваков. — Оно намертво врезалось где-то на подкорке. Снилось мне в кошмарах так долго. Ты даже не представляешь, каково это — знать имя собственного палача, но не иметь возможности что-то сделать. Даже в глаза посмотреть. Хотя и знаю, что это бессмысленно, — хмыкает Чимин, вздёрнув плечами. Он смотрит на Чонгука и понимает, что тот ни в чём не виноват, Чимин и не винит его, но внутри всё словно вновь болит, кровоточит и ноет. Чонгук медленно ставит чашку на кухонную стойку, максимально тихо, словно любой громкий звук может послужить той самой искрой, которая вызовет адское пламя. По этой же причине Чонгук остаётся стоять на месте и не пытается к Чимину приблизиться: сейчас он последний человек, кого Чимин захочет впускать в своё личное пространство. — Я никогда не думал, что так может случиться, — Чонгук даже говорить громко не может. Не из-за страха Чимина спровоцировать, а потому что спазм сковал горло. Дышать тяжело. — Что ты пострадаешь… Что мой отец окажется к этому причастен… Что мы встретимся с тобой вот так, случайно, год спустя. Что у нас возникнут взаимные чувства. Наверное, я не имел даже права заговаривать с тобой тогда… Прости. Я правда не хотел, чтобы тебе было больно, — закусывает нижнюю губу. Не знает, что сказать, но Чимин всё ещё не ушёл, и хоть Чонгук понятия не имеет, что ему делать и как не сделать только хуже, он всё-таки пытается. Он уже давно хотел с Чимином поговорить об этом, сказать, но никак не решался, не мог поймать нужный момент. И понимает, что или скажет сейчас, или Чимин уйдёт. — Я не знаю, когда всё зашло так далеко; в какой момент всё вышло из-под контроля… Я не могу отмотать время вспять, не могу ничего исправить, но я могу повлиять на то, что будет дальше. И если ты веришь мне… если ты готов мне довериться, я обещаю, что ни отец, ни Чонхён, никто не посмеет снова сделать тебе больно. Просто останься со мной, рядом, чтобы я мог защитить тебя, хорошо? — один осторожный шаг навстречу. — Я знаю, что ты не хочешь оставить гонки, но… неужели это единственное, что приносит тебе удовольствие? Делает тебя счастливым? Наполняет смыслом твою жизнь? И это то, ради чего ты готов умереть? Чимин-а… может быть, есть другой путь? Который ты, возможно, не видишь. Или не хочешь замечать. Но он перед тобой. Как и я. Мы можем всё начать сначала, оставив прошлое в прошлом. И я никогда не оставлю тебя, обещаю, — Чонгук подходит и останавливается в шаге. Протягивает Чимину руку. Она дрожит. — Останься со мной, прошу. Та дорога, на которую ты вернулся, — она убьёт тебя. Ты знаешь это. И в конце ты всё равно проиграешь. Я никогда не думал, что когда-нибудь скажу тебе это… Но, пожалуйста, сойди с трека, пока ещё не поздно. И Чонхён, и отец… они поплатятся. Рано или поздно последствия их действий их уничтожат. Но я не хочу, чтобы это произошло ценой твоей жизни. Пожалуйста, Мин-а, — просит едва слышно. — Я не могу тебя потерять… снова. Не поступай так со мной. Я не могу без тебя. Чимину кажется, что его сейчас просто порвёт от всех чувств и эмоций, которые смешались в такой водоворот, из которого Чимину не выбраться. Тот засосёт его окончательно. — Чонгук… — начинает Чимин, едва сдерживая эмоции. Он смотрит на чужую протянутую ладонь, и в момент хочется завыть. Упасть обессиленно на пол. Если его не убьёт та дорога, по которой Чимин идёт, то это сделают с ним его чувства. Он снова поднимает глаза на Чонгука. — Я никогда не был мстительным, это не было моей целью, я не был ею одержим, но… — Чимин всё же берёт Чонгука за руку. Он хочет объяснить и дать понять Чонгуку, что он на самом деле чувствует внутри; что это не так просто — взять всё и бросить, укатив с ним в закат. Если бы Чонгук появился в его жизни раньше, возможно, всего того, что случилось год назад, могло бы и не произойти вовсе. Но всё так, как есть, и назад, как и сказал Чонгук, не отмотаешь. Уже ничего не исправишь. И Чимин должен разобраться со своими внутренними демонами сам. Он ведь предупреждал Чонгука в самом начале… — Я не могу иначе. Я не умею, Чонгук-а, — горько усмехается Чимин. — Это всё, на что я способен; всё, что я могу и умею. Я не знаю, как жить по-другому, — почти шёпотом, потому что на глазах уже слёзы и каждое слово даётся тяжелее, будто горло набито осколками стекла. Чимин касается свободной рукой щеки Чонгука. Гладит большим пальцем скулу, болезненно улыбаясь. — Я не думал, что когда-нибудь смогу полюбить. Не думал, что вообще на это способен. Но я не умею любить, Гук-а. Не умею так, как надо; как правильно. Во мне слишком много того, с чем я должен справиться сам, чтобы не тянуть никого за собой на дно. Я ведь предупреждал тебя, но сам же облажался, нарушив все правила и установки, и так неосторожно влюбился в тебя, — смотрит Чонгуку в глаза, смаргивая со своих век слёзы. — Но я не мог иначе. В тебя невозможно не влюбиться, Гук-а. Ты лучшее, что случалось со мной в жизни. И я буду благодарить её за тебя всегда, — говорит, а голос становится всё тише и надломленнее. Чимин подбирается к самому неприятному и болезненному. — Но я не могу… Не могу просто взять и всё забыть, перечеркнуть всю свою жизнь и начать всё сначала. Не сейчас. Не вот так, когда внутри кипит всё то, что, мне казалось, я давно похоронил в себе, научился игнорировать. Это съедает, и когда-нибудь оно таки сожрёт меня, если я не попытаюсь от этого избавиться. И я не хочу, чтобы это задело и тебя. Пожалуйста, прости меня, Гукки, — ласково обращается Чимин осипшим, будто не своим голосом. — Прости, что не умею любить так, как ты того заслуживаешь. Прости, что причиняю тебе боль. Но это мой личный Ад, из которого мне нужно выбраться. И я надеюсь, что, когда это произойдёт, ты всё-таки будешь ждать меня на том конце пути. Там, откуда мы начнём всё сначала. Но если нет… Я приму это. Как наказание за то, что когда-то сделал неправильный выбор. Чимин дотягивается до губ Чонгука и мягко их касается своими. Прижимается, но не плотно, лишь размазывая солёную влагу. Так нежно, словно прощается. И он действительно это делает, потому что Чимин планирует уехать. Сейчас же. У Чонгука первыми дрожат губы, а потом начинает дрожать он весь, когда смысл всего, что Чимин произнёс, доходит до него медленно, но верно. Это даже не похоже на те секунды после ножевого ранения, когда вспышка адской боли короткая, а после неё уже ничего не чувствуешь и не понимаешь. Сейчас Чонгуку кажется, что Чимин не просто ударил его ножом. Он порезал его всего, продляя его агонию, пока он долго и мучительно истекает кровью, капля за каплей, осознавая каждую секунду близость смерти; ощущая, как болезненно сбивается сердце со своего ритма. Когда Чимин отстраняется, Чонгук уже плачет, но делает это молча. Без истерик. Без гневных воплей. Он в растерянности. Ему казалось, что между ним и Чимином успели сложиться те отношения, которые нельзя вот так разом взять и перерезать, как пуповину. Чонгук правда делал всё, что было в его силах, чтобы повлиять на Чимина. Он просто не знает, что может сделать ещё. Встать на колени? Начать умолять Чимина одуматься? Передумать? Чонгук знает: Чимина это не остановит. Как и страх смерти, который он преодолевал изо дня в день, садясь за руль гоночного болида. Почему так вышло, что за жизнь Чимина больше боится и переживает Чонгук, чем сам Чимин? И есть ли возможность хоть как-то это исправить? Чонгук, очевидно, слишком сильно заблуждался на свой счёт. Что он может быть для кого-то ценен, значим; что кто-то, не его брат, захочет чем-то жертвовать ради него; что кто-то полюбит его, и ему не придётся для этого из кожи вон лезть, лишь бы заслужить мимолётную ласку или снисходительную похвалу. — Если ты уйдёшь сейчас… — наконец произносит Чонгук, и его голос звучит глухо. Он по-прежнему держит Чимина за руку, но не удерживает, даже не пытается сжать пальцы сильнее — тело попросту не слушается. — Дороги назад не будет, Чимин. Я не знаю, что ждёт тебя впереди, как и меня. Но когда ты вернёшься, вероятно, мы оба уже будем совершенно другими людьми. И нам будет уже не по пути, — заканчивает жёстко и левой рукой зло вытирает слёзы со своего лица. — Я не стану тебя больше отговаривать или уговаривать остаться. Это твой выбор. А я сделаю свой. И он первым отпускает его руку, закрываясь окончательно. Даже его взгляд меняется, становясь таким же отталкивающим и холодным, буквально колючим, как на Чимина смотрел только Чонхён. Но так больно, как сейчас, Чимину ещё не было никогда. Даже тогда, когда он в полной мере осознал, что его прежней жизни и карьере пришёл сокрушительный конец; что больше у него ничего не осталось. Наивно ему хотелось верить, что Чонгук сможет его понять, попробует, попытается. Но тот не должен, не обязан. Чонгук предложил Чимину свою душу и сердце, а Чимин не сумел это должным образом принять, сберечь и не разбить. И Чимин заслужил всё то, что сейчас происходит; всё то, что он сейчас чувствует. По правде, ни на что другое он и не рассчитывал, хоть и было так приятно надеяться. Но он сам во всём виноват. Абсолютно во всём, начиная с того самого дня, когда он решил попробовать, что такое гонки и сумасшедшая скорость. А потому и расплачиваться за всё только ему одному. Чимин осознанно никогда не сближался с людьми, потому что терять их по итогу, неважно, как именно, — больно. До надрывных криков и истошных воплей. Вот прямо как и сейчас. Но кроме горьких и почти обжигающих слёз, из Чимина ничего не выходит: он держит это из последних сил, чётко понимая, что всё кончено. И сделал это он сам, а Чонгук заслуженно закрыл перед ним двери. Те единственные, за которыми Чимина кто-то ждал… любил. И если раньше Чимину действительно терять было нечего, то сейчас, по иронии и закону жанра, он понял, что на самом деле есть, только тогда, когда уже потерял. Идиот, что тут скажешь. Самый настоящий кретин с прожжёнными адреналином мозгами. Но, может, и к лучшему. Чонгук не заслуживает такого, как Чимин. Ему нужен тот, кто не тонет в собственном болоте из проблем и зависимости; тот, у кого внутри не пустая брешь; тот, кому есть, что отдавать взамен; тот, кто может подарить Чонгуку всё и даже больше. Чимин отдал Чонгуку своё сердце, легко и безвозвратно, но этого мало. Увы. — Прости меня, — шепчет Чимин. — Я не должен был допускать этого. Не должен был причинять тебе боль. Больше всего я не хотел именно этого, — Чимин едва держится. Он буквально умирает заживо изнутри. Это хуже той боли, которую он испытал, когда его болид перевернулся, а кости Чимина ломались с хрустом наживую. Он морально не умирал ещё ни разу за исключением того, когда лишился разом обоих родителей. Но то были совсем другие чувства. — Я люблю тебя, Гук-а. Больше, чем ты думаешь. Прости меня… — просит прощения Чимин в последний раз и хватает с полки у выхода из трейлера ключи от своей машины, которая припаркована рядом с байком Чонгука. Чимин буквально вылетает на улицу, снимает машину с блокировки и садится за руль. Заводит двигатель и стремительно сдаёт назад, выруливая, а после срывается с места почти с пробуксовкой, стараясь как можно быстрее убраться отсюда, пока его не разорвало окончательно. Но это происходит прямо по дороге, потому что держать эту истерику в себе уже просто нет сил. Чимину застилают глаза слёзы, он едва видит дорогу, шипит и кусает губы почти до крови, а потому резко съезжает на обочину, встав криво, чуть не вписавшись в отбойник, будто его снесло туда из-за потери управления машиной. Но Чимин потерял контроль над собой, а потому кричит во всё горло, до вздувшихся вен на шее и надрывающихся голосовых связок. Зло рычит и лупит без остановки со всей дури руль основаниями ладоней, словно стараясь сделать себе больно физически, чтобы перебить то разъедающее чувство внутри. Хочется разодрать грудную клетку и достать, выцарапать оттуда кровавые ошмётки, ранее называвшиеся сердцем. И сейчас его чувство ярости и ненависти к тому, кто сделал его таким, захлёстывает так, что Чимин не слышит и не видит ничего. Только мерзко пульсирующее в мозгу имя, которое для Чимина стало словно раковой опухолью: она отравляет в нём всё живое, съедает день за днём. И Чимин уже не плачет, а утробно кричит, что больше похоже на животный рык разъярённого зверя. Он яростно стирает остатки слёз с лица, слизывает с губ солёную влагу с лёгким привкусом крови: всё-таки прокусил губу. И снова срывает машину с места, буксуя и поднимая из-под колёс пыль и мелкий гравий у самого края обочины. Чимин должен поставить в этом точку. Даже если придётся сдохнуть. Он устал так жить. А теперь он точно лишился всего, что было и могло бы быть. Лишился того, что на самом деле было ценнее всего, — Чонгука.

***

Когда Чонхён отправил Чонгуку сообщение, что ему нужна машина к предстоящему заезду, он не ждал ответа. И уже через менеджера подыскивал другого механика, чтобы не ставить отца в известность: Чонхёну не хочется, чтобы Чонгуку снова досталось, если тот опять начнёт бунтовать, а отец применит свои методы убеждения, чтобы заставить его подчиниться и делать молча свою работу, за которую платит ему деньги. И меньше всего Чонхён ждал, что Чонгук приедет к нему домой в первом часу ночи. Он видит его силуэт и закрытую капюшоном голову в домофоне, узнаёт его, даже не видя лица, и открывает ему дверь. Распахивает широко и отходит в сторону. Чонгук, попавший под дождь, мокрый и продрогший до костей, заходит, низко опустив голову, как бездомная, пропащая собака. Шмыгает носом, и Чонхён первые несколько секунд думает, что это от воды и холода. Но потом брат поднимает на него красные, опухшие глаза, и Чонхён поражённо вскидывает брови. Чонгук плачет?.. — Чони… — Чонгук, кажется, держался до этой самой последней минуты. И как только видит брата, уже не может совладать со своими переживаниями, которые прорываются со взрывом, словно пробитая плотина. Он едва не оседает в удушливом приступе неконтролируемых рыданий на пол, но Чонхён успевает подхватить его, не позволив сползти вниз. Он перехватывает Чонгука удобнее, беря на себя часть его веса, толкает ногой входную дверь, чтобы её закрыть, и ведёт брата к дивану. Тому самому, белому, при виде которого Чонгука начинает трясти ещё сильнее. Чонхён молча его усаживает в кресло напротив и идёт в спальню. Набирает по дороге в ванной воду из-под фильтра и приходит к Чонгуку со стаканом и таблетками успокоительного — двойной дозой, чтобы наверняка. — Пей, — коротко говорит он. И Чонгук слушается. Даже если бы это был яд, он бы без колебаний принял его из рук Чонхёна. Тот садится на диван напротив. Не спешит Чонгука ни расспрашивать, ни вытаскивать из мокрых шмоток. Ждёт, когда таблетки подействуют, Чонгука перестанет так колбасить и он будет в состоянии ответить хоть что-то связное. — Лучше не говори мне, кто это сделал, — холодно произносит Чонхён. — Если я узнаю его имя, я его убью. — Я хочу всё закончить… — слышит он вместо этого сиплое и надрывное признание брата и хмурится. — Что ты хочешь закончить, Гук-а? — напряжённо спрашивает Чонхён. Чонгук не пьян. И не под колёсами. У него эмоциональный кризис, но это не смертельно. Из них двоих Чонгук всегда был самым восприимчивым, эмпатичным и ранимым. И поэтому Чонхён поклялся всегда его защищать. — Я хочу покончить с отцом, — выдыхает Чонгук куда-то вниз, оперевшись локтями о колени, судорожно сцепив трясущиеся пальцы, стараясь и буквально, и фигурально взять себя в руки. Он не собирался вот так с порога ударяться в бессмысленные слёзы. Но не смог сдержаться, потому что Чонхён по-прежнему единственный, кто всегда готов поддержать его, что бы ни случилось, и перед кем Чонгуку не страшно показать свою слабость. — И со мной? — горько усмехается Чонхён, откидываясь на спинку дивана. Он знал, что рано или поздно этот разговор случится и что его инициатором станет Чонгук. Что он скажет, что больше так не может; что он устал, выгорел, у него нет сил терпеть дальше, и Чонхён окажется снова между двух огней: между братом и отцом. Ему придётся выбрать сторону. И если в любых других вопросах он всегда вставал на сторону Чонгука, то теперь уже речь идёт не только об отце, но и о самом Чонхёне, о его жизни и о том, чем он живёт. Чонгук долго молчит. Наконец поднимает на Чонхёна воспалённый взгляд. Вода стекает по его лицу с прилипших волос. Выглядит Чонгук жалко, но Чонхён не показывает ему никаких эмоций: его лицо застыло, как посмертная маска. — Почему ты так живёшь? — выдыхает Чонгук. — Почему ты продолжаешь так жить? Почему продолжаешь слушаться отца? Почему ты не можешь уйти? Что тебя держит? — Ты, — Чонхён сощуривается. — Знаешь, как в той байке, которой нас пугали всё детство: проклятье близнецов состоит в том, что один должен умереть, чтобы жил другой. Чонгук хмурится, не отводит с брата пристального взгляда. — Никто не должен умереть, кроме нашего отца. — Думаешь, его смерть что-то решит, мелкий? — тянет Чонхён лениво. — Он лишь вершина айсберга. Ты не видишь того, что на самом деле скрыто от глаз большинства. А я вижу. Потому что я давно на дне, похоронен под толщами лжи, подстрекательства, грязных денег и чей-то крови. Отец потянет меня за собой — плевать куда, в тюрьму или в Ад. Нам в любом случае веселиться там вместе. Выпьешь? — Чонхён встаёт и идёт к бару, слыша в ответ тишину. Поэтому наливает только себе, а Чонгуку с кухни приносит сухое полотенце, которое накидывает ему на мокрую голову перед тем, как сесть обратно на диван. — Я хочу, чтобы он за всё ответил, — твёрдо произносит Чонгук, не шелохнувшись. — Если по закону его наказать нельзя, значит, я хочу, чтобы он исчез. — Откуда это в тебе? — задумчиво спрашивает Чонхён, рассматривая Чонгука поверх стакана с виски, который он вальяжно покачивает перед своим лицом, слушая, как звенит, соприкасаясь со стенками, лёд. — Эта ненависть к отцу. Я точно помню, что ты всегда был папенькиным сыночком и от ноги его не отлипал. Лез всё время к нему под руку, просился на руки и в кровать, даже в туалет не хотел его отпускать, — хмыкает. — А теперь хочешь его убить. Что он такого ужасного сделал именно тебе? Разве он не подарил тебе ту жизнь, которую ты заслуживал и о которой даже не смел мечтать? Разве он не отдал нам всё? Он построил эту империю для нас. Мы её наследники. А ты всё хочешь разрушить. Ради чего? Или ради кого? Ты ведь не настолько наивен, чтобы думать, что без отца что-то изменится? Станет лучше? На его место придёт другой. И я уверен, ни тебе, ни мне такой расклад не понравится. Как только отца не станет, мы станем мишенью номер один. Они порвут нас на части и закопают. Плюнут на наши могилы и пойдут тратить наши деньги. — Когда мы дошли до этого? — Чонгук запрокидывает голову на спинку кресла и закрывает глаза. Нетронутое полотенце спадает ему на плечи. У него нет сил приводить себя в порядок. — Боже, как мы оказались здесь? Как? — По́том и кровью, — флегматично отвечает Чонхён. Не ему Чонгуку рассказывать, как они жили раньше, потому что Чонгук тоже проходил через всё, через что прошёл и Чонхён. Они изначально росли в неполноценной семье, потому что их мать, страдавшая затяжной послеродовой депрессией, была лишена родительских прав через год после их рождения, и отец так и не смог найти ей замену. Хотя и не пробовал особо, потому что сутками пропадал на работе и подработках, пытаясь выкормить двоих детей, оказавшихся у него на руках, и обеспечить им достойные условия для жизни. Влез в кредит, чтобы у них был свой дом, но не смог его выплатить из-за того, что его подставили и уволили с основной работы. И он долго не мог найти другую, из-за чего они лишились дома и скитались по улицам, ища приют хотя бы на одну ночь, и побирались по ларькам и забегаловкам, где им отдавали остатки непроданной еды. Чонхён в шесть уже начал подрабатывать, чтобы помочь отцу, и, помнится, на свою первую зарплату он купил Чонгуку его любимое шоколадное мороженое. Тогда никто из них не думал, что их ждёт в будущем: они жили одним днём. Выживали. Но всё изменилось в тот момент, когда отец через добрых знакомых устроился наконец в автосервис, и братья стали часто там бывать. У Чонгука проявился его природный дар — по-другому это никак не назовёшь. У него какая-то особая связь с машинами. Иногда Чонхёну даже кажется, что тот умеет их заговаривать. Но, конечно же, это лишь прирождённый талант, опыт, навыки и отточенная механика. Наверное, можно сказать, что именно благодаря Чонгуку они смогли подняться с колен и гордо встать во весь рост. И это иронично, что по сути как раз из-за него они здесь и оказались. Их жизнь могла бы сложиться как угодно, если бы Чонгук предпочёл ковырянию в машинах вместе с отцом, например, юриспруденцию. — Деньги портят людей, — замечает Чонхён, пока Чонгук молчит. — А большие деньги буквально превращают их в кровожадных монстров. Мог ли отец как-то избежать этой участи? Возможно. Но мы сами сунулись в этот бизнес, зная, какие здесь люди и как здесь ведутся дела. А могли бы открыть какой-нибудь семейный ресторанчик, — иронично усмехается и пьёт. — Я тоже иногда думаю об этом, — признаётся неожиданно. — Что мы могли бы выбрать другой путь. Но теперь у нас только одна дорога. Прямо. До самого конца. Каким бы он ни был, — и залпом допивает виски, после чего со стуком ставит стакан на стеклянный столик. Лёд звенит. Чонгук медленно выпрямляется. Смотрит на Чонхёна. — Тебе никогда не было жалко? — спрашивает резко. — Не было жалко тех людей, которых ты калечил? Убивал? Они ведь тоже чьи-то дети. Братья. Мужья. Чёрт побери, Чон, неужели ты ни разу не задумывался, что, возможно, поступаешь неправильно? Что ты не имеешь права так поступать? Что ты можешь поступить иначе? Чонхён смотрит на него исподлобья чёрными, непроглядными глазами. Долго ничего не отвечает, сверля Чонгука своим напряжённым взглядом. — Если не хочешь быть пешкой в чьей-то игре, становись сам игроком. И бери на себя ответственность за вынужденные жертвы, без которых тебе не дойти до конца поля и не выиграть. Кого я должен жалеть? Этих зависимых? Отчаявшихся? Ебанутых? Посмотри, кто меня окружает, — он разводит руками, словно Чонгук может увидеть здесь толпу людей. Но они в тёмной, гулкой и пустой квартире одни. И больше никого. Как Чонхён живёт один? Чонгук бы не смог. Его спасают только его собаки от желания лечь в кровать и застрелиться. — Такие же мрази, как и я. Это не то же самое, что сбить немощную старушку на пешеходном переходе. За это я бы раскаялся. А эти моральные отбросы и деграданты с кучей бабла и отсутствием мозгов, которые думают, что всесильные и бессмертные? Родившиеся с золотой ложкой во рту? Те, кто вытирали о нас ноги всю нашу жизнь? Плевали нам в спины и даже в лицо? Ты уже забыл, как несколько этих выродков богатых семей сломали тебе руку в средней школе? О чём я должен сожалеть? Что на одного мудака, который легко бы переехал ребёнка и даже не затормозил, стало меньше? Окстись. Я даже не помню их лиц, не то что имён. И если ты вдруг любезно поинтересуешься, хорошо ли я сплю, то мой ответ будет «конечно да, спасибо, что спросил». Чонгук на пару секунд закрывает глаза. Медленно вдыхает и выдыхает, чувствуя, как его отпускает. Лекарство действует, притупляя чувства, помогая разгрузить и прояснить голову. Но она всё равно гудит. Всё тело охвачено жаром. Чонгук, кажется, всё-таки заболевает. — Проблема в том, что всё равно от ваших с отцом действий страдают те, кто этого не заслуживает, — медленно произносит он, вновь на Чонхёна посмотрев. — Кто-то платит за вас. Деньгами. Кровью. Здоровьем. Жизнями. И этих невинных жертв много. И я устал закрывать на это глаза. Я больше не хочу в этом всём участвовать, не хочу больше так жить. Я лучше снова окажусь на улице, отказавшись от всего, что у меня есть. Я этого не понимал тогда, в детстве; мне казалось, что то были одни безвыходные страдания, лишения и унижения, но… я на самом деле был счастлив в то время. Потому что у меня был ты, папа; потому что мы были одной семьёй, держались друг за друга, заботились друг о друге… А что сейчас? Мы как хищники-одиночки, поделившие территорию, на которой забиваем своих жертв, и только на нейтральной полосе мы можем встретиться и не поубивать друг друга. Неужели тебя всё устраивает? — Чонгук, — тяжело роняет Чонхён. — Повзрослей. Мир не чёрно-белый, ты знаешь? И нет добра и зла. Как и справедливости. Это всё придумали люди, видимо, такие же пропащие идеалисты и романтики, как ты. Давай честно. Посмотри на меня. Посмотри, где я живу. Как я живу. Разве мой уровень достатка и социального статуса может меня не устраивать? Я король этих улиц, этой жизни, я грёбаный Бог, — жутко смеётся, будто лая, и сразу же обрывает этот театральный смех. — Миллионер из трущоб. Я не забыл. Я помню всё. Всё, через что мы прошли. Что нам пришлось вытерпеть. Чем пожертвовать. Считаю ли я, что всё то, что сейчас имею, я заслужил? Да. Какая-никакая моральная компенсация за то дерьмо, что нам выпало. Мы жили в Аду шестнадцать лет. Шестнадцать грёбаных лет с самого нашего рождения, Гук-а. А теперь я кайфую в своём собственном Раю. А ты приходишь и хочешь, чтобы я всё разрушил, сжёг дотла. Ради чего? Восторжествования всемирной справедливости, которой не существует? Ради упокоения чьих-то невинно убиенных душ? Ради тебя? Так мы с отцом уже сказали тебе: живи, как хочешь. Делай, что хочешь. Езжай, куда хочешь. Кто держит тебя? Кто тебе что-то запрещает или не даёт? Не хочешь жить так — не живи. Это твоё право, твой выбор, твоя жизнь. Ты отвечаешь за себя. А я отвечаю за себя. — Я бы уехал, но я не могу, — мрачно произносит Чонгук. — Потому что он не остановится. — Кто? — морщится Чонхён. Кого придётся убить на этот раз, чтобы Чонгук, не марая своих белых ручек, смог убраться подальше и забыть о них с отцом, как о страшном сне? — Чимин, — глухо роняет Чонгук и снова опускает голову, смотря на свои сцепленные до побелевших костяшек пальцев руки. — Он не остановится, пока не заставит отца ответить. Он знает, что это он виноват. — И наивно думает, что ему полегчает, если отец расплатится? Или думает, он раскается? — мрачно смеётся Чонхён. — Ну вы, бля, реально парочка долбаёбов, созданная на небесах. Откуда вообще такие, как вы, берутся? — посмеивается, но беззлобно, находя это забавным, а после, моментально меняясь в лице, жёстко отрезает: — Ему не полегчает. И ты прекрасно об этом знаешь. — Знаю, — ещё больше мрачнеет Чонгук. — Но я не могу позволить ему снова пострадать. И если мне придётся встать между ним и отцом… между ним и тобой… — он не договаривает, но Чонхёну и так понятно. Ему уже давно стало всё понятно, когда Чонгук, который жил в мастерской, буквально света белого не видя и людей избегая, как огня, вдруг с горящими глазами пришёл к нему и сказал, что едет в Штаты. Куда, блять?! Чонхён тогда реально испугался, что у Чонгука что-то случилось с головой. Ёбнулся откуда-то, пока паркурил по заброшкам как минимум. Чонгук тогда прикрылся работой, мол, он хочет посмотреть на движки нового поколения, которые будут на лидирующих болидах. А потом Чонхён случайно увидел у него на компе кучу фотографий не с движками и болидами, а с одним-единственным человеком, ради которого Чонгук переступил через самого себя и отправился буквально на другой конец земли один. — Пожалуйста, Чони, я не хочу идти против тебя. Ты всё время говоришь мне это, а я… Почему мне так сложно произнести это? — Чонгук закусывает губу, собирается и решительно продолжает: — Но я хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя. Правда люблю. И я не могу потерять тебя. Я никогда и ни о чём тебя не просил. Но сейчас прошу. Помоги мне. Я не справлюсь без тебя. Чонхён молчит. Смотрит на Чонгука, который не отводит взгляда. Всё такой же мокрый и жалкий, как побитая уличная собака. Но били всегда Чонхёна, потому что он влезал первым в любую драку, лишь бы не причинили вред Чонгуку — ему хватило одного-единственного раза, когда на его глазах Чонгуку, уже и так избитому в мясо, вывернули и сломали руку. Чонхён до сих пор помнит этот звук: глухого хлопка, как от выстрела, когда ломается человеческая кость. И тот истошный, жалобный, надрывный крик, который Чонгук издал. До сих пор, когда Чонхён вспоминает о том дне, когда едва не вышиб кирпичом мозги одному из тех малолетних мразей, будущих правителей этого мира, ему хочется достать свой ствол, зарядить всю обойму, найти этих уродов, где бы они сейчас ни были, и отстрелить им все пальцы. Сначала на руках. Потом на ногах. Выпустить всю обойму в мягкие ткани, не повредив артерий, и оставить их истекать кровью в ожидании смерти. Одного из своих бывших одноклассников Чонхён, к слову, на треке всё-таки прикончил: специально вышел, узнав, что тот собирается участвовать. Конечно же, этот сынок очередного богатого мудозвона его не вспомнил даже: Чонхён, Чонгук, их семья были лишь грязью под их ногами. Теперь Чонхён обдаёт их грязью из-под своих колёс и выхлопными газами, а ещё ебёт их подружек — имей эти дородные скоты рога, их шея переломилась бы на хер под их тяжестью. Разве Чонхён не был таким всегда? Почему Чонгук думает, что он может быть другим? Чонхёну плевать на всех, кроме брата и их семьи. И это не просто слова. В критической ситуации Чонхён, не думая, бросился к Чонгуку, чтобы закрыть его собой, когда на них напали и началась перестрелка. Чонхён словил пулю в лопатку, а Чонгук отделался только лёгким испугом и шишкой на голове, смачно приложившись ею об пол. Возможно, сейчас это последствия черепно-мозговой травмы. Проклятье, почему Чонгук так на него смотрит, будто в душу влезает без спроса и анестезии? — Ащ, да что ж такое! — Чонхён резко встаёт с дивана и начинает нервно мерить комнату размашистыми шагами, двигаясь вдоль панорамного окна. Чонгук остаётся сидеть и молча наблюдать за ним. — Ты знаешь, как это, сука, нечестно? Говорить мне о любви, а потом просить добровольно положить голову на плаху. Ты, блять… монстр, — он резко останавливается и смотрит на брата. — Из нашей породы, ничем от нас не отличаешься, даже если очень хочешь. Мы с отцом слишком баловали тебя в детстве, раз ты думаешь, что все тебе обязаны. И ты можешь вот так приходить ко мне без приглашения и что-то от меня хотеть и требовать. — Я знаю, что виноват, — вдруг произносит Чонгук. — Что я незаслуженно злился на тебя из-за того, что случилось тогда… четыре года назад, и обвинял во всём, сделал крайним. Это было случайным стечением обстоятельств, я сам виноват, что растерялся и вовремя не среагировал. И ты правда помог мне. И в больнице, и когда приютил моих собак… Как помогал всегда, всю мою жизнь, сколько я себя помню. Я всегда мог положиться только на тебя, потому что отец пропадал на работе, и мы почти не виделись. Но ты всегда был рядом со мной. И мне рядом с тобой было тепло и безопасно. Не страшно. Вообще ничего не страшно. Я хочу вернуть это чувство. Я хочу восстановить нашу семью. — Убив нашего отца? — скалится Чонхён, и у него снова прорывается этот зловещий смех. Чонгуку кажется, что это нервное. — Вернув нашего отца с небес на землю, — спокойно возражает Чонгук. — Он не Бог. Как и ты, даже если вы оба себя таковыми возомнили, хоть и говорили, что в высшие силы не верите. Ты сказал, что мы наследники. Я отдам тебе свою долю, я отдам тебе всё, если ты встанешь на его место. Весь наш бизнес, вся эта теневая империя, которую отец построил, — всё это будет твоим и только твоим. Ты ведь этого хочешь? Тогда помоги мне. — Да ты не монстр, ты сам Дьявол, — хохочет Чонхён восхищённо. — Ты не сдаёшься, да, Гукки? Такой хороший мальчик, запомнил всё, чему я тебя учил. Правильно, никогда не сдавайся. — Так ты поможешь мне или нет? — резко спрашивает Чонгук. — Помогу, если возьмёте меня третьим, — Чонхён не может отказать себе в удовольствии посмотреть, как у брата перекосит лицо, после чего со смехом добавляет: — Шучу. В этот раз серьёзно шучу: у меня не стоит на твою дерзкую сучку. Ладно, рассказывай давай, какой у тебя в этот раз гениальный план, и я обещаю, что подумаю. Но о большем меня не проси, — Чонхён возвращается на диван и хлопает рядом с собой, чтобы Чонгук к нему пересел. Тот неохотно слушается, и Чонхён сразу закидывает руку ему на плечи, наплевав на то, что Чонгук мокрый. Треплет его по таким же мерзко холодным и влажным волосам. — Но сначала ответь на один вопрос. — Какой? — Чонгук наконец начинает сушить волосы полотенцем. Чонхён забирает его у него и делает это сам, помогая ему. Совсем как в детстве. — Из-за кого ты так безутешно рыдал? Надеюсь, с пёселями всё в порядке? Никто не помер? — Это три вопроса, — морщится Чонгук, но всё-таки отвечает: — Никто не умер. С собаками всё в порядке. Мы с Чимином расстались. — Вот-те на! — присвистывает неверяще Чонхён. — Расстался с этим падшим грешным ангелом, но ради него всё равно готов и Бога свергнуть, и самому погибнуть? Гукки, давай я буду с тобой честен. Ты конченый. Реально. Я который раз в этом убеждаюсь. И после этого ты ещё говоришь мне, что это у меня проблемы. Посмотри на себя. Это у тебя проблемы. Большие. — Я знаю, — вздыхает Чонгук обречённо. — Но даже если мы больше не вместе, я всё равно хочу его защитить. Я обязан его защитить. Он и так уже натерпелся от нас всех… Мне лучше держаться от него впредь подальше, но я не могу допустить, чтобы он пострадал. Из-за тебя или из-за отца, неважно. — Да я уже понял, — хмыкает Чонхён весело. — Ты всех убьёшь и устроишь апокалипсис, если придётся, лишь бы твой белокурый волшебный херувим жил себе припеваючи, прыгая по лужам из нашей крови и кидая наши кости твоим собакам. Я всё понял, можешь не утруждаться. Давай, выкладывай, что ты там напридумывал с отцом. Мне уже даже интересно, какой диагноз тебе бы поставили в психиатрии. Чонгук глядит на Чонхёна волком исподлобья, но тот сразу же невозмутимо закрывает ему лицо полотенцем, промокая чёлку. — Если я расскажу, ты мне поможешь? — давит Чонгук всё равно и не видит из-за полотенца, как Чонхён морщится. — А ты как думаешь, мелкий? — раздражённо отвечает он вопросом на вопрос. — Да, — без колебаний озвучивает Чонгук правильный ответ. Потому что знает своего брата слишком хорошо. Как и тот знает его.

***

Чимин приезжает к очередному месту проведения гонки. Паркуется возле машины Донхёна, которую заметил сразу, ещё только подъезжая. Глушит двигатель, но из машины выходить не торопится. Сидит, вцепившись в руль. Смотрит перед собой на стоящую далеко впереди толпу из гонщиков и окруживших их болельщиков, друзей. Глубоко дышит. Понимает, что это может стать его последней гонкой, учитывая, что сам Чонхён настаивал на участии Чимина, и Чимин прекрасно понимает зачем. Завершить начатое, вернуть себе титул Короля улиц и избавиться от Чимина раз и навсегда. Он понимает, что Чонхён на этот раз сделает всё, чтобы Чимин живым до финиша не добрался. И это нормального человека должно пугать до трясучки и паралича. И Чимину страшно, но страшно не умереть, потому что морально он уже мёртв. Умер тогда, когда Чонгук взглянул на него глазами другого человека. Страшно осознать, что всё это окажется зря. Что этот ублюдок Чон Джисон ни за что не заплатит, останется безнаказанным, не познает того, что когда-то пережил Чимин. И не только он… Это даже не слепая месть, а обжигающая всё внутри жажда справедливости. Которая, как правило, всегда губительна. Чимин ведь не единственный такой, кто лишился всего из-за него. Не первый и не последний. Чимин знает, что затеял войну с самим Дьяволом, на его территории, не имея никакого преимущества, но он готов и будет биться до конца. Потому что больше ему ничего не остаётся. Он дурак и знает это. Ведь можно было, как и просил Чонгук, оставить всё в прошлом и жить дальше, с Чонгуком, стать наконец-то счастливым, дышать полной грудью. Но не всё так просто, как хотелось бы. Чимин знает, что рано или поздно его бы это добило, особенно когда он знает, что причина того, в кого он по итогу превратился, так близка, буквально протяни руку и вот она. Что это отец Чонгука и что он продолжает делать то, что делает, живя свою прекрасную жизнь и ни в чём себе не отказывая; попросту шагая по головам людей и перешагивая через очередные трупы. И потому сейчас Чимин добровольно готов стать орудием войны для другого человека, Ли Донхёна, имея с ним одну общую цель. Он влез в эту грязь уже по уши, и выход только один. Но Чимину нет до этого дела. В конце этого пути его никто ждать не будет, а потому плевать. Он выходит наконец из машины. Идёт мрачной тенью между другими припаркованными здесь же. Видит впереди Донхёна, который приподнял в воздухе руку, махнув Чимину, чтобы обозначить своё присутствие. Им не нужно разговаривать, они успели уже обсудить всё, что нужно. Чимин только здоровается, подойдя ближе, и забирает у Донхёна ключи от машины, на которой будет сегодняшний заезд. У Чимина был выбор, но он предпочёл всё тот же Камаро, на котором гонял в прошлый раз. У него не было времени обкатывать другую тачку, чтобы познакомиться с ней и наладить нужный контакт. — Ты в порядке? — всё-таки уточняет Донхён, замечая, что Чимин скорее смахивает на живого трупа, у которого не лицо, а застывшая, тёмная, безэмоциональная гримаса. Он тут не ради развлечения или того же ёбаного адреналина. И кровь у Чимина не кипит от предвкушения, только медленно течёт по венам, словно густая, ядовитая патока. — Всё пучком, — хлопает Донхёна по плечу Чимин, сжимая как-то недобро в конце пальцы и улыбаясь так фальшиво, что хочется поморщиться. — Наша королева прибудет к началу, как обычно? — язвительно спрашивает Чимин о Чонхёне, но вопрос скорее риторический. И Донхён на это ничего не отвечает, только оглядывается по сторонам, словно ища глазами кого-то. Но явно не Чонхёна. А Чимин избегает всей этой шумной, галдящей толпы. Ему не хочется ни с кем разговаривать, даже парой слов перекидываться. А потому он идёт сразу к припаркованному рядом тёмно-синему Камаро. Тот приветственно моргает аварийкой, когда Чимин снимает его с блокировки, автоматически включая тонкие, диодные полоски габаритных огней фар. Чимин садится за руль, и через мгновение раздаётся рёв заведённого двигателя. Чимин включает пока только ближний свет фар и ждёт, когда все начнут собираться у линии старта. Но больше всего он ждёт, когда явится наконец отродье самого Дьявола.

***

На старте появляется чёрный Бугатти Широн, который тихо и медленно крадётся вдоль припаркованных машин, точно вышедшая на ночную охоту пантера. Из-за матового покрытия автомобиля кажется, будто он — абсолютно чёрное тело, которое поглощает любой свет, как неестественное пятно в окружении огней и бликов. В отличие от остальных, Чонгук узнаёт эту машину сразу. Слышит, как рядом шепчутся, недоумевая, что, если это Чонхён на своей новой тачке, почему он так вызывающе деликатно едет, даже не рыча мощным движком? Они не понимают, что происходит. А Чонгук улыбается невольно, когда из Бугатти выходит Хосок. Эту навороченную машину ему пересобирал и тюнинговал Чонгук в качестве подарка на юбилей — тридцатник бывает в жизни лишь раз. Провозился с ней месяц как минимум, потому что самым сложным оказалось даже не перебрать внутренности и перепрошить бортовой компьютер, а найти покрытие для стёкол, чтобы оно тоже поглощало свет, но при этом пропускало его изнутри. Бедные японцы, которых Чонгук извёл, пока полностью не удовлетворился результатом. Чонгук умеет заморачиваться, он правда временами дотошный, но это всегда касается тех вещей и тех людей, которые ему нравятся и ценны. А их, на самом деле, не так много. И улыбка на лице Чонгука меркнет моментально, стоит ему увидеть Чимина — взгляд сам собой выхватывает в толпе его силуэт и светлую шапку волос. Рядом, конечно же, сразу находится Донхён. Чонгук вынужден ждать, пока Чимин пройдёт к своему Камаро и сядет за руль, потому что избегает с ним пересекаться не то что лично, а даже взглядами. Будет лучше, если Чимин его не увидит. Чонгук обходит толпу и сразу ловит Хосока, который зацепился языками с одним из организаторов. Хватает его за рукав шёлковой чёрной рубашки и отводит в сторону, за чей-то трейлер, чтобы поговорить с глазу на глаз, потому что с общительным Хосоком хотят поболтать все без исключения. — Что ты здесь делаешь? — напряжённо спрашивает Чонгук. — А ты? — искренне удивляется Хосок, который, конечно же, без труда отличает Чонгука и Чонхёна, и ему даже не надо перепроверять себя по родинке под нижней губой. Для Хосока, который с шести лет возится с близнецами, они настолько разные, даже их голоса, что он до сих пор не понимает, как другие люди умудряются не видеть этой разницы и постоянно братьев путать. Это же как не отличить Леонардо Ди Каприо от Киану Ривза! — Ты же не приезжаешь на заезды. — Как и ты, — Чонгук сжимает пальцы сильнее, и Хосок интуитивно пытается руку забрать, потому что давление уже на грани неприятных ощущений. — Тебя отец прислал? И Хосок может попытаться Чонгуку соврать, но они оба знают: лжец из Хоби отстойный. Ему бы у Чонхёна поучиться. — Хочет убедиться, что у Чони всё под контролем, — виновато произносит Хосок. — Ты ведь знаешь, что он не согласовал с ним этот заезд, а уже поставил перед фактом. Дядю это напрягло. Немного… Он позвонил мне лично, — заканчивает едва слышно, и это всё равно, что получить повестку от Дьявола, с которым у тебя договор. И приходится делать то, что в ином случае ты делать бы никогда не стал, потому что это противоречит всем твоим убеждениям и принципам. Чонгук отпускает руку Хосока, и тот невольно потирает своё запястье. У него от стальной хватки Чонгука, привыкшего иметь дело с металлом, аж пальцы онемели. — У него всё под контролем, — спокойно сообщает Чонгук. — Но что бы ни происходило, не вмешивайся. Хосок вскидывает брови: — Что это значит? — в его голосе слышится напряжение. Ему заранее не нравится то, что братья задумали. Для него очевидно, что они в сговоре, иначе Чонгука бы здесь не было. — Просто не вмешивайся, — повторяет Чонгук с нажимом. — Отец останется доволен, обещаю, у тебя не будет проблем. — Что вы затеяли? — прямо спрашивает Хосок, требовательно, потому что хочет услышать ответ. И хочет поймать Чонгука за рукав мотоциклетной куртки, но тот успевает увернуться. — Чонгук! — Прости, хён, — тихо извиняется Чонгук и ныряет за угол трейлера. — Эй, мы не договорили! — возмущается Хосок и спешит за ним, но теряет Чонгука в толпе. А его самого окружают желающие перекинуться с ним парой фраз и задать животрепещущие вопросы по поводу машины, которая произвела впечатление даже на тех, кто сам балуется дорогими игрушками. Чонгук сверяется с наручными часами. Слышит рёв двигателя с обратного конца дороги. Обычно машины, участвующие в заезде, привозят отдельно на транспортёрах — никто не ревёт на них двигателем в людном городе, привлекая внимание граждан и дорожной полиции. Но против обычного порядка Чонхён приезжает на своей машине лично. И это именно его машина, созданная по проекту Чонгука, собранная из деталей, которые делали под заказ разные автомобильные концерны. И Чонхён назвал его творение Немезидой — это имя переливается над фарами, похожими на паучьи глаза. Чонхён, который настолько был заворожён и порабощён этим уникальным автомобилем, сказал, что в старости, когда придёт его время, он умрёт вместе со своей малышкой. Он выгоняет её из гаража в отцовском доме по исключительным случаям и буквально пылинки с неё сдувает. Потому что это не просто автомобиль, который был создан специально для него и стоил ему целого состояния, а потому, что это вторая после Франкенштейна машина, которую собрал Чонгук и которую так или иначе брату подарил. И то, что Чонхён приехал на ней сегодня… У Чонгука дурное предчувствие. Бежит холод по коже, когда Немезида пролетает мимо, словно стрела, и теряется на мгновения в клубах дыма, совершая крутую остановку с разворотом. Но Чонхён из машины не выходит. Вместо этого он спокойно, впервые демонстрируя всем, что он умеет водить и так, паркуется на своём месте — единственном свободном. До старта остаются минуты. Чонгуку кажется, кто-то только что запустил обратный отсчёт на ядерной бомбе. Он быстро седлает свой байк — тот, который нечасто выгоняет из «стойла», потому что этот железный конь был им куплен, когда он ещё участвовал в уличных мотогонках. Но меньше, чем через год, уже увлёкся мотофристайлом и пересел на кроссовый мотоцикл. Но Ниндзя от Кавасаки наконец дождался своего звёздного часа: Чонгук очень рассчитывает получить фору и преимущество от трёхсот десяти лошадиных сил. Стартёром заводит мощный движок, который без глушителей ревёт громче, чем Немезида. Заезд проходит без съёмки и операторов, но Чонгук не единственный, кто приехал на двух колёсах, и ему до поры до времени удаётся оставаться под прикрытием других мотоциклистов-зевак. Удобнее было бы сразу выехать вперёд, чтобы стартовать вместе с участниками, но у Чонгука другая задача — держаться позади незамеченным до самой черты города. А задача Чонхёна ничего не запороть, обуздав своих демонов. И это будет сложно, потому что никто из них не знает, насколько решительно и фаталистически настроен Чимин выиграть этот заезд-реванш. Но Чонгука почему-то беспокоит не он, а именно брат. Тот выбрал Немезиду для чего? Чтобы избежать соблазна кого-нибудь подсечь и повредить кузов своей неприкосновенной и драгоценной малышки? Или чтобы умереть вместе с ней, потому что его час пришёл? Старт начинается как обычно: все стараются взять с места максимально быстро и перестроиться, не позволив противникам себя опередить. Чонхён всё-таки машину бережёт, потому что не взрывает ею гравий и газон, используя опасное маневрирование по обочине. Вместо этого он ждёт, когда они окажутся на многополосной трассе, чтобы уже там, нагло и рискованно вклиниваясь между участниками, забрать себе первенство. Чонгук держит в поле своего внимания только две машины: Немезиду и Камаро, потому что все остальные его совершенно не волнуют. И когда двое участников, не справившись с заносом и потеряв управление, врезаются и вылетают с трассы, Чонгук даже не оборачивается проверить, в порядке ли они. До города остаются считанные километры. И Чонгук, поддав газу, резко перестраивается к отбойнику, чтобы нагнать вырвавшихся вперёд, как это было ожидаемо, Чимина и Чонхёна. Он знает, где у Камаро слепая зона, и филигранно держится в ней, выверяя расстояние до сантиметра, с выключенной передней фарой, и Чимин только слышит рёв его двигателя. Чимин старается ни на что не отвлекаться, но одна только мысль о том, что где-то вместе с ними на трассе едет Чонгук, заставляет сердце сжаться, а после болезненно забиться в груди. Но что ему здесь делать? Следить за гонкой? Чимин уверен, что точно не ради него. По факту, ему самому от себя противно, а что чувствует Чонгук, Чимин даже представить не может. Ненавидит однозначно. И мысль о том, что он может быть здесь, скорее вызвана внутренним, подсознательным и неподконтрольным желанием снова его увидеть, хотя бы вот так, издалека, едущего между рядами машин на своём байке. Но Чимин быстро смахивает это наваждение, возвращая себе хладнокровие и сосредоточенность на дороге и своей задаче. Он видит Чонхёна, который обходит его слева на целый корпус машины, но Чимин держится рядом, не пытается его подрезать или жёстко обогнать, прибегнув к неприемлемым для себя методам. Какова бы ни была его цель, но это последнее, на что он пойдёт, чтобы обойти Чонхёна. Он не настолько обезумевший и ослепший от чувства ненависти и мести, чтобы идти против собственных жизненных принципов и моральных убеждений. Но если Чонхён начнёт первым, Чимин совершит контрудар. Он идиот, но не суицидник, чтобы добровольно и без борьбы принимать смерть. Особенно от рук Чонхёна. И сейчас Чимин делает то же, что делал с ним в прошлом заезде Чонхён: держится немного позади, сбрасывая скорость. Преследует Чонхёна, как его тень, виляя из одной стороны в другую, не давая тому предсказать свои дальнейшие действия. Он не планирует набирать скорость и пытаться обойти Чонхёна здесь, на объездной трассе. Чимин ждёт момента, когда они покинут эту зону, выехав в город, где у него будет возможность на участке многополосной дороги уйти в сторону и вырваться вперёд, заняв лидирующую позицию. С одной стороны, посторонние машины будут для них препятствиями, но с другой, отличным способом не дать Чонхёну быстро вернуть себе первенство, а Чимину — шанс лавировать между ними и контролировать дистанцию между Камаро и Немезидой. Чимин видит мелькнувший впереди Чонхёна мотоцикл, но ему сложно с такой дистанции определить, кто это. И байк срывается вперёд, полностью ускользая из виду, словно та Ночная Фурия, рассекающая темноту в ночи, оставляя после себя только отголоски звука и вспышки молний. Чимин видит приближающийся просвет в конце тоннеля — через метров шестьсот они уже въедут в городскую зону. Он крепче сжимает правой рукой ручку КПП, готовясь в нужный момент переключиться и вдавить педаль газа в пол. Впереди нет поворотов, а значит, какое-то время они будут делить с Чонхёном относительно ровный и широкий отрезок дороги. И пролетев отметку в сто метров, Чимин выжимает сцепление, дёргает ручку и переключает передачу, сбрасывая обороты, чтобы рвануть со всей дури вперёд. Сперва он с Чонхёном равняется корпусами машин, но смотрит только перед собой, избегая поворачивать на Чонхёна голову, потому что дальше уже не пустая трасса, а городская дорога с перекрёстками и светофорами. Чимин спокойно выжимает из Камаро максимум, чтобы выскочить прямо перед мордой Немезиды вперёд и наконец вырваться из давящего замкнутого пространства тоннеля, который казался бесконечным. Большая часть светофоров в ночное время не работает, моргая постоянно оранжевым. На дороге не так много других машин, что одновременно и облегчает, и усложняет Чимину задачу. Он бросает взгляд в зеркало заднего вида. Ему не видно выражение лица Чонхёна, но он уверен, что оплётка руля у того под пальцами уже почти горит, ещё чуть-чуть и задымится. Чимин не провоцирует, не дразнит. Ему не до игр. Чимин возвращает свой взгляд на дорогу, просчитывает свой дальнейший путь, словно нарисовав себе схему собственного движения — он летит на бешеной скорости, что позволяет ему быть ловким и манёвренным, чётко понимая, что, даже если какая-то из посторонних машин захочет сменить полосу, то Чимин окажется быстрее и успеет пролететь так, как ему надо. И тут прямо перед ним, словно из ниоткуда появляется тот самый мотоцикл, который он успел выцепить взглядом лишь секундно. И теперь ошибки быть не может. Ему не показалось. И Чимин более чем уверен, что это Чонгук. Больше некому. Но зачем? Тот не даёт себя обойти, виляя и преграждая дорогу, притормаживает перед Камаро там, где Чимин из-за сужения и отбойника между полосами встречного движения физически не может обогнать его ни с одной, ни с другой стороны. Чимин сперва теряется, не понимая, что происходит, но после видит карман соседней, крайней полосы для поворота на перекрёстке и пользуется этим, ныряя в него и тем самым обходя Чонгука сбоку, вырываясь. Но Чонгук не сдаётся и с рёвом набирает скорость — уже не просто выезжает перед Чимином, а едва не подрезает его, провоцируя Чимина дёрнуть руль вправо, чтобы избежать столкновения. — Да что ты, сука, творишь? — рявкает Чимин. Он по-прежнему не понимает, что происходит; что Чонгук задумал, но почему-то первая мысль, которая возникает, — это месть. Чонгук ему мстит? Чёрт. Что за идиотизм? Набил бы Чимину рожу ещё тогда, в трейлере, зачем под колёса кидаться, совсем ёбнулся?! Чимин же мог его насмерть сбить! Чонгуку чудом сохранили жизнь только молниеносная реакция Чимина и оставшиеся пять сантиметров зазора между их машинами. Чонгук оборачивается на Чимина через плечо, словно хочет увидеть его; проверить, подействовала его провокация или нет. Но на самом деле он оценивает расстояние между ним и Немезидой. Блокирует Камаро до последнего, бесстрашно сбрасывая скорость, так что заднее колесо его мотоцикла оказывается в критически опасной близости от переднего бампера Чимина, и лишь благодаря скорости его рефлексов Чимину каждый раз удаётся вовремя притормозить следом. Впереди на перекрёстке — левый поворот на перпендикулярную дорогу. И Чонгук удерживает Чимина до самого светофора. Не даёт ему быстро набрать скорость после поворота, блокирует своим мотоциклом, пока Чонхён неизбежно не вырывается вперёд, стремительно наращивая отрыв. И Чонгук ещё какое-то время висит у Чимина перед капотом, уже не создавая аварийных ситуаций внезапным торможением, но и объехать его Чимин не может. И когда Чонгук наконец освобождает полосу, съезжая на обочину к отбойнику, Чимин уже морально собирается и готовится к тому, что тот, словно под наркотой и не отдаёт себе отчёта в своих действиях, кинется ему под колёса, стоит попытаться его опередить. Но Чонгук не только позволяет Чимину свободно проехать, но и открывает визор шлема, чтобы лучше увидеть его в боковое стекло. На такой скорости удерживать руль мотоцикла одной рукой — безумно и опасно, но учитывая, что Чонгук творил на протяжении последних двух километров минимум, он явно способен и не на такое. В отличие от Чонгука, Чимин не может потерять контроль над дорогой, и поэтому их зрительный контакт выходит секундным и смазанным. Невозможно понять, что выражало чужое лицо. И как только Чимин вырывается вперёд, стремясь догнать Чонхёна, который уже входит в последний поворот перед выездом на загородное шоссе, Чонгук вовсе сворачивает на другую дорогу, собираясь срезать через жилой квартал по дороге с односторонним движением, с обеих сторон заставленной припаркованными машинами. Свою часть Чонгук выполнил, остаётся только надеяться, что Чонхён в состоянии успешно завершить свою. У него достаточная фора, чтобы спокойно и чисто пройти оставшийся участок маршрута и выйти на финишную прямую. А Чимин едет и злится, потому что… Чёрт возьми, да что это было такое?! Чонгук хотел, чтобы Чимин проиграл? Какое ему дело? Или это всё-таки месть за то, какой выбор Чимин сделал? Сука! Чимин лупит ладонью по рулю и втапливает педаль газа до максимума, переключив передачу, и буквально рвёт под собой асфальт. Сокращает дистанцию до Чонхёна, но медленно. Будь у этой чёртовой тачки впрыск азота, Чимин бы смог нагнать Чонхёна и обойти буквально у самого финиша, и ему бы этого хватило. Ему не нужно большего. Пока что… Но приходится рычать в унисон с рёвом мотора, справляясь, как есть. Это всего секунда, на самом деле даже меньше. Чимин не успевает заметить с такого расстояния, что именно происходит. На его глазах Чонхён цепляет выехавшую с развязки постороннюю машину, не успев вовремя среагировать, потому что скорость запредельная. Чонхёна закручивает на дороге с такой силой, что, когда заднее колесо задевает бордюр разделительной полосы, Немезиду подкидывает и переворачивает несколько раз в воздухе. Чимину в лобовое летят искры и куски от бампера. Он вовремя уворачивается, но не может отойти от шока. Словно на мгновение застрял в каком-то вакууме. Он проезжает разбитую гражданскую машину — это не гоночная тачка одного из соперников, и от этого вдвойне ужаснее, что по загривку бежит холодок. Чимин множество раз видел аварии на треке, гоночные болиды буквально крошились, как игрушечные, но у них такая конструкция, что зачастую их пилоты остаются живы, если только не случится внезапное возгорание топливного бака от повреждения и сопутствующих искр. Вот тогда дело идёт на секунды. Сейчас всё иначе. На скорости Чимин успевает заметить, что чья-то машина пострадала не так сильно и критично, в отличие от Чонхёна. Его перевернуло много раз, и Немезида по инерции затормозила у обочины с другой стороны дороги, на встречной полосе, вверх дном. Не думая, действуя скорее подсознательно, Чимин рефлекторно бьёт по тормозам, в то время как мог не сбавлять скорость, проигнорировать, посчитать, что это, сука, карма, и Чонхён это заслужил за всё то, что сделал с ним и не только. Как дополнительное наказание Джисону. Но Чимин не может. Он не такой. И сколько бы гнева и ненависти в нём ни копилось, но он не такая тварь, и жизнь человека, пусть и такого дерьмового, но что-то для него значит. Чимин, вылетев на встречку и войдя в занос, тормозит на ручнике, заблокировав колёса, чтобы максимально быстро сбросить скорость. Машина Чонхёна метрах в пятидесяти позади, и Чимин, включив заднюю, быстро едет назад. Трасса практически пустая, а дым и пар от Немезиды клубится вокруг, не позволяя Чимину разглядеть, насколько всё плохо. Но очевидно, что всё пиздецки хуёво. Он выпрыгивает из машины и несётся прямо к Чонхёну. Зачем-то кричит его имя, словно ждёт, что услышит ответ и поймёт, что тот хотя бы жив. Чимин действует полностью на рефлексах и каких-то аварийных внутренних системах, не позволяя панике захватить его. Он оказывается у искорёженной водительской двери, падает на колени и заглядывает в салон: стёкла в машине все полопались. Чонхён без сознания, висит на ремне безопасности. У него разбита голова, с которой капают капли крови на помятый серый потолок машины. И Чимин уже не пытается до Чонхёна докричаться, потому что хрен его знает, что случится дальше, а Чонхёна надо как можно быстрее вытащить из машины — Чимин чует этот леденящий кровь смешанный запах от горящего двигателя и разгерметизировавшегося топливного бака. Он дёргает за ручку дверь, но ту от повреждений заклинило, арки погнулись. Чимин упирается одной ногой в бок машины и пытается с силой открыть дверь. Рычит и надрывно кричит, прилагая сумасшедших усилий. И чёртова дверь в итоге поддаётся, но открывается не полностью, потому что рама повреждена, царапает асфальт, но Чимину этой щели хватит, чтобы попытаться Чонхёна вытащить. — Держись, сука! Только попробуй сдохнуть! Это слишком просто для тебя, ублюдок! — кричит на эмоциях Чимин и отстёгивает ремень. Благодарит Вселенную, что Чонхён не такой отморозок, чтобы ездить непристёгнутым, иначе уже весь переломанный был бы и Чимин доставал бы из этой покорёженной машины фарш. Но Чонхён живой, даже в относительном сознании, стонет и хрипит, когда Чимин хватает его за грудки и тянет на себя, вновь стоя на обоих коленях. Чонхён тяжёлый, и Чимину приходится завалиться на задницу, чтобы уже обеими ногами упереться в машину, как получается, и вытянуть Чонхёна из салона. Тот стонет ещё громче, уже кричит, когда Чимин его заваливает на себя, перехватив под мышками. Сломаны рёбра, Чимину даже рентген не нужен и пальпация, чтобы это определить, потому что с ним было точно так же. Он слишком живо помнит то, как его доставали из развороченного болида и как он выл от пронизывающей боли в переломанных рёбрах. А потом наступил болевой шок, и он отключился. Но Чонхён пока держится в сознании. Чимин, почти надрываясь, оттаскивает Чонхёна к обочине, подальше от дымящейся машины. Не знает, что лучше: оставить его лежать вот так или всё-таки попытаться его усадить, облокотив спиной на металлический отбойник. Но при сломанных рёбрах второй вариант отпадает. Даже несмотря на всю ненависть, испытываемую к Чонхёну, и жажду мести за всё, Чимин не садист и не собирается намеренно заставлять Чонхёна загибаться от боли и продлевать эту агонию, наблюдая за этим с каким-то извращённым удовольствием. Но твою ж мать, у Чимина при себе нет даже телефона, чтобы вызвать скорую: тот остался в машине. Сейчас уже плевать на последствия и то, что всё это незаконно. Лишь бы этот выродок не сдох здесь, буквально у него на руках. Рёв двигателя Кавасаки слышно издалека: дорога идёт под наклоном вниз, с плавным изгибом и прилегающим съездом, и первой Чонгук видит машину второго участника ДТП. Притормаживает, чтобы убедиться, что водитель в порядке: тот уже вышел из машины, у которой повреждено переднее крыло — удар пришёлся по касательной, задело всего-ничего, но этого хватило, чтобы Немедизу на такой скорости просто разнесло в куски. И Чонгук видит их все, пока мчится оставшиеся десятки метров до перевернутой машины брата. Соскакивает, кинув байк, потому что не может потратить драгоценные секунды на то, чтобы выставить подножку. Швыряет следом шлем, снимая его уже на бегу, и оказывается рядом с Чимином и Чонхёном, как ему кажется, вечность спустя. Видит, что Чонхён жив, хоть и серьёзно пострадал. Он не может держать голову прямо, стонет хрипло от боли, даже руку не может поднять, чтобы прижать к животу. Чимину приходится помогать ему сидеть, не давая завалиться ни вбок, ни вперёд, и это лучше, чем если бы он лёг: вероятно, захлебнулся бы, потому что кровь течёт по лицу не только из-за порезов от осколков, от которых не спасла подушка безопасности — тонкая струйка тянется и изо рта, значит, лёгкое задето. Чонгук не вслушивается в хрипящее, хлюпающее дыхание брата — ему хватает секунды осознания на то, что тот не умер и ещё есть шанс его спасти, вовремя оказав ему первую помощь. Ещё секунда — и Чонгук бегло осматривает уже Чимина, убеждаясь, что тот в порядке, только бледный, как смерть, и весь в крови Чонхёна. Вероятно, он видел, как Немедизу крошило и крутило по дороге, и Чонгука в данный момент волнует не вопрос, зачем Чимин остановился и сдал заезд, когда мог бы его легко выиграть, а что делать с Чонхёном. Лучший вариант — отвезти его в клинику к нуне, невесте Хосока, с которой договориться о том, чтобы всё замять, будет проще всего, но Чонгук даже не знает, на смене ли она сегодня. Ждать скорую — не вариант. Надо везти Чонхёна самим — невозможно понять, насколько серьёзные у него внутренние повреждения, и то, что он ещё в сознании, не обнадёживает: его может отключить в любой момент, а следом и сердце остановится. Вдруг грудная клетка проломлена сильнее, чем кажется? У Чонгука нет другого выбора. Если бы не брат, он бы никогда этого делать не стал, даже под дулом пистолета. Но он быстро достаёт из застёгнутого кармана мотоциклетной куртки телефон и набирает отцу. Ночь, но тот ещё не спит, наверняка или тусит со своими подельниками в частном ночном клубе с алкоголем и девочками, или режется в покер с дворецким, или курит в саду за достойным чтивом. Может быть, за те четыре года, что Чонгук в отцовском доме не появлялся, у отца появились и другие увлечения, рыбок завёл в пруду или большую кошку, которую давно хотел. Но, скорее всего, он напряжённо ждёт новостей с этого дважды нелегального заезда от менеджера Чонхёна. Не дав отцу произнести даже стандартное «да?» или «я слушаю», Чонгук быстро и собранно сообщает: — Брат ранен, — и называет их координаты, слава Богу, зная, на каком они километре дороги. — Я пришлю вертолёт. Ждите, — только и отвечает отец и вешает трубку. Чонгук выдыхает. Ждите. Он ненавидит это слово, но, наверное, это единственное, что им остаётся. Он быстро снимает с себя куртку, а потом футболку. Рвёт её по шву пополам и опускается на колени рядом с Чимином. — Помоги мне, подержи его, — просит он, помогая Чонхёну чуть наклониться вперёд, чтобы просунуть быстро рукав футболки через его спину. — Потерпи, — это уже относится к Чону, и Чонгук надеется, тот его слышит. И для него не станет неприятным сюрпризом то, что Чонгук сейчас совершенно безжалостно затянет узел на футболке, накладывая ему на рёбра импровизированную давящую повязку, чтобы зафиксировать сломанные кости, не дать им сдвинуться, а Чонхёна заставить дышать животом. Тот стонет так громко у Чонгука над ухом, уронив голову ему на плечо, пачкая его в своей крови, что у Чонгука не только руки отказывают, как чужие, но и искажается лицо. Он не чувствует боль физически, но она словно у них с братом одна на двоих: одного понимания, что он страдает, Чонгуку достаточно, чтобы его собственное сердце заходилось, обливаясь кровью. Но он повторяет, что это во благо, и затягивает футболку максимально туго. Сам перехватывает Чонхёна поперёк спины, беря на себя весь его вес, и остаётся сидеть с ним так, вслушиваясь в его хрипящее, прерывистое дыхание. Ничего не говорит, но мысленно, как мантру, повторяет снова и снова «держись, держись, держись». Чимин же обессиленно выдыхает, но на спину не заваливается. Так и сидит на земле на заднице, вытянув обе ноги. Стирает тыльной стороной грязной в крови ладони щёку и испарину над верхней губой. Он весь взмок от стресса, рванувшего адреналина и нагрузки, пока старался вытащить Чонхёна из машины. Он тяжело дышит, и только спустя пару минут его начинает трясти. Буквально колотит, что приходится крепко стиснуть челюсти, чтобы зубы не стучали друг об друга. Он понимает, что всё ещё не обошлось, а он только не дал случиться чему-то страшному раньше, но тем не менее факт того, что Чонхён всё ещё живой, даёт какую-никакую надежду. Да, кто-то бы сказал, что Чимин упоротый на всю голову придурок, который спас человека, являющегося его буквально личным кошмаром и покушавшегося на его жизнь. Но Чонхён для Чимина лишь вершина айсберга, от устранения которой ничего не решится. Да и не этого Чимин хотел, ему не нужна чья-то смерть, чтобы отомстить, воздать по заслугам. Ему не нужно больше, чем отняли у него. И сейчас Чимин рад, что Чонгук какого-то хера всё-таки поехал снова за ними. Но спрашивать его сейчас о том, что это были за выходки и смертельные манёвры на дороге, он не будет. Сейчас не до этого и причина уже не так важна, если она и была. Чимину хочется с Чонгуком заговорить, но он не знает как. Тот сидит с Чонхёном буквально на руках, весь трясётся, дышит тяжело, выпуская шумно воздух сквозь зубы, и, судя по всему, неосознанно постоянно сжимает и разжимает в кулаках одежду Чонхёна в местах, где удерживает его руками. Чимин знает, что у него нет права с Чонгуком говорить. Чимин, очевидно, последний, кого бы Чонгук хотел сейчас видеть; это из-за Чимина Чонхён затеял эту гонку. Во всём, сука, виноват только Чимин. Вся его жизнь — ошибка, фатальный выбор, сделанный много лет назад от отчаяния и дурости, повлёкший за собой столько дерьма, с каким Чимину во век не справиться. Лучше бы это он перевернулся здесь и сдох уже наконец. — Прости меня… — неосознанно вырывается из Чимина. Он опускает глаза в землю, с щёк капают на пыльный асфальт слёзы: он себя вообще уже не контролирует ни в словах, ни в эмоциях. — Мне нужно было сдохнуть ещё тогда, год назад, — бормочет так, словно даже не надеется, что Чонгук его услышит. Чимину это не нужно, он говорит это не для того, чтобы его услышали; не для того, чтобы вызвать какую-то реакцию, а уж тем более жалость. Он просто делает заключение, горько и мокро от слёз улыбаясь сам себе. Чонгук медленно поворачивает голову. Глядит на Чимина из-за растрёпанных волос Чонхёна, который продолжает медленно, но верно заливать дорожками крови его голую спину, но Чонгук едва ли обращает на это внимание, сам весь взмокший от дикого выброса адреналина. Чонгук смотрит на Чимина долгие секунды, не моргая, таким странным взглядом, словно это у него сотрясение после аварии и он даже понять не может, кто перед ним, хоть и пытается сосредоточиться и выцепить знакомые детали. — Соберись, — жёстко произносит Чонгук, который не может Чимина сейчас пожалеть. И не потому, что у него его брат на руках истекает кровью и нет возможности отпустить его, чтобы Чимина обнять и утешить. А потому, что в таких ситуациях все эти эмоции обычно приносят больше вреда, чем пользы: вообще не стоит ничего говорить, а тем более принимать какие-то судьбоносные решения в моменты слабости или эмоционального накала. Потом приходится жалеть и о сказанном, и о содеянном, и лишь надеяться на то, что получится всё как-то исправить. Чонгук не знает, как исправить то, что Чимин сломал. Чонгук умеет чинить машины. Но себя нет. Он знал, что это будет больно — увидеть Чимина вновь, вот так близко, когда прошло ещё не так много времени с момента их мучительного расставания и раны на сердце по-прежнему кровоточат, не давая нормально спать, дышать и жить. Но Чимин словно хочет его добить окончательно своими безжалостными словами, острыми, как вновь втыкающиеся в него кинжалы. Лучше бы он правда молчал. — Если бы ты умер, мы оба тоже уже были бы мертвы, — глухо произносит Чонгук, отвернувшись, не став ничего больше Чимину объяснять. Наверное, тот так и не понял за эти месяцы, как много он для Чонгука значит. И потерять Чимина для Чонгука равносильно смерти — он не знает, как пережил бы это, если бы на его глазах Чимин тогда погиб на гоночном треке. Чонгук и так не спал несколько дней подряд, так что даже загремел сам в больничку, когда сутками караулил в приёмном отделении клиники в надежде, что хоть кто-то из сотрудников сжалится над ним и сообщит ему, постороннему человеку, информацию о состоянии Чимина. Чонгука начало отпускать более-менее лишь тогда, когда менеджер Чимина дал короткое интервью СМИ, что жизни их пилота ничего не угрожает и ему оказывается надлежащая медицинская помощь в высокопрофессиональной частной клинике. Но то, что случилось с Чонхёном, — не вина Чимина. Если бы не Чимин, Чонхён, оставшийся висеть головой вниз, точно бы задохнулся или захлебнулся собственной кровью. А если бы загорелась машина, умер бы ещё быстрее. Брату повезло, что он был пристёгнут, подушки безопасности сработали вовремя, хоть и были посечены в итоге стёклами, сдувшись, что помогло Чимину быстро Чонхёна вытащить. Машина тоже оказалась крепкой: Чонгук, зная, какой его брат отчаянный, заведомо озаботился дополнительным армированием стоек и крыши, что утяжелило машину и усложнило подбор всех остальных механических деталей, особенно движка — не так-то просто сохранить резвость и манёвренность авто при увеличении его веса. Но Немезида определённо сохранила Чонхёну его жизнь: будь он на любой другой машине, менее прочной, вероятно, после всех этих ударов об землю во время отскоков переломался бы весь до основания. После услышанного Чимин не ревёт, как истеричка, только молча глотает слёзы, даже не решаясь на Чонгука поднять глаза. Потому что ему стыдно. Но не за собственную слабость и такую очевидную уязвимость, а за всё остальное. За всё, что он наговорил и наделал. И он правда не понимает, как можно любить такого, как он. Но смысл сказанной Чонгуком последней фразы доходит до Чимина, к сожалению, только сейчас, потому что он запоздало понимает и оценивает глубину собственных чувств к Чонгуку. Ведь он бы тоже не пережил того, если бы Чонгук по какой-либо причине погиб. И сейчас Чимин понимает, что сделал бы всё, лишь бы этого никогда не случилось, готовый ради этого отдать даже собственную жизнь. Он никогда ещё никого не любил, не любил вот так. Чтобы ради одного человека быть готовым на всё: жизнь отдать, продать душу Дьяволу, добровольно сдаться в рабство, да что угодно. И хуёво только то, что Чимин осознал это слишком поздно и благодаря такой жестокой ситуации. И этого он себе никогда не простит. Он молчит и ничего не отвечает, потому что ему нечего. Сейчас любые слова уже не имеют ни смысла, ни значимости — без толку сотрясать воздух. А потому снова стирает обеими руками с лица слёзы, размазывая по щекам чужую кровь с пальцев. Он берёт себя в руки, насколько это возможно, и готов помогать Чонгуку до конца, если тот хочет принять его помощь. Рядом притормаживают водители встречного движения. Участники гонки проносятся мимо, не глядя, вероятно, радуясь тому, что финиш чист и оба лидера выбыли из игры, а значит, это их невероятный шанс, который выпадает раз в жизни. У Чонгука нет сил этим неравнодушным людям что-то объяснять. Он слышит, как кто-то предлагает звонить в скорую, и врёт, что они её уже вызвали. К ним наконец доходит второй участник ДТП, который по сути является виновником: это он выехал на основную дорогу, пускай даже Чонхён ехал по ней с превышением скорости, — в обязанности этого мужчины входило убедиться в отсутствии помех и других машин на главной дороге прежде, чем совершать любые манёвры. И водитель свою вину понимает: он ужасно суетится, переживает, лопочет что-то «я его не видел, клянусь, он выскочил, словно из ниоткуда, я даже не успел затормозить, Боже, я правда его не видел». Зато Чимин видит, как у Чонгука на лице, которое он прячет от всех за головой брата, появляется какой-то жуткий, звериный оскал, и желваки ходят на лице от с силой сжатых челюстей. Но до того, как Чонгук бы озверел окончательно и, вероятно, попросту накинулся на человека, лишь бы избавиться от раздражителя, слышится звук вертолёта. Чонгук тут же вскидывает голову, бегает глазами, пытаясь углядеть проблесковые маячки на тёмном небе раньше, чем станет различим силуэт вертолёта. Но лесополоса и постройки загораживают видимость, дорожные фонари слепят. Звук становится громче по мере приближения, и Чонгук точно знает, что это за ними. Чимин делает то же самое. Глядит в небо. Он не знает, с кем и о чём Чонгук говорил, но, судя по его реакции, тот ничуть не удивлён, а значит, он именно этого и ждал. Чимину не нужно догадываться, что просто скорую Чонгук бы не вызвал, потому что вместе с ней бы приехала и полиция, и тогда всё бы только усложнилось. Чимин уверен, что Чонгук знает, что делает, а потому не лезет лишний раз. Только собирает своё ослабшее тело с асфальта и пытается встать на ноги, которые его будто не слушаются. — Помогите перекрыть дорогу, — просит Чонгук у водителей, которые остановились, чтобы если не помочь, то хотя бы поглазеть: спасибо, что никто не снимает. Случайные люди удивительно быстро самоорганизовываются и перекрывают своими машинами все полосы движения, чтобы вертолёт смог свободно приземлиться, никого не задев. Он садится в десятке метров, но двое мужчин из него выпрыгивают до того, как шасси соприкасаются с асфальтом. Они быстро достают из пассажирской кабины складные носилки, действуя собранно и оперативно, явно не в первый раз. Но это точно не медики, и вертолёт чёрный, частный, без каких-либо обозначений. Невольные свидетели пребывают в некой растерянности, когда наблюдают за тем, как уже четверо мужчин, все одинаково одетые в чёрные обезличенные костюмы, не без помощи Чонгука, словно боящегося брата отпустить хоть на секунду, грузят Чонхёна на носилки. С трудом поднявшись следом с асфальта, покачнувшись и в последний момент сумев удержать равновесие, Чонгук находит глазами Чимина, который стоит в стороне, не рискуя подходить ближе, хоть и едва сдерживает порыв подлететь к Чонгуку и хотя бы придержать его, подставить плечо для опоры. Чонгук смотрит на него снова тем странным взглядом, который сложно как-либо интерпретировать, потому что выражение лица у Чонгука отсутствует. — Спасибо, — только и говорит он не своим сиплым, бесцветным голосом и спешит за остальными к вертолёту. — Было бы за что… — тихо, уже сам себе говорит Чимин, потому что Чонгук бы его не услышал, даже если бы Чимин сказал это во весь голос: на улице шумно, галдящая толпа людей, гул от вертолёта. У Чимина сердце крошится от взгляда на Чонгука, он чувствует себя крайне беспомощным и бесполезным и совсем не тем, кто должен быть рядом, потому что, что бы Чонгук ни говорил, Чимин чувствует во всём свою вину. Ведь если бы не он, Чонхён бы остался королём этих сраных улиц и не было бы нужды кому-то что-то доказывать, отвоёвывать обратно свой титул, устраивать эту чёртову гонку-реванш. Да, конечно, Чимин понимает, что такая ситуация могла произойти в любой другой раз, в другой гонке, при иных обстоятельствах, потому что этого предвидеть не мог никто и это действительно случайность. Но легче от этого не становится, и чувствовать себя лучше от этого Чимин не стал, потому что всё так, как есть, а в эпицентре этого смертоносного стихийного бедствия… он. Чонхёна грузят быстро, но аккуратно, и уже в кабине вертолёта двое личных врачей отца начинают оказывать ему необходимую помощь, оперативно разрезая одежду, чтобы увидеть тело и определить характер травм; делают уколы обезболивающего, проверяют зрачки, замеряют давление и пульс, решая на месте, необходимо ли колоть что-то для поддержания сердца, или оно пока справляется. Чонгук стоит и смотрит на это всё, даже не пытаясь забраться следом в кабину, хотя там есть свободное место. Он в каком-то ступоре. И вздрагивает всем телом, когда чья-то горячая рука осторожно касается его татуированного плеча. Чонгук без футболки, но даже не чувствует холода — только на контрасте с чужой кожей. — Чонгук-ши, Ваш мотоцикл… Ключ? — В замке, — сипло отвечает Чонгук, растерянно оглядываясь, даже не помня, где он бросил свой байк, заглушил он вообще движок, или тот продолжает работать на холостых. Но в итоге его взгляд останавливается снова на перевёрнутой Немезиде, а потом Чонгук начинает искать в толпе Чимина. Но его слепят фары машин, которые перекрыли дорогу, и он не различает против света лиц, только очертания силуэтов. — Мы обо всём позаботимся, — сообщает ему один из людей отца и мягко подталкивает в спину, собираясь помочь забраться в вертолёт, но Чонгук медлит, колеблется. Почему-то ему не хочется улетать и оставлять Чимина одного. Тот не в порядке. И за него Чонгук сейчас переживает в той же степени, что и за брата, который уже в надёжных руках. Не случись между ним и Чимином того разговора, этого разрыва, Чонгук, не раздумывая, выбрал бы Чимина. Но имеет ли он сейчас на это право? Быть с ним рядом? У Чонгука ком встаёт поперёк горла от одного взгляда на его лицо — он даже сказать ему ничего не сможет, чтобы как-то подбодрить. А уж касаться его, чтобы приобнять… Чонгук хватается рукой за поручень и, поставив ногу на порог, легко подтягивается, забираясь в кабину. Садится у Чонхёна в ногах, чтобы не мешать врачам, но смотрит всё равно не на брата, отслеживая его дыхание и состояние, а в окно, пытаясь в последний раз отыскать Чимина и убедиться, что тот в порядке. Четверо людей отца остаются на дороге, вертолёт поднимается в воздух без них, как только они отходят на безопасное расстояние. У Чонгука нет с собой даже телефона — он так и остался в куртке, которую он снял и бросил у Немезиды. Ему в момент слабости хочется Чимину написать. Или даже позвонить, хоть он не знает, что сказать ему. «Спасибо»? «Прости меня»? Чонгук не уверен, за что именно извиняется, но почему-то ему хочется это сделать. Потому что Чимину больно, а он ничем не может ему помочь. Может сделать только хуже, если попытается. И с этой мыслью Чонгук откидывается на спинку сиденья и закрывает глаза, считая оставшиеся минуты до неизбежной встречи с отцом. Вертолёт летит домой.

***

После всего случившегося уйти в запой было бы, наверное, самым верным решением, но нет. Легче от этого не станет и от этой давящей тяжести в груди не избавит, только оттянет момент неизбежного, когда это всё накатит разом и так сильно, что уже ничего не спасёт от петли на шее. А потому Чимин вывозит это всё на трезвую. Не спит вторую ночь. В первую было вообще не до сна: он едва добрался до дома, даже не помнит, как это сделал, но ключи от Камаро, брошенные в прихожей и до сих пор там валяющиеся, — являются единственным доказательством того, что путь домой он проделал самостоятельно. Чимин тогда отписался Донхёну о том, что случилось на дороге, и сказал, что вернёт тачку позже, когда немного придёт в себя. Донхён пообещал забрать его машину, на которой Чимин приехал. На следующий день лучше не стало, потому что картинки всего произошедшего то крутились без конца, как заевшая пластинка, то вспыхивали перед глазами так ярко, будто это всё снова происходит наяву. Чимин в ту ночь забрал мотоциклетную куртку Чонгука, которую тот забыл или даже не собирался забирать, обнаружив уже только дома, что в куртке был и телефон Чонгука, который выпал на пол в гостиной, когда Чимин бросил чужую куртку на диван. И всю вторую ночь Чимин бездумно просидел в гостиной на полу, держа в руках куртку Чонгука, продолжая прокручивать ту чёртову ночь в голове и пялясь на чужой севший, лежащий перед ним на журнальном столике телефон. Чимин не пробовал его включить. Зачем? Чонгуку не до куртки и смартфона, и звонить сам себе он не станет, чтобы узнать, где его телефон. Потерялся — и хрен с ним. Но теперь Чимин не знает, что ему делать. Ведь он может же вернуть и куртку, и телефон, воспользовавшись этим лишь как предлогом, потому что на все эти вещи ему глубоко плевать, а вот на Чонгука нет. Чимину хочется его увидеть, просто понять, что с ним всё в порядке и ничего ужасного по итогу не случилось; что та ночь не закончилась трагично для его брата. Как бы там ни было, Чимин Чонхёну и вообще кому-либо смерти никогда не желал, даже самому Джисону. Он не поехавший настолько, чтобы за свою сломанную жизнь желать лишить её кого-то. Сейчас Чимин даже не уверен, что вообще хочет этого: расплаты за всё, что с ним случилось. И боится он не за собственную жизнь, которой в этой борьбе может лишиться, а за Чонгука, который так же, как и Чонхён, может случайно пострадать, потому что Чимин конченый, упёртый, тупой эгоист и всратый борец за справедливость. Он не готов жертвовать чьей-то жизнью. Особенно Чонгука. И он понимает, что уже слишком поздно и ничего не исправишь, назад не вернёшь, слов не заберёшь, но ему нужно перед Чонгуком извиниться. По-настоящему. За то, что сделал больно; за то, что всё испортил. На большее Чимин и не рассчитывает, не смеет даже думать и желать. И в момент, когда Чимин наконец принимает для себя решение, сидя на кухне за чашкой крепкого кофе, у него звонит телефон. На экране высвечивается неизвестный номер. Чимин смотрит на него с пару секунд, и в голове секундно проносится мысль о том, что это может быть Чонгук. Глупо на это надеяться, но Чимин ведь дурак, ему это свойственно. Но логика всё-таки срабатывает, и он отмахивается от этой мысли быстрее, чем успеет расстроиться, когда поймёт, что это точно не Чонгук. — Слушаю, — отвечает на звонок Чимин. — Пак Чимин-ши, Вас беспокоят из техцентра, где обслуживались Ваши автомобили: Шелби Мустанг шестьдесят девятого года и Плимут Хеми Куда семьдесят первого года. Обе машины уже готовы, так что Вы можете их забрать, — но не успевает администратор мастерской попросить Чимина забрать их, по возможности, быстрее из-за существующей очереди, как Чимин коротко и ровно отвечает: — Спасибо. Буду через полчаса. Мужчина немного теряется от такой краткости и готовности, но в итоге только благодарит и сообщает, что Чимина будут ждать. Чимин кладёт телефон обратно на стол. Допивает в два глотка свой кофе. Надеется, что Чонгук будет на работе, потому что у Чимина, считай, уже целых два повода туда наведаться. И перед тем, как встать, Чимин делает глубокий вдох, заверяя себя, что так правильно. Это нужно сделать, даже если это абсолютно ничего не изменит. И он действительно приезжает в назначенное им же время. На такси, чтобы хотя бы одну машину забрать сегодня же. Как будет забирать вторую, не знает, возможно, если Чонгук больше никогда не захочет его видеть, Чимину придётся договориться с мастерской о доставке. Хотя по факту Чимину на хрен не нужна Хеми Куда Чонхёна. И неважно, что это его трофей, честно выигранный в нелегальной гонке. Аж смешно. И, возможно, Чимин и не станет её забирать, потому что так или иначе эта машина будет напоминать Чимину обо всём, что было, до конца его дней. Хотя такое априори сложно забыть. Но вот Чонгука Чимин забывать не собирается. Потому что он лучшее, что с Чимином случалось в его жизни. И никакие победы и награды за выигранные гонки и Гран-при не идут ни в какое сравнение. Ничто так не греет душу, как тепло, отдаваемое тебе другим человеком. Не физическое, а то, что греет тебя изнутри, заполняет собою все дыры и трещины. Чимин успел это познать, но не сумел удержать, сохранить, сберечь. И будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь, потому что такого, как Чонгук, уже не встретит. Другого Чимин не хочет. — Здравствуйте, — сдержанно здоровается Чимин, чуть кланяясь в уважении в ответ на такой же приветственный поклон администратора, который встречает его в дверях. — Ваши машины готовы к выдаче, Чимин-ши. Как вы будете их забирать? — уточняет мужчина, держа в руке ключи от обеих машин. — Пока не знаю, мне надо решить, как лучше. Шелби я заберу сегодня же, а вот насчёт второй машины… — Чимин не договаривает. Оглядывается по сторонам в надежде найти взглядом того, кто ему нужен. Но не находит. А потому вынужден уточнить: — Чонгук-ши на месте? — Чимин впервые произносит его имя так уважительно, словно они абсолютно чужие друг другу люди и их связывают исключительно деловые отношения. Это режет слух, но Чимин терпит, прикусив изнутри щёку. Это меньшее, что его сейчас волнует. — Да, Чон Чонгук-ши у себя. Позвать его, или Вы хотите подняться в его кабинет сами? — спрашивает администратор совершенно спокойно, потому что все хорошо помнят, как несколько раз, когда Чимин приезжал сюда в мастерскую к Чонгуку, они зависали у того в кабинете. Иных распоряжений от Чонгука не поступало. — Сообщите ему, пожалуйста, что я тут. Я должен ему кое-что вернуть. А выйдет он сам, или мне подняться к нему — это уже как решит сам Чонгук-ши, — Чимин старается держать лицо и даже рисует подобие улыбки, которая сходит так быстро, словно её и не было вовсе. Администратор кивает и возвращается за стойку ресепшена, звонит в цех напрямую Чонгуку. Тот не сразу берёт трубку: ему понадобилось время, чтобы подняться на второй этаж, зайти в офис и ответить на звонок. Когда администратор сообщает ему, что подъехал Пак Чимин-ши и хочет переговорить с ним лично, первым порывом Чонгуку хочется отказаться, потому что в этом нет абсолютно никакой необходимости: машины могут выгнать и его сотрудники, а если Чимину что надо, он может это передать через администратора. Но Чонгук делает над собой моральное усилие, говоря себе, что это последний раз. Чуть-чуть потерпеть и всё. Будет больно, но не страшно — всё самое страшное уже произошло. — Проводите его, — наконец отвечает Чонгук и вешает трубку. Первым Чимина встречает не Чонгук, а его собаки. Они чуют Чимина, едва он переступает порог цеха, и уже несутся к нему на радостях на всех порах, взрывая когтями бетон — они дико соскучились, успев к Чимину привязаться, но их порыв моментально обрывает громкий и жёсткий голос Чонгука: — Лежать! — рявкает он так, что даже его механики замирают, перестав возиться с машинами, которые обслуживают сейчас. Все три собаки моментально ложатся вниз, но продолжают усиленно вилять хвостами и жарко, возбуждённо дышать, вывалив языки. Но Чонгук безжалостно следующей же командой отправляет их на свои места, не позволив им к Чимину приблизиться. И бедные собаки, понуро опустив головы и хвосты, оборачиваясь на Чимина в последней надежде, обречённо возвращаются на диван в углу, где они спали до его прихода. Чонгук спускается со второго этажа, по дороге вытирая руки полотенцем — Чимин прервал его работу, что настроения, которое у Чонгука стабильно отсутствует со дня их расставания, не улучшило. На нём обычная форма, такая же, как у других его сотрудников, и волосы собраны в тугой хвост, чтобы не лезли в глаза и не мешались. И поэтому хорошо видно его глаза: чёрные, мрачные и лишённые даже намёка на дружелюбие. Чонгук и не обязан его к клиентам проявлять: для этого у него есть улыбчивые менеджеры в юбках-стрейч и облегающих блузках и учтивые администраторы, готовые и кофе поднести, и пылинки с обуви сдуть. Администратор быстро откланивается и уходит, явно радуясь тому, что не он попадёт под горячую руку. Чонгук только кивает ему, но даже не смотрит ему вслед. Вместо этого он оборачивается на диван, слыша оттуда жалобный скулёж Дэса, и едва не рычит на него: — Дэс, тихо! И пёс мгновенно замолкает. Он давно усвоил, что Чонгука лучше слушаться с первого раза, потому что во второй он команду не повторяет, а наказание за непослушание следует незамедлительно. Как только все затихают, не только собаки, но и его подчинённые, Чонгук снова смотрит на Чимина. Он остановился от него в нескольких метрах, не собираясь подходить ближе, и уже спокойно спрашивает: — Чем обязан? У Чимина стянуло горло ещё при виде собак, которым так и не позволили к нему подойти. А он ведь тоже соскучился по ним. Но теперь у него нет права претендовать на внимание этих очаровательных собак, не говоря уже об их хозяине. Так что всё правильно, всё закономерно… И всё же больше всего режет по живому тон Чонгука. Хотя другого Чимин и не ждал. Чонгук не отказал во встрече, и это уже хорошо. Но судя по его виду, разговор у них будет крайне коротким, и Чимин сомневается, что Чонгук захочет его элементарно выслушать, потому что для того разговора, который необходим Чимину, рабочий цех — не самое подходящее место. Здесь шумно и слишком много посторонних. Чимину не стыдно, но вываливать личную жизнь Чонгука его подчинённым — не лучшая идея. Он крепче сжимает в руках куртку Чонгука, которую держал всё это время, вцепившись будто мёртвой хваткой, словно это то самое, что не даст ему сорваться или сломаться. А в кармане уже его бомбера лежит разряженный телефон Чонгука. — Я забрал твои вещи в ту ночь… — произносит наконец Чимин не своим, совсем бесцветным голосом. Чувствует себя отвратительно, что совсем не удивительно. Но это заслуженно. — Я мог бы оставить на ресепшене, передать через администратора, но… — Чимин опускает взгляд на свои руки, на побелевшие костяшки пальцев, которыми усиленно сжимает кожаный материал куртки. — По правде, это был лишь повод тебя увидеть. Я хотел узнать, в порядке ли ты?! — снова поднимает взгляд на Чонгука. Очевидно, что никто из них не в порядке, но Чимину всё равно нужно убедиться, что всё хотя бы не так критично. И он готов даже к тому, что Чонгук сейчас вызверится на него, если не подлетит и не врежет. Но Чимин это примет, не сдвинется с места. Разрешит Чонгуку себя избить до полусмерти… или лучше сразу насмерть. Чимин готов даже умереть от рук Чонгука. И по правде, где-то в глубине души ему этого и хочется — чтобы Чонгук избил его, выместил на нём все свои чувства и эмоции, наказал не только морально, но и физически. Это пережить проще, чем принять чужое безразличие. У Чимина настолько неровный сердечный ритм, что его скоро начнёт пошатывать на ровном месте. Грохнуться посреди мастерской Чонгука в обморок ему ещё не хватало. — Жив, — отвечает Чонгук сухо и коротко, потому что не знает, что ещё сказать. Чимин правда приехал лишь для того, чтобы задать ему этот дурацкий вопрос? Разве по Чонгуку с его осунувшимся лицом, обескровленными губами и тёмными кругами под глазами и так не видно, что ни хуя он не в порядке? И уже вряд ли будет. Но он это как-нибудь переживёт. — Спасибо, — он забирает куртку, которую Чимин ему будто неохотно, но протягивает первой, и Чонгук избегает любого контакта их рук и сближения. Но вот с телефоном уже сложнее. Чонгуку надо его взять, но он не может себя заставить, потому что тогда их пальцы неизбежно соприкоснуться. И его смелое утверждение, что он жив, окажется под вопросом, потому что сердце наверняка не выдержит и остановится в ту же секунду. — Положи туда, у меня руки грязные, я потом заберу, — и указывает взглядом на соседний рабочий стол, заваленный документами и отчётами. — Твои машины готовы, — резко меняет тему. — Они в гараже. Пойдём, я их выгоню. Он забирает с того же стола ключи, которые администратор, уходя, там оставил, сделав для Чонгука молчаливый жест, который тот выцепил краем глаза, и первым выходит из цеха. Кидает куртку на седло припаркованного у входа под козырьком байка, который не его, но он потом и куртку заберёт, и мотоцикл загонит в цех, потому что он следующий его клиент. Чонгук идёт впереди, молча, ведя Чимина за собой. Они пересекают широкий проезд между соседними зданиями, но раньше, чем Чимин решается заговорить, Чонгук уже активирует своей картой ворота, которые начинают медленный подъём вверх, а сам, не дожидаясь, заходит в соседнюю дверь. И Шелби, и Хеми Куда стоят друг за дружкой, Шелби первый, потому что Чонгук был уверен, что Чимин заберёт в первую очередь именно свою машину — как новенькую, всю сверкающую свежей полировкой. Чонгук даже резину поменял — та, кажется, даже пахнет ещё заводской пропиткой, и такая насыщенно-чёрная, словно Шелби и не перегоняли из цеха на парковку и на шины не успела осесть пыль. Такую машину только в салоне на продажу выставлять. Чонгук паркует Шелби мордой в сторону выезда, чтобы Чимину не пришлось крутиться, и выходит. Из салона доносится запах нового автомобиля: его вылизали не только снаружи, но и внутри. Кто-то даже повесил ароматизатор, чтобы Чимину было особенно приятно садиться в свою отремонтированную машину. Не удивительно, почему у салона одни сплошные пять звёзд на всех возможных сайтах с отзывами и запись на месяца вперёд: всё на высшем уровне, который не соответствует в сравнении с объёмом и качеством проделанной работы скромной оплате. Чонгук оставляет дверцу открытой — ключ уже в замке зажигания, Чимину осталось только сесть и поехать. Но перед этим надо решить другой вопрос: — Что со второй? Кто-то за ней приедет, или ты вернёшься? — И это единственное, что Чонгука на данный момент волнует. Чимин понимает, что Чонгук видеть его здесь больше не хочет, а сейчас попросту вынужденно терпит его присутствие. Но он не может просто взять и уехать, сказав, что вторая машина ему не нужна и она может вернуться к своему бывшему владельцу, и больше здесь никогда не появляться. — Я не решил ещё… — отвечает Чимин. — Мне некому её забрать, — и это правда. Если только не нанимать эвакуатор для перегонки. — Послушай, — набирается смелости Чимин. Он не станет говорить всё, что он хочет прямо сейчас, но он попробует попросить Чонгука о разговоре. — Ты же понимаешь, что я мог нанять перевозчика, чтобы обе эти тачки сгрузили и перегнали, куда мне надо. Я доверяю тебе и твоей мастерской, и мне не нужно было проверять и принимать работу. Я приехал сам, потому что я хочу поговорить… У Чимина сердце колотится где-то в горле, не сглотнуть, но он старается сохранять лицо, насколько это возможно. Если Чонгук пошлёт его сейчас прямым текстом на хуй, Чимин не станет надрывно рыдать у него на глазах. Он сядет в свой Шелби и уедет, куда-нибудь далеко, чтобы на полном ходу прямо с обрыва. — Поговорить? — переспрашивает Чонгук, словно в самом деле не понимает, о чём им говорить. Вскидывает брови, но почти сразу напряжённо хмурится. — О чём ты хочешь поговорить? — спрашивает ещё более неестественным, механическим голосом. И даже не хочет слышать ответ. Потому что если Чимин посмеет после всего, что было, сказать ему вот так прямо в лицо «о нас», Чонгук попросту психанёт, за руку швырнёт его на водительское сиденье Шелби, захлопнет дверцу и даже счастливого пути не пожелает. Плевать в спину тоже не станет, но определённо сразу после заберёт собак, сядет в машину и уедет бухать домой. Он не вывозит то, что навалилось на него в последние дни, а Чимин реально будто пытается его добить. Из жалости, что ли? — Это сложно, Чонгук. Со мной такого никогда не было, и мне сложно. Я знаю, что я мудак, и не жду твоего прощения. Но я должен сказать это всё, и надеюсь, что ты согласишься меня просто выслушать. Большего мне не надо. Я обещаю, что после этого ты меня больше не увидишь. Чимин договаривает по возможности твёрдым тоном, когда внутри же сердце захлёбывается в крови и каждое нервное окончания мучительно больно тянет. Чимин вряд ли наложит на себя руки, но не уверен, что сможет это всё пережить. В буквальном смысле. Его добьёт бессонница, отсутствие аппетита и желания жить в целом. — Выслушаю, чтобы что? Тебе полегчало, когда ты на меня всё это вывалишь? — раздражённо спрашивает Чонгук, который обычно хорошо контролирует свои эмоции, но определённо не в последнее время. Собаки от него шарахаются по углам. — Мне кажется, мы всё друг другу уже сказали и поставили точку. А теперь ты хочешь нарисовать запятую? Или поменять на неоднозначное многоточие и уйти, оставив меня снова мучиться? Вероятно, Чонгук бы продолжил, но их прерывают. Из цеха выходит один из механиков, который говорит, что Чонгуку звонят и это срочно. Чонгук сразу понимает: звонок из больницы по поводу состояния Чонхёна, он попросил их сообщать ему обо всех изменениях, и худших в первую очередь. Брата прооперировали, но из-за травмы головы его пока не выводят из искусственной комы — надеются, что обойдётся без трепанации, и повреждённые ткани постепенно сами восстановятся. И Чонгуку бы сейчас быть как минимум рядом с Чонхёном, как тот сам четыре года назад сутками торчал под дверями реанимации, куда его не пускали. Но Чонгук приехал работать, потому что иначе точно бы сорвался, а так хотя бы руки заняты делом, а голова болит о другом. И последний, кого Чонгук хотел бы видеть, — это Чимин, который хочет заново разбередить все его раны, потому что ему, видите ли, надо выговориться. Чонгук смотрит на Чимина несколько секунд. Принимает для себя решение. — Подожди, я помогу тебе перегнать вторую машину, — произносит он и жестом подзывает к себе механика, чтобы отдать ему ключи от Хеми Куда, который тоже надо выгнать и закрыть гараж. Сам Чонгук уходит, не став давать ответ на просьбу Чимина прямо сейчас. Ему надо остыть. Успокоиться. Проще, конечно, застрелиться, но Чонгук попытается выключиться. Переключиться на что-то другое, на Чонхёна, на собак, которые тут же поднимают головы, но Чонгук проходит мимо не глядя и взбегает, перепрыгивая через две ступеньки за шаг, на второй этаж. И для Чимина это прямой показатель того, что видеть второй раз Чонгук Чимина точно не хочет. Чимин не надеялся, что между ними что-то изменится, и, видимо, никогда не сможет донести до Чонгука свои чувства, что бы ни сказал. Но давать заднюю, отказываться от второй машины, молча забрав свою, и уезжать, пока Чонгука нет, Чимин не станет. Он всё ещё, как идиот, питает надежду, что Чонгук его выслушает, ведь тот не дал ему чёткого ответа. Чимин не знает, зачем ему это надо настолько сильно, когда это ничего не исправит, но будто не может иначе. Совесть его это не очистит и спать спокойно ночами не поможет. И Чонгук не прав, говоря о том, что Чимину после того, как он всё выскажет, станет легче. Это слишком далеко от истины. Но Чимин ждёт, как его и просил Чонгук. Сидит на капоте Шелби и курит, подрагивающей рукой поднося сигарету к губам. Его моральное и физическое состояние оставляет желать лучшего. Он правда держится, но боится взорваться раньше времени, тогда, когда это максимально неуместно. Чонгук в самом деле возвращается десяток минут спустя. Разговор был коротким, дольше он переодевался и оставлял распоряжения своим подчинённым, которым придётся заканчивать работу за него, потому что Чонгук возвращаться к работе не планирует: только заедет забрать собак и свою машину. И поедет. Куда-нибудь. Собаки в одной с ним машине гарант того, что не топиться и не кидаться с обрыва. Так поступить с ними Чонгук не может. Он молча садится за руль Хеми Куды. Ждёт, когда его примеру последует Чимин, закончив курить, и первым поедет к выезду на Шелби. Им открывают ворота без проверки документов и багажников, и они спокойно выезжают. Чонгук знает, где Чимин живёт, но специально перестраивается позади него, пропустив его вперёд, чтобы ехать следом. Случайные прохожие на светофорах снимают их, думая, что они выгнали подышать воздухом раритетные музейные экспонаты — обе машины выглядят как жемчужины коллекции. Когда Чонгук сказал своим парням, чтобы ни одной царапины не осталось, он не подразумевал, что надо целиком отполировать весь кузов, восстановив покрытие, и всю пластмассу в салоне. Ладно, они молодцы, хоть и переусердствовали, но Чонгук всё равно выпишет им заслуженную премию. Он давно не сидел за рулём Хеми Куда, потому что редко вообще когда брал у брата какие-то машины погонять, предпочитая всё же мотоциклы, но ему определённо нравится. И эта поездка по городу с постоянными вынужденными остановками на светофорах даже немного успокаивает. И Чонгук уже начинает жалеть, что на Чимине сорвался. Надо было просто молча его выслушать и закончить на этом. От мастерской до гаража Чимина, где он держит свои машины, ехать неблизко, как и до его дома. Но Чимин даже не успел ничего Чонгуку сказать о том, что у дома он держать эти тачки не планирует, там попросту негде, а парковочное место на подземном паркинге его многоэтажки только одно: Чимин не стал выкупать весь парковочный ряд, потому что какой смысл? Для такого рода машин у него есть многоуровневый гараж. Но Чонгук ему и слова сказать не дал, хоть это и не мешает Чимину поехать всё равно в сторону гаража. Чонгук ведь не просто так едет следом, а значит, поедет туда, куда нужно Чимину. И когда они покидают центр города, выезжая на объездную трассу, по которой проще всего добраться до гаража Чимина, тот не выдерживает, включает сначала правый поворотник, чтобы Чонгук увидел и последовал его примеру, а после уже включает аварийку и съезжает с трассы сперва в карман, а после и вовсе на обочину, съехав с асфальтированной дороги. Перед ними вид на мост и реку Хан, но Чимин не любоваться видом сюда приехал. У него сдают нервы, и он боится, что, когда они приедут к гаражному массиву, Чонгук так же молча выйдет из машины, швырнёт Чимину от неё ключи и свалит, поймав первое же попавшееся такси. Чимину в какой-то момент хочется тупо закричать, чтобы хоть немного снизить то распирающее в груди давление. Но вместо этого он выходит из машины, когда Чонгук паркуется позади. Он отходит к капоту, не оборачивается, чтобы проверить, вышел Чонгук из машины следом или сидит и ждёт, когда Чимин перебесится, сядет за руль обратно и молча доедет до своего грёбаного гаража, чтобы наконец распрощаться навсегда. Чимин смотрит на реку, запуская обе руки в волосы и сжимая их у корней до боли, что с губ срывается сдавленный стон. Он хмурится, а после заламывает брови, готовый вот-вот позорно разрыдаться и завыть, падая на колени. Но за секунды до этого он слышит, как хлопает дверца чужой машины. Да, чужой — он никогда не будет считать её своей, она ему не нужна, но и этого он сказать не успел. Чёрт с ним. Он просто продаст её к херам собачьим какому-нибудь коллекционеру за баснословные бабки, а потом отдаст эти деньги в приют для животных. Все, до последней воны. Там они гораздо нужнее. Чимин делает глубокий вдох, слыша за спиной приглушённые шаги, которые в какой-то момент затихают. Чонгук не подходит близко, останавливается чуть в стороне и позади, но так, чтобы видеть лицо Чимина. Он пытается понять, что с ним происходит. Но прежде, чем Чонгук успевает хоть что-то спросить или вообще рот открыть, Чимина срывает. — Не станет, — внезапно и резко произносит Чимин. Всё ещё не оборачивается к Чонгуку, потому что глаза уже краснеют и мокнут. — Не станет мне легче, если я всё это тебе выскажу. Мне никогда, блять, уже не станет легче, Чонгук. Констатирует факт Чимин и опускает руки к джинсам, оставив в покое волосы, которые так и остались торчать в разные стороны на затылке. Снова лезет в карман и достаёт пачку сигарет. Закуривает, глубоко затягиваясь. Вряд ли ему от курева полегчает, но, может, хоть добьёт быстрее его лёгкие и он наконец сдохнет от рака или ещё какой-нибудь дряни. Чимин выпускает дым вверх, приподняв подбородок. И наконец поворачивается лицом к мрачному Чонгуку. Раз уж он набрался смелости на этот болезненный для себя монолог, то стоит быть смелым и храбрым до конца и смотреть при этом всём Чонгуку в лицо. Глаза всегда говорят больше. — Я знаю, что всё испортил, всё сломал и разрушил собственными руками. И мне с этим жить до конца моих дней. И ты даже не представляешь, насколько мне больно и тошно от самого себя. Потому что я никогда никого не любил, как не любили и меня. Я не знал, что это за чувство; как с ним обращаться. Я всю жизнь был один, имея вокруг себя толпы людей и фанатов. Но при этом никто никогда не забирался туда, куда умудрился пробраться ты, минуя все мои внутренние преграды и стоп-сигналы, — Чимин говорит и почти задыхается, но он не кричит, не психует, хоть и выдаёт это всё достаточно эмоционально, дрожащим голосом. — До тебя я приспосабливался жить иначе, к другой жизни, стараясь глушить в себе всё то, что ело меня изнутри изо дня в день, особенно когда знал, что то, что со мной случилось, было не случайностью. Что за всем этим стоит один человек, для которого чужая жизнь не значит ничего. Нет, я не грезил местью, даже не искал этого человека и не пытался. Но когда я услышал вновь это имя; узнал, что именно он ваш отец… Я не смог с собой совладать. Да, вот так по-детски и импульсивно меня захлестнула ярость и обида. Сигарета в руке сиротливо тлеет, пока Чимин едва не на одном дыхании пытается сказать всё, что хочет, прежде чем Чонгук прервёт его, возможно, ударит или просто развернётся и уйдёт, бросив Чимина тут с двумя машинами, потому что не собирался всё это слушать и не станет и дальше. Но Чонгук стоит. В той же позе, сунув сжатые в кулаки руки в карманы бомбера, с нечитаемым, напряжённым лицом. Смотрит пристально на Чимина, не пропуская ни слова, ни единой эмоции на его лице, словно тот сейчас даёт показания на детекторе лжи. И от малейшего подозрения зависит, пройдёт он проверку или нет. Чимин продолжает: — Но когда случилась эта авария с Чоном… Я понял, что это всё мне не нужно. Это не стоит ничего. Месть ничего не изменит, расплата ничего не исправит. И прежняя жизнь мне не нужна, потому что, благодаря тебе, я познал другую; почувствовал то, чего никогда не испытывал. Мне стало страшно, что в моей бессмысленной борьбе за справедливость можешь пострадать и ты, как пострадал твой брат. Я не скажу, что мне его жаль, прости, но смерти я ему не желал, как и никому, даже вашему ёбаному папаше. — У Чимина всё больше дрожит голос. Сигарета в руке тухнет. — По-настоящему я всё потерял не тогда, год назад, потому что по факту у меня ничего и не было на тот момент… А сейчас. Я потерял самое важное в своей жизни — тебя. Потому что долбаёб; потому что не умею. Я никогда себе этого не прощу, поэтому не думай, что я всё это говорю, чтобы меня простил ты и у меня отлегло. Не отляжет. Никогда… Чимин хочет затянуться, но замечает только сейчас, что сигарета давно истлела. Он отшвыривает окурок куда-то под колёса машины. Снова тянется за пачкой, достаёт новую и закуривает. Чонгук всё так же молча за ним наблюдает, не переспрашивая ни о чём. Да и что говорить, когда и так всё понятно? Чонгук никогда и не считал, что разрыв их отношений дался Чимину легко. Скорее он, как дурак, надеялся, что Чимин сделает выбор в его пользу; что в жизни Чонгука наконец появится человек. который выбирает его, его одного; кому больше никто, кроме Чонгука, не нужен. И Чимин говорит ему об этом сейчас, но после того, что он сделал, Чонгук ему больше не верит. И испытывает лишь горькое разочарование от того, что всё могло бы быть по-другому. А теперь кажется, что разрушено безвозвратно. И им обоим из-за этого невыносимо. И хочется что-то сделать, но что? Чонгук не тот человек, кто легко впускает кого-то в свою жизнь и умеет так же легко отпускать людей. Но Чимина он отпустил. Потому что тот сам захотел уйти. Может быть, Чонгуку следовало удержать его силой, он не знает, помогло бы это или сделало лишь хуже. Но впустить Чимина обратно туда, где ещё полыхают не остывшие руины — то, что Чимин сам уничтожил и оставил после себя умирать, — Чонгук не может. Поэтому просто молчит, да и вряд ли Чимину требуется какая-то обратная связь на эту исповедь. — Мне не нужна эта машина, — Чимин показывает на припаркованную позади своего Шелби Хеми Куда. — Мне больше уже ничего не нужно. Я готов избавиться от всех машин, что у меня есть… потому что я схожу с трека. Говорит и смотрит на Чонгука. Но не ради того, чтобы увидеть его реакцию на свои слова, а ради того, чтобы Чонгук это прочитал в его глазах, что Чимин не врёт, не блефует непонятно ради чего. Он правда завязывает. Потому что это не приносит ему удовольствие; это не делает его счастливым. Теперь он это понимает слишком отчётливо… Хоть и слишком поздно. На лице Чонгука появляется лишь горькая, болезненная усмешка. Это, сука, иронично. Что Чимин решил сойти с дистанции тогда, когда Чонгук сам встал на путь, ведущий его в никуда. И они вновь оказались по разные стороны дорог, которые не пересекаются, расходясь в разные стороны. И им ничего не остаётся, как двигаться вперёд, всё дальше отдаляясь друг от друга. Он медленно подходит и садится на капот рядом с Чимином. Достаёт сигареты, хотя собирался бросить, но дымит, как паровоз, с той ночи, как Чимин ушёл, оставив его выть с тремя собаками в том маленьком кусочке Рая на берегу побережья, который они нашли для себя и где остановились на пару дней. И это были лучшие несколько дней в жизни Чонгука. Он был тогда по-настоящему счастлив. Но счастье продлилось недолго. Потому что в итоге Чимин уехал, красивая картинка рухнула в одночасье, и Чонгук обнаружил, что он всё ещё в Аду. Только ещё глубже, чем был до этого, провалившись на новый уровень, где ему уже точно не выжить. Чонгук какое-то время молчит, рассматривая мерно переливающуюся поверхность реки. Она кажется такой безмятежной, манящей. Хочется нырнуть, чтобы смыть с себя все тревоги и боль, обрести покой, и уже не выныривать, слившись с этой смертоносной, но животворящей водной стихией. — Я рад, что ты принял это решение, — произносит Чонгук наконец, но на Чимина не смотрит, только прямо перед собой. Он видит его боковым зрением, и ему этого достаточно, чтобы держать его в поле своего внимания. — Жизнь всего одна. Хреново её лишиться ради того, чтобы лишить жизни кого-то другого, буквально или метафорически. Это как искать счастье по кладбищам, — делает глубокую затяжку, беря паузу, задерживает дым и выдыхает его в другую сторону от Чимина, куда дует ветер. — Но я принял другое решение, когда ты ушёл, — поворачивает голову к Чимину, перехватывая его взгляд. — Мне терять больше нечего, я не хотел во всё это ввязаться, но в итоге ввязался. И брата тоже за собой потащил. Он сошёл с дистанции раньше, чем я рассчитывал, но я изначально прорабатывал вариант, где он откажется помогать мне или выберет нейтралитет. Или вовсе встанет на сторону отца. В любом случае, я доведу дело до конца. Пускай и один. Он опускает голову, рассматривая свои татуированные и испачканные в машинной смазке пальцы, которые не успел как следует отмыть, потому что торопился и не хотел, чтобы Чимин его долго ждал. У Чимина наверняка были дела. — Я собираюсь свергнуть отца, — спокойно сообщает он, — с его божественного трона. Достанется по итогу корона брату или кому-то ещё, мне плевать. И я говорю тебе это сейчас потому, что тебя это тоже касается. Донхён полетит следом. Чони должен был выиграть этот заезд, чтобы подтолкнуть Донхёна к более решительным действиям, но у меня получилось это сделать и так. И Донхён уже попался из-за своих амбиций, тщеславия и жажды денег и власти на удочку — ему не сорваться. Поэтому оставайся в стороне, если не хочешь снова пострадать, оказавшись не в том месте не в то время. Мой последний тебе дружеский совет. Он тушит окурок о подошву своего ботинка, наклонившись, а после убирает в карман куртки — не любит мусорить. Оставляет руку там, спрятав в карманах обе, и смотрит на Чимина. Не ждёт от него какой-то особой реакции — он не для этого сообщил ему эту информацию. По сути он просто поставил Чимина перед фактом. И что бы тот ни сказал и ни сделал, Чонгук всё равно осуществит задуманное. И не успокоится, пока не завершит то, что начал. У него попросту уже нет выбора — механизм запущен, обратный отсчёт идёт. У Чимина от услышанного бегут колючие мурашки вдоль позвоночника. Какой же он конченый идиот. Он ненавидит сейчас себя ещё больше прежнего, потому что больше всего он испугался за Чонгука, что тот может пострадать из-за его глупости и дурной упёртости. А теперь тот говорит, что в итоге бросил вызов самому Дьяволу вместо Чимина. Чимин не надеялся, что что-то сможет исправить, но не рассчитывал, что сделает всё только ещё хуже. У него тревога внутри уже бьётся в истерике. Что теперь делать? Как всё исправить? Как отговорить Чонгука не делать этого? И стоит ли даже пытаться? — Зачем? — сипло спрашивает Чимин. — Зачем тебе это? Это не твоя война, Чонгук… — Чимин не знает, как себя вести, потому что в момент хочется Чонгука схватить и встряхнуть. Ударить, если потребуется, чтобы вразумить, как тот пытался сделать это с самим Чимином. Вышло хреново и с запозданием, но всё же… Но в итоге Чимин только разворачивается к Чонгуку всем корпусом, сделав всего один шаг ближе. Он больше не имеет права приближаться, в то время как душа воет и тянется к Чонгуку, заставляя сердце заходиться с новой силой. — Потому что я устал так жить, — выдыхает Чонгук, отворачиваясь. — Видеть, что случилось с отцом, с братом, с нашей семьёй… Я пытался отвернуться и не смотреть, пробовал бежать… Но по итогу понял, что больше не могу оставаться в стороне. Потому что моё бездействие делает меня таким же виновным, как и их. И когда встал вопрос уже не о моей жизни, а о твоей… Мне легко было решиться. Если всё началось с меня и с моей любви к машинам… Значит, мне всё и заканчивать. И Чимин будто задыхается от безысходности. Молчит, ничего не отвечая, потому что чувствует, что это бесполезно. Видит, что Чонгук настроен серьёзно, а Чимин не знает, как ещё повлиять на него. И пока Чимин мысленно мечется, будто запертый в клетку, а на его глазах убивают всё, что ему дорого, Чонгук продолжает: — Что касается того, что ты сказал мне… — коротко вздыхает. Ему снова тяжело говорить, когда это касается чувств. — Ты ни в чём не виноват. Это моя вина. Это я придумал себе несуществующий образ тебя, очаровался им, влюбился до беспамятства, а когда столкнулся с реальностью, поранился, обиделся и испытал разочарование. Слишком многого ждал, слишком многого хотел. Я сам виноват, что мне скоро тридцать, а я до сих пор живу в мире розовых единорогов. Брат прав. Мне стоило повзрослеть раньше и перестать верить в волшебство. Это было больно, но помогло мне спуститься с небес на землю. Спасибо тебе. За это… За всё, Чимин, — уже почти шёпотом, глядя в глаза. Звучит больше как прощание. — Я благодарен тебе за всё. Это были самые счастливые несколько месяцев моей жизни. И у Чимина окончательно сдают нервы. Он до боли кусает губы, когда сквозь слёзы уже ничего не видно. Хочется взвыть во весь голос, чтобы осипнуть вконец. Но в итоге Чимин делает один широкий шаг к Чонгуку. Встаёт прямо перед ним, почти вплотную, нарушая его личное пространство. Если Чонгук его оттолкнёт, так и будет. Пускай. Надо будет, подерутся, но Чимин должен попытаться Чонгука остановить, отговорить. Но если нет… Значит, Чимин пойдёт с Чонгуком до конца. Останется рядом, даже если тот будет против, но не даст ему погибнуть. Либо они умрут в этой войне вместе, либо пусть Чонгук прикончит Чимина сам, прямо здесь и сейчас, потому что он не вынесет, если Чонгук из-за того, что заварил Чимин, в итоге пострадает или, того хуже, погибнет. — Чонгук-а… я не переживу, если с тобой что-то случится. Ты можешь меня ненавидеть, можешь избить меня, но… пожалуйста! Ты тогда сказал мне то же самое. Ты знаешь, о чём я говорю. Я не прошу тебя остаться со мной, потому что у меня нет на это права, я не заслуживаю тебя, но я прошу тебя не идти на верную смерть. Я понял всё слишком поздно и буду платить за эту ошибку всю жизнь, но прошу тебя… Ты не должен умирать за меня. Так не должно быть! — Чимину кажется, что он сейчас вовсе сознание потеряет, но, чтобы хоть как-то удержаться, поднимает одну руку. Тормозит ею у лица Чонгука, не рискуя касаться. Если тот отстранится, дёрнется назад, Чимин не посмеет прикасаться к нему против его воли. Чонгук же не двигается. Смотрит снизу вверх на Чимина, позволяя ему продолжить. И Чимин наконец разрешает себе коснуться щеки Чонгука ладонью. Кожа холодная. Почему такая холодная? Почему Чонгук так холоден… — Я люблю тебя, Гук-а. Я лишился всего в тот день, когда ушёл от тебя, потому что для меня всем стал ты. Не прощай меня. Не надо, но просто живи, пожалуйста… — Чимина всего трясёт так, словно он снова под той грёбаной наркотой. Чонгук не отстраняется от руки Чимина, не даёт обещания, но говорит другое: — Это моя война, а не твоя. И она идёт давно, начавшись задолго до нашей заочной встречи, Чимин, когда я впервые увидел тебя на треке и влюбился в твою улыбку победителя, — произносит тихо, и голос немного дрожит от таких ярких воспоминаний. — Это не из-за тебя. Просто это моя жизнь, моя семья, я родился в ней, значит, так было нужно. И или я изменю всё, или нет смысла продолжать так жить. Я уже сказал. Я устал, — он мягко накрывает руку Чимина своей, запрещает себе целовать ладонь или запястье и просто отводит её от своего лица. Встаёт, привычно над Чимином возвышаясь, смотря на него уже сверху вниз. И резко меняет тему, заканчивая разговор, который изначально был бессмысленным. Когда Чимин уходил, Чонгук сказал ему, что назад вернуться не получится. Даже если им обоим этого очень сильно хочется. Но они уже сделали свой выбор. Если бы Чимин вернулся раньше; если бы он сделал это сразу, как ушёл, и Чонгук ещё не объявил отцу войну, о чём тот даже не догадывается… Возможно, он мог бы поступить иначе. Передумать. Но теперь уже поздно — лавину, которая должна сойти, не остановишь. — Единственное, о чём я хочу попросить тебя, — это посидеть с моими собаками. Мне придётся уехать на пару дней… Я не хочу их отдавать на передержку. Думал, брат с ними побудет, но он в больнице. Если тебе несложно. Они уже привыкли к тебе и будут слушаться, с ними не возникнет проблем. Еду я приготовлю. Готов оплатить твоё время, просто назови цену. Чимин пропускает мимо ушей то, что Чонгук заговорил о деньгах и оплате, хоть это и оскорбляет, учитывая отношение Чимина что к Чонгуку, что к его собакам, которых он полюбил, как своих. Сейчас Чимина волнует другое, а за это он Чонгуку врежет потом. — Куда ты собрался? — взяв себя кое-как в руки, спрашивает Чимин. Слёзы ещё катятся по щекам, но Чимин обуздал на время свою внутреннюю истерику. Ему нужна трезвость сейчас. — Если не собираешься останавливаться, ладно, но в таком случае я не дам тебе всё делать в одиночку, — серьёзно заявляет Чимин. — Что бы ты ни задумал, Чонгук. Я уже ничего не могу исправить, но я не оставлю тебя, даже если ты этого не хочешь. Зови меня, как хочешь: эгоистом, последней сволочью, мудаком — я всё заслужил. Злись на меня, ненавидь меня, бей… Но позволь тебе помочь. В последний раз, — Чимин заглядывает Чонгуку в глаза, беря его за запястье. Конечно, если Чонгук захочет сейчас уйти, Чимин его не удержит, ему физически не хватит на это сил. — А по поводу оплаты моего времени… Как ты мог такое вообще сказать?! Врезать бы тебе, — всё-таки рыкает недовольно Чимин, задав риторический вопрос, при этом говоря в нос из-за слёз, поэтому звучит это скорее смешно, чем угрожающе. Чонгук до последнего старался сохранять лицо, чтобы тоже не удариться в слёзы и истерику, и в итоге ему приходится улыбаться дрожащими губами сквозь слёзы, когда он слышит последнюю фразу. Уже не может себя остановить, и его рука тут же взлетает вверх и ложится Чимину на шею. Чуть сжимает, создавая максимально плотный контакт, но Чонгук не пытается, как делал это всегда раньше, потянуть Чимина на себя, чтобы встретить его губы на полпути и поцеловать. Вместо этого он с трудом из себя выдавливает: — Я не могу тебе ничего сказать, прости… Тебе не нужно ничего знать, иначе ты тоже будешь в опасности, а я не могу этого допустить. Если хочешь помочь мне, позаботься в первую очередь о себе, Мин-а, и о моих собаках. Я буду очень благодарен, если ты это сделаешь. Последний раз проведя большим пальцем под ухом Чимина, Чонгук руку опускает и аккуратно высвобождает вторую из хватки Чимина. Сомневается, нужно ли ему говорить это, давать Чимину надежду, которой, возможно, он будет бессердечно лишён по итогу, но всё-таки произносит: — Знаешь, я такой человек, который не верит красивым словам. Я много раз слышал от других людей о том, что они любят меня, но никогда им не верил. Мама говорила, что любит, и бросила нас, не справившись со своими переживаниями. Папа говорил, что любит, но ты сам видишь, во что нас с братом превратила его любовь. Знаешь, кто никогда не говорил, что меня любит? Мои собаки. Но я верю им, когда смотрю им в глаза. И когда об этом говоришь мне ты… — он резко выдыхает. — Мне сложно, потому что ты говорил это, но по итогу ушёл, и словно этим действием перечеркнул всё. Я так думал все эти дни, чувствовал себя обманутым, использованным и преданным… Я просто не знал, как тяжело было тебе. Прости, Мин-а. Я ошибался. Я верю тебе. И я тоже люблю тебя, — слёзы снова против воли бегут по щекам, и Чонгук смахивает их рукой. — Я ни с кем не хочу быть, кроме тебя, но и с тобой я быть не могу. Не сейчас. Прости. Мне нужно время. Все решить, все переосмыслить… Я пойму, если ты не станешь меня ждать. Я не единственный человек, который может полюбить тебя, если ты позволишь кому-то ещё увидеть себя настоящего. Ты прекрасный. Ты правда самый лучший. Я счастлив, что ты позволил мне быть с тобой, любить тебя… как я это умею. Прости, что всё так вышло. — Заткнись… — просит Чимин, а лицо снова искажается в гримасе боли. — Прекрати, молю тебя, — хрипло и надломленно, снова рыдая и отрицательно мотая головой. Бьёт ребром кулака Чонгука в грудь, а после сжимает на ней пальцы, комкая ткань его бомбера. — Мне никто, кроме тебя, не нужен. Только ты, чёрт бы тебя побрал. Не смей говорить, что кто-то ещё может меня полюбить. Не может. Не сможет. Так, как ты, больше никто и никогда! — тормошит Чонгука за куртку на груди, а после рывком тянет на себя, вскидывая вторую руку и обнимая того. Прижимает к себе так крепко, будто в последний раз, но Чимин избегает об этом думать вот так. Нет. Всё не должно так закончиться. Чимин будет ждать столько, сколько надо, лишь бы Чонгук остался жив. Его злит, что тот не позволяет помочь ему в этой борьбе, но как это сделать против воли Чонгука, он не знает. Не хочет сделать хуже или испортить то, что задумал Чонгук. Тот ничего не говорит. Продолжает молчать и сейчас, просто позволяя обнимать себя. — Я присмотрю за твоими детьми, не беспокойся, — бормочет Чимин Чонгуку в плечо, но тот всё слышит. — А ты не смей умирать, слышишь? Живи, сука. Делай, что хочешь, но выживи. Даже если после этого ты не захочешь возвращаться ко мне, я приму это, но ты должен справиться. Должен жить, иначе я пойду за тобой, понял? Найду тебя на том свете и снова прикончу! — угрожает Чимин, всхлипывая. Он на полном серьёзе, хоть и звучит сейчас, как капризный ребёнок. Но, кроме Чонгука, Чимина на этом свете уже ничего не держит. Он готов сжечь весь мир дотла, если в нём не будет Чонгука. — Мы обязательно встретимся в следующей жизни, — смеётся Чонгук сквозь слёзы, наконец обхватывая Чимина обеими руками, крепко прижимая к себе. Он этого очень боялся: что у него не хватит сил разомкнуть руки и выпустить Чимина из своих объятий. Не знает, как сделает это теперь, когда вновь ощутил его живое тепло и близость, его запах, который невольно вдыхает глубже, зарываясь носом в светлые волосы. — Я уверен, мы встречались во всех жизнях до и я знаю тебя уже тысячу лет. Давай просто пообещаем друг другу, что в следующий раз не допустим тех же ошибок, ладно? — гладит Чимина по волосам, закрыв глаза, стараясь как можно глубже погрузиться в этот момент и запомнить его, чтобы потом смочь воссоздать во всех деталях, когда станет уже совсем невмоготу. Чонгук уверен, это придаст ему сил — знание, что Чимин его ждёт. И в этой жизни, и в следующей. — Не думай о плохом, ладно? — уже не шутит, хотя не шутил и до этого. — Не надо меня хоронить раньше времени. Я вырос в этой среде, я знаю этих людей — нелюдей? Я знаю, что делаю. Просто доверься мне. Всё закончится. Уже очень скоро. Чонгук с неимоверным усилием заставляет себя отстраниться первым. Ждёт, когда Чимин поднимет на него голову, и целует его сразу в мокрые и солёные губы. Не хочет думать о том, что это их последний поцелуй, но целует Чимина так, словно это действительно он. И Чимин порывисто отвечает на этот поцелуй, обхватывая лицо Чонгука обеими ладонями. Не вгрызается в его губы, как изголодавшийся, но прижимается в ответ достаточно плотно, дышит тяжело, переводя одну руку Чонгуку на шею, потому что не хочет, чтобы этот поцелуй прервался так быстро. Чимину этого мало. Всегда будет. А за всё, что Чонгук только что сказал, Чимин отомстит ему потом, потому что нельзя быть таким засранцем и говорить такие вещи. Но в итоге Чимин разрывает этот поцелуй сам, чтобы ответить Чонгуку, делая это в самые губы: — Обещаю, — говоря о том, что в следующей их жизни Чимин не допустит этих же ошибок. Больше никогда! Снова коротко целует Чонгука, словно ставя невидимую печать на собственных словах. — Хорошо, я верю тебе. И доверяю, — упирается в лоб Чонгука своим, снова обхватив обеими руками его лицо. — Мы будем тебя ждать, — имея в виду себя и троих собак. — Я люблю тебя, — прикрывает глаза и поглаживает Чонгука большими пальцами по щекам, произнося это почти шёпотом. Чонгук не обещает, что вернётся, потому что боится своего слова не сдержать. Но он сделает всё возможное и невозможное, приложив все силы, чтобы к Чимину вернуться, чего бы ему это ни стоило. И если не в этой жизни, то в следующей.