Race for life

У Чонгука дежавю. Поздний вечер, безлюдная парковая аллея, он выгуливает своих собак. Только в этот раз есть два отличия: с ними Чимин и из темноты под свет фонарей выходят не трое людей, а семеро, и среди них — Донхён. Он неестественно улыбается, растягивая механически рот, но его глаза сощуренные, делая выражение его лица похожим на оскал. Чонгук интуитивно собирается и едва ли осознанно задвигает рукой Чимина за себя. Считав моментально настрой Чонгука, собаки, которые бежали чуть впереди, беззаботно обнюхивая газоны и деревья, застывают на месте, как вкопанные, а после чуть присаживаются, замирая в неестественно напряжённой позе, перенося вес на задние лапы, готовые к низкому старту и атаке в любую секунду, как только получат команду. Но они её не получают, потому что люди Донхёна достают холодное оружие, и позволить собакам напасть — означает отправить их на верную смерть. Но Чонгук готов и к такому раскладу. Он знает, что в критический момент пожертвует ими и даже собой, если это даст Чимину шанс спастись. Его он потерять не может — Чонгук переживёт всё, но точно не это, особенно если это случится по его вине. Потому что Донхён здесь из-за него. И это их разговор, их дело. Чимина это не касается. Поэтому Чонгук взглядом и жестом просит Чимина оставаться на месте и не делать резких движений и глупостей. А сам выходит вперёд, останавливаясь в полушаге перед будто окаменевшими собаками, которые не сводят своих немигающих глаз с людей напротив. — Какой чудесный вечер, не правда ли? — первым нарушает эту звенящую тишину Донхён. Оглядывается, словно его интересует красота окружающего мира, этого клочка почти нетронутой природы посреди каменных джунглей мегаполиса. — Лучшее время, чтобы прогуляться. Не составите нам компанию? — снова имитирует улыбку, играя роль самóй доброжелательности. — Мы ведь не чужие друг другу люди. — Говори, что тебе нужно, и мы пойдём гулять каждый своей дорогой, — отвечает Чонгук холодно. Держит руки свободно опущенными вдоль тела. Но одного движения его мизинца будет достаточно, чтобы собаки сорвались с места. Если повезёт, они выведут сразу троих из строя. Останутся ещё трое, которых Чонгук возьмёт на себя. Донхён не в счёт: его пивной живот сгодится разве только на то, чтобы долбить его, как боксёрскую грушу. На всякий случай Чонгук смотрит через плечо, убеждаясь, что с другой стороны аллеи не появились ещё противники. Донхён явно посчитал, что справится с ним и этими силами. Не первый его просчёт. Улыбка сразу же меркнет на холёном лице Донхёна, а его взгляд тяжелеет, становясь ещё более неприятным. Наконец он показывает своё истинное лицо, которое Чонгук видел всегда за всеми этими масками, которые Донхён филигранно надевает и меняет, вводя людей в заблуждение. Чимин тоже не понял, с каким дьяволом заключил договор, потому что Донхён кажется обманчиво безобидным. Но это не так. — Это было бы возможно, если бы ты не перешёл мне дорогу, Чонгук-а, — проговаривает он. — Я знаю, что это ты сделал. Умно. Свести меня с нужными людьми, чтобы я сумел выкупить крупный заказ твоего отца, а потом безвозвратно испортить весь товар, поставив меня в очень некрасивое положение перед заказчиками. Уверен, ты уже знаешь, что похоронил мою репутацию. Но неужели ты думал, что я не похороню тебя после этого? — Я предпочитаю кремацию, — отвечает Чонгук, и его голос звучит ровно. Он вырос не в тех условиях, не в той среде и не в той семье, чтобы его можно было запугать словами. Или демонстрацией холодного оружия. Донхён не первый и не последний, кто хочет приставить ему нож к горлу. Второй раз получать нож в живот Чонгуку не хотелось бы, но он к такому исходу готов. Да, ему страшно, но за годы работы с собаками Чонгук научился полностью контролировать свой страх, фиксируя его, но не акцентируя на этой эмоции своё внимание. После выброса адреналина сердце бешено стучит, но постепенно успокаивается, когда Чонгук осознанно дышит, тормозя свой пульс. Собак с их нюхом не обманешь, но вот перед людьми лицо держать и сохранять внешнее хладнокровие получается легко. И это вынуждает Донхёна давить сильнее. — Ты, — рычит он, быстро теряя терпение, которым никогда и не отличался, — твой возомнивший себя властителем этого мира отец и твой придурочный, на всю башку отбитый братец — вы мне уже столько крови попортили. Ты хоть представляешь, на какие деньги меня кинул, щенок?! — он угрожающе приближается, но Чонгук не двигается с места. До тех пор, пока люди Донхёна не попытаются его окружить, он не станет ничего предпринимать. Делает короткий жест рукой, и собаки синхронно ложатся вниз, но в той же сгруппированной, подобранной для рывка позе. У Дэса капает слюна из уголка рта, потому что челюсти спазмически сжаты и он не отвлекается даже на то, чтобы сглатывать. У Фейт чуть трясутся от мышечного и нервного напряжения задние лапы. А Плейг уже показывает первые признаки агрессии: холка вздыблена, уши ушли назад, брыли подёргиваются в желании оскалиться. Чонгуку не надо видеть это всё, чтобы считывать настрой собак — они взведены, как и он сам, и если допустит малейшую ошибку, это приведёт к катастрофе. — Моя смерть ничего не исправит, — замечает Чонгук. — Для тебя уже всё кончено, Донхён. То, что ты сейчас делаешь, похоже на жалкий жест отчаяния, — не говорит, что ему Донхёна жаль, потому что совершенно нет, но не может скрыть презрения в своём взгляде. Из всех людей, которые ведут с отцом его грязные игры, Донхён сразу показался Чонгуку самым мерзким и двуличным: вообще никаких зачатков совести и принципов, Донхён аморфный и склизкий, как слизняк. Даже не хочется марать о него руки. — Ну в таком случае ты должен понимать, что терять мне больше нечего, так что… — Донхён делает жест рукой, отдавая команду своим людям. Чонгук успевает сделать несколько шагов назад, оттягивая до последнего момент, когда придётся задействовать собак, потому что один он не справится. — Чонгук! — слышит он резкий оклик Чимина, знает, что не должен оборачиваться, чтобы не терять противников из виду, но всё равно делает это из-за той интонации, с которой Чимин произнёс его имя: не испуганно и надрывно, будто Чонгука на глазах Чимина уже несколько раз пырнули ножом, а скорее встревоженно, чтобы предупредить его. И Чонгук оборачивается. Видит, как позади Чимина, который остался стоять там же, где Чонгук его попросил быть, появляются одетые во всё чёрное люди с закрытыми масками лицами. Их несколько десятков человек — навскидку в темноте даже не посчитать. Чонгук реагирует мгновенно: — Шотц! — рявкает он на собак, указывая им на Чимина, и те тут же бегут к нему и окружают, вставая уже в боевую стойку, предупредительно рыча и низко опустив головы: их позы и поведение говорят о том, что если кто-то посмеет приблизиться, ему не сдобровать. Чонгук же смотрит на Донхёна. Уже ждёт нападения, но его не следует. Донхён вместо того, чтобы быстро порешить его, отступает. И первые несколько секунд Чонгук не понимает, в чём дело. Почему ничего не происходит?.. — Твою мать, — выругивается под нос Донхён и круто разворачивается на месте, но ему некуда бежать: с другой стороны аллеи выходят ещё несколько десятков людей. И у некоторых из них есть огнестрельное оружие, которое они уже прицелили, готовые в любой момент произвести выстрелы, и они будут не предупредительными в воздух. И в этот момент до Чонгука доходит, что это не люди Донхёна окружили их. Он судорожно всматривается в их глаза поверх масок, пытаясь узнать хоть одного человека, чтобы понимать, это люди отца или нет, и выдыхает шумно, когда видит самого отца: тот выходит вперёд, и своего лица не скрывает ни за какой маской. Он идёт навстречу Донхёну, который так и застыл на месте, понимая, что сбежать не получится: они окружены. И любое неосторожное движение с его стороны приведёт к тому, что его пристрелят, как бешеную собаку, и на этом всё закончится. — Донхён-а, — глухо роняет отец и цокает коротко языком, демонстрируя своё разочарование, — мой старый, но всё ещё такой опрометчиво наивный друг. Неужели ты думал, что сможешь провернуть подобное за моей спиной? Раз ты на такое осмелился, тебе в самом деле терять нечего. Твоя жалкая жизнь и так ничего не стоит. — Вы! — Донхёна всего трясёт, и он тычет пальцем то в Джисона, то в Чонгука. — Чёртова семейка! Гореть вам всем в Аду! — О, я рассчитывал на то, что ты отправишься туда первым и подогреешь нам водичку, по старой дружбе и памяти, — хмыкает Джисон, и Чимин сразу понимает, в кого у Чонгука настолько специфическое чувство юмора. Близнецы похожи на своего отца: те же чёрные, как провалы в бездну, глаза, такой же выдающийся нос, но куда более жёсткая линия челюсти. Чимин ни разу не видел Джисона так близко, только очень смутно вдалеке на спонсорских трибунах. За все годы карьеры Чимина им ни разу не довелось встретиться лично, потому что Джисон всегда уходил раньше, чем начиналось чествование победителя и фуршет по случаю завершения ещё одного этапа гонок. Для большинства Чон Джисон остаётся тёмной лошадкой, которая не любит светить своим лицом на публике, но определённо имеет огромное влияние за кулисами спортивных гонок. И не только там. Когда ты владеешь такими деньгами и связями, ты по факту владеешь этим миром. Чонгук, видя, что у отца всё под контролем, но избегая лишний раз двигаться, чтобы никого не провоцировать на более решительные действия, оборачивается через плечо, слыша всё более громкое рычание собак, вызванное тем, что люди отца стараются обойти их. Кому-то из них точно довелось четыре года назад видеть собак в действии. Чонхён сказал, что никто не справился с тем, чтобы разжать этим собакам челюсти силой, используя палки и подручные средства. Команду отмены «фраи» собаки игнорировали, потому что она была произнесена не Чонгуком, и хоть они с братом похожи, как две капли, собак не обманешь. И в итоге люди отца просто стояли и ждали, когда приедет ветеринар. Фейт и Плейг всё-таки за это время успели устать, и их удалось оттащить, а вот Дэс сомкнул свои челюсти намертво. И не разжимал, даже когда уже начало действовать снотворное. Но Чонгук не хочет отменять свою команду. Если начнётся заварушка или перестрелка, потому что никто не может знать, есть ли у Донхёна или его людей с собой стволы, Чонгук хочет, чтобы собаки защищали Чимина до последнего. И поэтому он бездействует, краем глаза следя за тем, чтобы никто из собак не сорвался раньше времени. Но этих пяти-шести метров, которые люди отца выдерживают, вынужденно огибая Чимина по газонам, избегая прямого зрительного контакта, хватает, чтобы собаки не сочли это прямой угрозой. И Чонгук, убедившись, что всё в порядке, сосредотачивается снова полностью на Донхёне и отце. Донхён не пытается ответить — для него шутки уже давно кончились. Понимая, что находится в безвыходной ситуации, он делает лишь то, что может: хочет использовать Чонгука, как свой единственный и последний козырь. Он орёт своим людям, чтобы те Чонгука схватили, и они действительно пытаются это сделать. Но совершенно бестолково, неслаженно, потому что они скорее бандиты, чем профессиональные солдаты, которые понимают, как им группироваться и действовать согласованно. Отец не ждёт, когда Чонгука схватят, чтобы использовать его жизнь и физическую целостность для шантажа, и стреляет первым — он привык пользоваться охотничьей винтовкой, и именно она у него в руках. Он мог бы сразу всадить Донхёну пулю в голову, но вместо этого целится в ногу и не промахивается. От его крика и резкого падения на землю его люди совсем теряются, не зная, то ли им продолжать атаковать Чонгука, ловко уходящего от сближения и не позволяющего себя окружить, или бросаться на помощь своему боссу. — Вниз! Оружие на землю! Легли, живо! — рявкает отец, пользуясь этим замешательством и паникой. И поразительно, но совершенно чужие люди его слушаются — никто из них, похоже, умирать не хочет. Так себе Донхён выбрал команду — он совершенно не разбирается в людях. Зато Джисон да. Переглядываясь между собой, игнорируя вопли Донхёна собраться и переубивать «этих мразей», его люди капитулируют и делают, как им было велено Джисоном — всё-таки своя жизнь им дороже, чем Донхёна и тех денег, которые он им платил, но вряд ли уже заплатит, потому что стараниями Чонгука он банкрот. — Сволочи! — Донхён сыплет проклятиями и ругательствами, не пытаясь подняться и держась за простреленную ногу. Джисон подходит к нему спокойно и медленно, вновь опустив ружье вдоль ноги, оставив своим людям разбираться с шестью бесполезными бандитами, которых быстро ощупывают на предмет скрытого оружия, а потом приставляют им стволы к затылкам, чтобы лежали тихо и не рыпались. Все прекрасно понимают, что Джисону ничего не стоит их пристрелить и избавиться от тел и улик так, что никто и никогда не узнает, что с ними случилось и кто в этом виноват. А если какая информация и просочится, то нужные люди Джисона в полиции быстро уладят все проблемы, как это было все эти годы. Все они повязаны. И на деньгах, и на крови. — Знаешь главное правило глубоководного дайвинга, Донхён-а? — спрашивает Джисон, остановившись рядом с ним и холодно смотря на корчащегося у его ног Донхёна. — Когда опускаешься на самую глубину, уповая на то, что бессмертный, имей для страховки на поверхности напарника, которому доверишь свою жизнь. Ты просчитался, думая, что выживешь, играя в одиночку. Не стоило кусать руку, которая тебя кормила. — Да пошёл ты! — Донхён пытается в него плюнуть, но Джисон уже вскидывает ствол ружья и стреляет ему в лицо в упор. Чонгук успевает отвернуться и даже закрывает глаза, чтобы не видеть того, во что превратилась человеческая голова после выстрела со столь близкого расстояния. Зато отец смотрит на всё это совершенно безэмоционально и отдаёт винтовку своему человеку, когда тот уважительно приближается, чтобы забрать уже ненужное оружие. — Как ты? — спрашивает Джисон, посмотрев на Чонгука. Оглядывает его внимательным взглядом, словно чтобы убедиться окончательно, что тот в порядке. Чонгук чувствует отвратительный стальной привкус во рту от сильного запаха крови, который не перебил даже запах пороха, и невольно морщится. Нет, он никогда к этому не привыкнет. И не хочет привыкать. — Обязательно было это делать? — спрашивает Чонгук сипло, стараясь справиться с тошнотой. — Заражённому бешенством животному уже не помочь. Самое гуманное, что мы можем для него сделать, — это безболезненно окончить его мучения, — философски изрекает отец, и Чонгук морщится снова. Для отца все люди — тупые животные, которых можно легко пристрелить в любой момент. Джисон смотрит Чонгуку через плечо, на Чимина, останавливает на нём свой тяжёлый и неподвижный взгляд. Ничего не спрашивает, потому что ему и так прекрасно всё известно. Его люди следили не только за Донхёном круглосуточно, готовясь предупредить его атаку, но и за Чонгуком. Надо было остаться в лесу. Надо было вообще сразу уехать. Но Донхён бы всё равно преследовал Чонгука до последнего — это был бы уже вопрос принципов и чести, если такие понятия вообще к Донхёну употребимы. Он бы не оставил это всё так, когда задеты его эго и гордость; когда попрана его репутация; когда всё, над чем он работал годами, уничтожено — Чонгук знает. Отец это тоже знает. И хладнокровно избавился от угрозы. Пока Донхён был опасен лишь его бизнесу, его это не трогало. Но угрожать семье Джисона всё равно, что бросить ему вызов лично, а это не прощается. — Не знаю, ругать мне тебя или хвалить, — наконец произносит отец и даже хмыкает, уже не оборачиваясь, когда слышит, как тело Донхёна за ноги оттаскивают прочь, на расстеленный на асфальте полиэтилен, чтобы его тщательно упаковать и увезти. Люди отца уже успели сбегать к машинам и притащить канистры с растворителями и лампы, чтобы всё тут прибрать, не оставив и капли крови или другого биологического материала. Что будет с людьми Донхёна, сказать сложно: или отец их перевербует, или сочтёт совершенно бесполезными, и те отправятся следом за своим нанимателем. Джисон не оставляет свидетелей в живых — этот риск не оправдан, он никому по жизни не доверяет. — Провернуть такое за моей спиной, пока я был отвлечён из-за Чони… Это вызывает восхищение и невольное уважение, сын. И Чонгук морщится в третий раз, потому что это совершенно не те заслуги, за которые он бы хотел, чтобы его похвалили. — Мне понятно, зачем ты подставил Донхёна, — продолжает отец, — но не понятно, хотел ли ты при этом подставить меня? Чонгук смотрит на него мрачно исподлобья. Они с отцом одного роста, и он словно смотрит на своё искажённое возрастом отражение, если бы был на восемнадцать лет старше. Чонгук может до этого возраста и не дожить, если даст сейчас неверный ответ. — Я устал от нашей жизни, — отвечает он честно, не собираясь врать, даже если ложь эта во благо и могла бы спасти ему жизнь, не снискав на него гнева отца. Но когда Чонгук принял решение пойти против него, он знал, чем это для него закончится. — Я больше не хочу это продолжать. Это всё… деньги, заговоры, подкупы, смерти, смерти, смерти… Для меня это слишком большая плата. Я больше не могу расплачиваться кровью — за эти годы, отец, вы с братом высосали её всю из меня до последней капли, — в конце его голос дрожит, но не от слёз, а от ярости, которая тут же поднимается изнутри, и Чонгук сжимает кулаки, стараясь справиться с этим приступом. — Я решил всё закончить. И я рад, что у меня получилось. Джисон выслушивает его молча и спокойно, никак не меняясь в лице. А потом снова хмыкает и, положив руку на плечо сына, треплет по нему то ли ободряюще, то ли одобрительно. — Я рад, что ты вырос и наконец взял на себя ответственность за свою жизнь, — произносит он. — Я уже много раз говорил и брату, и тебе, что это всё — для вас. Если вы хотите всё разрушить или отдать кому-то другому, это ваше право. Уверен, когда ты тщательно спланировал эту подставу с машинами, ты знал, как обернуть в итоге ситуацию в свою пользу, так что дерзай. Только про брата не забудь. Чонгук не может справиться с оторопью, граничащей с шоком. Определённо, он рассчитывал на совершенно другую реакцию. Ему как-то дико даже допустить мысль, что Хосок и Чонхён были правы, когда твердили ему, что отец его любит. Что сыновья для него дороже, чем все деньги этого мира. Чонгук им не верил — слишком много дерьма ему пришлось пережить, и никого, кроме отца, не обвинишь. Но его решение говорит об обратном. — Есть кое-что ещё, что я хочу сделать перед своим уходом, — произносит Джисон, который спокойно воспринимает то, что Чонгук не прыгает от радости и не бросается ему со словами благодарности на шею. Он снова смотрит на Чимина и, обойдя Чонгука, идёт к нему, игнорируя вновь появившееся рычание собак, которым всё равно, отец Чонгука перед ними или кто-то ещё: у них есть команда, и они её выполняют. — Фраи. Лежать, — тут же произносит Чонгук, и собаки опускаются на землю. Успокаиваются почти сразу, потому что с Джисоном, конечно же, знакомы и не воспринимают его как угрозу. Фейт, которая провела с ним больше всего времени, даже слабо виляет хвостом, показывая, что узнала его. Но Джисона собаки не волнуют. Его волнует Чимин, перед которым он останавливается в метре. Изучает его вблизи, чуть склонив голову, с совершенно нечитаемым взглядом и выражением лица. У Чимина же спирает дыхание. Но не от страха, что его могут внезапно сейчас убить или хотя бы попытаются это сделать. Скорее его в целом захлёстывают все те эмоции, которые водоворотом крутятся с момента, как перед ними появился Донхён. А теперь тот мёртв. И в моменте, когда Джисон спустил курок, Чимин не отворачивался, как Чонгук. Он всё видел. И крупно вздрогнул, застыв на месте, так и глядя широко распахнутыми, стеклянными глазами туда, где от головы Донхёна осталось сплошное, едва разборчивое кровавое месиво. Чимин уверен: эта картинка надолго засядет в его голове, как и многое, что произошло в целом за последнее время. Его всё ещё тошнит, и он чудом не заблевал здесь всё, сдержав рвотный позыв, когда тело наконец вышло из оцепенения. А в носу так и стоит запах крови, слишком резкий и характерный. Чимин не может вычленить какую-то одну эмоцию, видя перед собой отца Чонгука. Вот так близко. Того, кто хладнокровно и безжалостно сломал его, даже глазом не моргнув. И Чимин мог бы злиться бесконечно, но это не принесёт ему облегчения. Он это знает. Потому что всё, что было, уже давно в прошлом. От которого Чимин наконец отказался и больше не хочет туда даже заглядывать. Оно ему не нужно. Он не хочет жить тем, чего больше нет и не будет. Сейчас у него есть то, ради чего хочется и стоит жить, — их будущее с Чонгуком. Такое, каким они захотят его сделать. Лучшее, что могло бы быть у Чимина, даже не случись той аварии. Как бы это ни звучало. Чимин смотрит на Джисона не моргая, выдерживая его взгляд. Ещё недавно он был уверен, что сгорит от злости и ненависти, вперемешку с ядовитой жаждой мести, увидь он наконец своего палача, стоя прямо перед ним — только руку протяни, и можно сомкнуть пальцы на чужой шее. Но на деле Чимин испытывает лишь отвращение. С этим чувством он уже ничего поделать не может. И на самом деле ему всё равно, что бы Джисон ни собирался ему сказать. Этот человек больше не имеет для Чимина ни значения, ни влияния на его жизнь, каким бы устрашающим и могущественным он ни был. — Мы не знакомы лично, — начинает Джисон, сложив руки за спиной, продолжая держать вышколенную осанку, — но я наслышан о тебе, Пак Чимин, — произносит он его имя с чуть иной интонацией, не угрожающей, но и не безэмоциональной, как вся его речь до этого, включая разговор с сыном. — Как и ты знаешь меня и что я сделал. С тобой не по твоей вине, — умолкает на несколько секунд, не потому, что слышит, как Чонгук тихо подходит сзади и останавливается в шаге. Чонгук не хочет оставлять Чимина вот так лицом к лицу с отцом без своей поддержки, даже если отец ничего плохого делать не собирается. Как и говорить. Но Чонгук знает всю предысторию и понимает, что это не самый лёгкий и приятный для Чимина разговор. Но он в него не вмешивается, позволяя отцу сказать то, что тот хочет. — В мире, где крутятся большие деньги, человеческая жизнь ничего не стоит. Ты был для меня лишь именем, которое должно было навсегда исчезнуть из мира гонок, чтобы твоё место занял другой человек, а твой спонсор потерял свои деньги, авторитет и власть. В этом не было ничего личного. Но теперь я понимаю, что это было очень личное. — И Джисон смотрит на Чонгука, который взгляда не отводит, после чего вновь встречается глазами с Чимином и говорит уже ему: — Я сожалею о том, что произошло, — это не звучит как стандартная фраза, и впервые на лице Джисона мелькает почти человечное выражение. Он выглядит не виноватым, но огорчённым. — И спасибо за то, что ты не оставил в беде Чонхёна. Если ты думаешь вернуться в спорт, я решу вопрос с твоей реабилитацией, и если ты планируешь снова стать лучшим среди лучших, то я хочу, чтобы ты выступал под моим спонсорством. Но Чимину не дают возможности ответить. — Отец… — Чонгук не выдерживает, делая полшага вперёд, обращая на себя внимание Джисона. — Хватит. Ты сам сказал, что отдаёшь всё мне и брату. Я не хочу иметь ничего общего с гонками, легальными или нет. Ты помнишь, с чего мы начинали? С простого автосервиса. Давай зарабатывать деньги не на чьих-то жизнях, ломая чужие судьбы. Почему мы не можем жить так, как раньше? — выдыхает почти с отчаянием. — Не лишай меня последнего удовольствия в моей жизни, — отвечает Джисон, но с какой-то печальной улыбкой. — Не будь так жесток, Гукки. Оставь мне хотя бы мои гонки. — А ты оставь в покое Чимина, — едва не рычит Чонгук и встаёт между ними, загораживая Чимина собой, прямо как десятками минут ранее, когда собирался стать его живым щитом. — Он уже достаточно от нас всех натерпелся. И даже если он захочет вернуться и надрать тебе зад в твоих гонках, пусть будет так, но держись от него подальше, ясно? — Это исключено, — Джисон не может скрыть несколько неуместного веселья и даже начинает улыбаться, видя, как у Чонгука на лице ходят желваки — того и гляди отцу врежет и даже не постесняется это сделать при его вооружённых до зубов людях. — Пак Чимин-ши ведь встречается с моим сыном. Мы теперь одна семья. И я рассчитываю на то, что вы оба будете бывать у меня в гостях почаще. — Это исключено, — неосознанно повторяет ту же фразу Чонгук, каменея и охреневая от такого поворота событий, и Джисон хохочет, запрокинув голову назад. Всё ещё посмеиваясь, хлопает Чонгука по каменному плечу, стреляет в него насмешлио глазами и выдыхает: — Я шучу, — и, уже уходя, оборачивается и добавляет: — Но, вообще-то, нет. В эту субботу, в двенадцать. Чони выписывают, он побудет дома под моим присмотром. Приезжайте, — последнее он говорит уже Чимину, смотря прямо на него, потому что Чонгук, очевидно, скорее умрёт, чем согласится. У Чимина на Чонгука больше влияния, и если Чимин умный мальчик, то он сделает всё, как надо. И Джисон уходит в сопровождении своей личной охраны — остальные всё убирают и зачищают, действуя оперативно и слаженно, видно, что уже на автоматизме. Чонгук провожает отца напряжённым взглядом и вздрагивает от неожиданности, когда чувствует холодное прикосновение к своей руке. В первую секунду думает, что это кто-то из собак ослушался команды и ткнулся в него носом, но когда смотрит вниз, видит руку Чимина. И тут же сам крепко сжимает его ледяные пальцы в своей горячей ладони, поворачиваясь к нему наконец лицом. Чимин не знает, что сказать в этот момент, какие слова подобрать. В голове каша, внутри будто смерч пронёсся, и все ощущения и эмоции никак не улягутся, не затихнут. Его всё ещё мелко потряхивает, чего он, кажется, сам даже не ощущает. От страха и наконец полного осознания того, чем всё могло бы кончиться, не вмешайся Джисон. Чёртов Дьявол, но… Чимин и подумать не мог, что сможет быть ему рад. Ведь Чонгук мог пострадать. О чём-то ещё более ужасном страшно даже мысль допустить. Чонгук просил Чимина не вмешиваться, но Чимин знает, что не смог бы выполнить эту просьбу. Он бы не стал просто стоять в стороне и наблюдать за тем, как Чонгук жертвует собой… ради него. Нет. Не бывать этому! Чимин бы себе этого никогда не простил. И если так, то они бы погибли сегодня вместе. Но всё обошлось… Если так можно сказать. А потому Чимин дёргает с силой Чонгука за руку на себя и обхватывает его за плечи, обнимая. Тяжело и неспокойно дышит, пытаясь держать свои эмоции, которые постепенно охватывают его целиком. Ему хочется вжать Чонгука в себя как можно сильнее, словно бы убеждая себя, что тот живой; что всё хорошо, Чонгук не пострадал. И поругает Чимин его за такую самоотверженность потом, объяснив, что жизнь Чимина без Чонгука ничего не стоит. И если в ней не будет Чонгука, то она Чимину не нужна. Он не выдержит этого. Чимин вплетает пальцы одной руки Чонгуку в волосы, а второй ощутимо, почти болезненно сжимает плечо. Не выпускает из объятий. Ему нужно ещё немного, чтобы надышаться чужим запахом и немного успокоиться. По правде, Чимин уже хочет побыстрее убраться отсюда. И не только из этого парка, а из этого чёртового, порочного города на хрен. Уехать с Чонгуком как можно дальше и попытаться всё забыть. Начать жить иначе, как им обоим того хочется. Но он по-прежнему не может сдвинуться с места, как и отпустить Чонгука. Дальше будет хуже, Чимин это знает. Такие вещи сложно стереть из памяти — они будут преследовать ещё долго, перерождаясь в очередные панические атаки, подрывая психику. И у Чимина уйдёт немало времени, чтобы все эти красочные картинки в голове перестали вызывать тошноту и головокружение, превратившись в безэмоциональный и бесцветный отрезок воспоминаний. — Тш-ш, — шепчет Чонгук, также крепко сжимая Чимина в ответ, пытаясь сам успокоить себя тем, что тот в его руках, цел, невредим, по крайней мере физически, и что всё обошлось… если можно так считать. Чонгуку не жаль Донхёна, но ему жаль, что Чимин оказался свидетелем этого всего. — Прости, — выдыхает, утыкаясь носом в светлую макушку, опаляя кожу головы горячим дыханием. Он хотел Чимина уберечь, но не смог, и ему правда жаль. Он знал, что Донхён захочет поквитаться с ним лично, когда до него дойдёт, кто его подставил, но он так долго не предпринимал никаких действий, что Чонгук успел расслабиться. Зря. Ему не стоило оставаться с Чимином, надо было держаться от него подальше, как он изначально и собирался. Но не смог. — Я рядом, всё хорошо… — Он чувствует, как Чимин сильнее дрожит в его руках, и обхватывает его плотнее. Снял бы с себя куртку, если бы Чимин не вцепился в неё намертво. Собаки, чувствуя их эмоции, сами нервничают и места себе не находят, хотя продолжают лежать, как Чонгук им приказал, и только поскуливают и ноют. И Чонгук был бы рад дать Чимину ещё немного времени, чтобы в себя прийти, но им лучше отсюда убраться: и меньше триггерить будет от воспоминаний, и меньше шанс столкнуться с кем-то ещё. Выстрелов было два, так что сюда вполне может заявиться в ближайшее время и полиция, чтобы проверить сообщения, которые наверняка уже пришли от неравнодушных граждан. — Пойдём, — Чонгук мягко убирает одну руку Чимина, чтобы крепко её взять в свою, и другой приобнимает его за талию, направляя в нужную сторону. Срежут через газоны. — Рядом, — командует он собакам, и те тут же вскакивают, готовые следовать за ними шаг в шаг. Фейт жмётся снова своим пушистым боком к ноге Чимина. Когда ей было велено Чимина защищать, она буквально в него вжималась, закрывая его собой, перемещаясь следом за угрозой, чтобы всегда быть между ней и Чимином. Чонгук уже очень давно не занимался с собаками защитно-караульной службой, он даже не был уверен, что те помнят, что нужно делать. И был сам приятно удивлён тем, что собаки ничего не забыли. Даже Дэс, с которым после того случая четыре года назад Чонгуку пришлось поработать отдельно, чтобы быть уверенным на сто процентов в том, что он больше не придушит никого без его команды. Чимин идёт, тяжело перебирая ногами, потому что едва их чувствует. Ощущение, что они попросту свинцом налитые. Как и голова, которая начинает стремительно тяжелеть. Чёрт. Как бы в обморок не грохнуться от перенапряжения и пережитого стресса. Но руки Чонгука спасают, а собаки рядом немного перенимают на себя внимание Чимина, не давая ему увязнуть в этом состоянии. Он сам рефлекторно сжимает пальцы Чонгука, сосредотачиваясь на их тепле и мягкости. Неосознанно гладит их, перебирает, будто пересчитывает каждый. Чимин всё-таки пару раз спотыкается то ли о свои ноги, то ли о траву, когда Чонгук ведёт его через газон и деревья на следующую аллею. Они проходят по ней наискосок, а потом срезают опять через зелёные насаждения. И как раз выходят на улицу, которая ведёт обратно к дому Чимина. — Как насчёт того, чтобы какое-то время пожить у меня? — спрашивает Чонгук. Он уже руку Чимина отпустил, но по-прежнему обнимает его за плечи. — Уедем куда-нибудь на время, пока всё не уляжется. Ему не хочется оставаться на одном месте. Это вызывает какую-то внутреннюю тревогу, хоть оснований для неё и нет, потому что Донхён уже мертв, а о его людях позаботится отец. Раз Джисон сказал, что Донхён действовал в одиночку, значит, сообщников у него нет, и их можно не опасаться. Но Чонгуку всё равно будет спокойнее, если он увезёт Чимина подальше отсюда. С работой своей разберётся как-нибудь, в конце концов, он давно уже не брал отпуск. И кажется, что сейчас самое время. Чимин выглядит заторможенным. Он молчал всю дорогу, пялясь себе под ноги. Но на вопрос он отвечает почти без заминки: — Давай уедем навсегда? — предлагает, подняв на Чонгука голову. — Меня в этом чёртовом городе ничего не держит. Давай начнём всё сначала? Где-нибудь ещё? Они тормозят у входа на территорию жилого комплекса Чимина. Он согласен на всё. Жить у Чонгука. Уехать. Лишь бы не оставаться здесь, где каждый грёбаный кирпич будет напоминать о том, что они пережили, через что прошли. Конечно, от мыслей не убежишь, и это не лучший способ справляться с проблемами, потому что, сколько ни беги, они тебя всё равно догонят. Но Чимину нужна эта фора, необходимо немного времени, чтобы прийти в себя и иметь силы на то, чтобы справиться со всем, что его обязательно накроет позже. — Я продам эту квартиру и те раритетные тачки. Мне это всё не нужно… — Хорошо, — Чонгук внимательно на Чимина смотрит, давая свой ответ без раздумий и колебаний, потому что он сам в первый раз предложил Чимину сбежать с ним на край света, но тот тогда отказался. Чонгук ещё тогда прикинул возможные варианты, и они с Чимином их обсудят, но чуть позже. — Давай уедем, — соглашается он, — но сначала нужно здесь всё закончить. Придётся потерпеть ещё чуть-чуть, — словно извиняясь, гладит Чимина по бледной щеке. — Ладно? — не ждёт ответа, открывает для Чимина калитку на территорию электронным ключом, который достал из его кармана, помня, куда тот его положил, когда они вышли на прогулку. Лучше бы остались сидеть дома. Хотя… встреча с Донхёном была неизбежна. И хорошо, что всё уже закончилось. Осталось это только переварить и двигаться дальше. Чимин ничего и не отвечает, потому что ничего, кроме согласия, он Чонгуку не даст. Он не капризный ребёнок, который будет топать ногой и настаивать на своём, потому что вот ему так хочется, ему тут вообще-то плохо. Не ему одному… Чимин понимает, что Чонгук всё ещё так стойко держится только потому, что жил в этом дерьме слишком долго, видел побольше Чимина, но это не значит, что это никак на нём не сказывается, не ломает его изнутри. И если Чонгук до сих пор не превратился в того, кем стал его брат; не привык ко всему этому, не потерял себя настоящего — это о многом говорит. А Чимин больше не один, поэтому он хочет и будет той поддержкой для Чонгука, в которой нуждался всю жизнь и сам. Чимин проходит на территорию, но далеко от Чонгука не отходит. Снова льнёт к нему под бок, когда они проходят холл и поднимаются в квартиру. Дома Чонгук, оставив собак сидеть в прихожей и ждать, потому что ему сейчас не до них, идёт сразу к бару — и Чимину, и ему надо выпить, чтобы хоть немного разгрузить нервную систему. Покурят, помолчат, потом поговорят. Им надо обсудить их дальнейшие планы и сколько времени займёт закончить все свои дела здесь, прежде чем они смогут уехать. Чонгуку нужно уладить все вопросы со своей семьёй, чтобы ничем им больше не быть обязанным; уволиться по-человечески с работы, не подставляя своих ребят; выбрать на своё место человека, кто будет хотя бы временно выполнять его обязанности, потому что Чонгук не может бросить своих клиентов — они не виноваты ни в чём. С собаками тоже придётся что-то решать. Понятно, что они поедут с ними, но для этого нужно обновить их ветпаспорта, получить все необходимые справки и документы, узнать о карантине, если они с Чимином решат свалить в другую страну. Не говоря уже о том, чтобы избавиться от всего движимого имущества — это тоже займёт время. Чонгук думает, что предложит Чимину сделать Хосока их ответственным лицом, подписав с ним доверенность, и тот сам займётся продажей автомобилей и квартиры Чимина, если тот хочет её продать. Свою квартиру в центре Чонгук оставит, сдаст её, чтобы иметь пассивный доход, пока не найдёт работу на новом месте. Конечно, тех денег, которые они получат с продаж авто, им хватит на безбедное существование ближайшие годы, а то и десяток лет, но эти деньги всё равно рано или поздно закончатся, и к тому времени хорошо бы иметь стабильный заработок. У Чонгука нет никаких сомнений насчёт того, что он сможет устроиться в хорошую компанию с его профессиональными навыками и бэкграундом. Может быть, даже подумает о том, чтобы самому открыть автомастерскую, начав свой собственный бизнес, если получится собрать хорошую команду. Но пока все мысли и переживания Чонгука о Чимине. Он приносит ему стакан с виски в гостиную — Чимин как раз добрёл до дивана. Свой ставит на кофейный столик, составит Чимину компанию чуть позже, когда помоет собакам лапы. — Я быстро, — он целует его в макушку, прежде чем уйти. Всех трёх собак заводит сразу в ванную и моет им лапы по очереди. Первой, получив команду «гуляй», вылетает Фейт и сразу же бежит к Чимину. Виляет ему хвостом, трогательно прижав уши, подходит и кладёт голову ему на колени, прося себя погладить. Сама подставляет свой чёрный нос, толкаясь Чимину под свободную руку, когда тот немного тормозит и не реагирует так же быстро, как и всегда, на её наглый подкат — это пока Чонгук не видит. Едва Чимин успевает сосредоточиться на том, чтобы как следует Фейт почухать за ушами, где ей нравится, с другой стороны к нему же прибегает Дэс, бестолково вывалив язык, и даже не ждёт разрешения или команды — сразу бесцеремонно запрыгивает к Чимину на диван и лезет ему в лицо со своими мокрыми поцелуями, будто они сто лет не виделись и он соскучился до смерти. — Эй! — строго одёргивает его Чонгук, который выходит из ванной следом за Плейгом и видит всё это безобразие. Дэс моментально ложится, скрываясь от него за спинкой дивана, но с него не спрыгивает, а прячет голову у Чимина за спиной, пытаясь зарыться под него, лишь бы от Чонгука не прилетело. И Чонгук в другой раз точно бы схватил Дэса за шкирку и спустил не только с дивана на пол, но и с небес на землю, но он слышит, как Чимин тихо смеётся, потому что ему щекотно и действия Дэса его забавляют, и только вздыхает. Плейг, раз уж все Чимина окружили, решает тоже к ним присоединиться и кладёт, как и Фейт, ему голову на свободное бедро. — Чу́дно, — закатывает глаза Чонгук и забирает свой стакан со столика, делая глоток после. — Мне, видимо, место осталось только на придверном коврике, — сарказмирует, но на самом деле ничего не имеет против, чтобы дать собакам чуть больше свободы, если Чимин в их обществе чувствует себя комфортнее и чуточку лучше. Они правда отвлекают его, возвращая в текущий момент, выдёргивая из вязких мыслей и воспоминаний. Чимин снова сипло смеётся. Собаки действительно обладают какой-то волшебной способностью замещать негативные эмоции другими, хорошими, приятными. Но Чимину нужен и Чонгук тоже, чтобы почувствовать себя поистине спокойно. Дома. И плевать, где он, когда рядом есть Чонгук. Теперь он его дом. Он и эти три очаровательные шерстяные морды. Большего Чимину не нужно. И рядом с ними он чувствует, что может справиться со всем. Не легко и просто. Но может. Чимин делает ещё глоток виски, более внушительный, почти допивая всё до конца, и ставит стакан на столик. Двигается к одному подлокотнику, сдвигая тем самым Дэса в сторону. Фэйт, которая держала голову на бедре Чимина, вопросительно её поднимает, глядя на него. Могла бы, наверное, уже бы скорчила обиженную морду, но Чимин указывает рукой себе между ног, чтобы та села туда. Чимин никого не прогоняет. Они все друг в друге нуждаются. Он, конечно, в них больше, чем собаки в нём, но всё же. А потом он хлопает ладонью по освободившемуся рядом с ним месту на диване, приглашая и Чонгука сесть рядом. На самом деле диван большой, и места им всем хватит, даже если все три собаки на него взберуться. Но те буквально облепили Чимина, не оставив места Чонгуку, а Чимин не хочет, чтобы тот садился на другой край дивана. — В тесноте да не в обиде, — говорит со слабой улыбкой Чимин, глядя на Чонгука. Хмыкнув, Чонгук садится на освободившееся место и сразу обнимает Чимина рукой за плечи, притягивая ближе к своему боку. Ждёт, когда тот устроится удобнее, и целует его в висок. — Я никому не дам тебя в обиду, обещаю, — бормочет, целуя уже Чимина в щёку, но к губам его не тянется, только трётся носом о его скулу после и делает ещё один глоток виски, взболтав перед этим лёд в стакане. — Холод или тепло? — спрашивает, словно решил с Чимином в сквиз поиграть, но в действительности выстраивает их план путешествия. Чонгуку в принципе всё равно: он к любому климату адаптируется без проблем, выберут они Таиланд или Канаду. Чимин не сразу соображает, о чём Чонгук спрашивает, подвиснув на вопросе. Поворачивает к нему лицо и смотрит прямо в глаза, будто ищет в них ответ или подсказку. Но потом всё равно отвечает, скорее интуитивно, чем осознанно: — Тепло. Чимин слишком долго испытывал этот внутренний холод, который не глушили ни гонки, ни слава, ни награды, ни тем более алкоголь и одноразовые, редкие половые связи. Чимин сам коротко целует Чонгука в подбородок, будто ворует этот поцелуй. А после опускает лицо и кладёт голову Чонгуку на плечо. Он почти взобрался на Чонгука, подобрав под себя обе ноги, а одну закинув на бёдра Чонгуку. И только сейчас и в этой ситуации Чимин позволяет себе почувствовать себя не взрослым и самодостаточным мужиком, который способен справиться со многими трудностями, пережив лютый пиздец, а маленьким ребёнком, нуждающимся в элементарном человеческом тепле и чьей-то защите. — Я тоже не позволю никому тебе навредить, — внезапно произносит Чимин, чуть хрипло. — Чего бы мне это ни стоило, — дотягивается рукой до пальцев Чонгука на своём плече и слабо сжимает их, поглаживая костяшки. Он не собирается с Чонгуком спорить и меряться письками, кто кого будет или должен защищать и как. Для Чимина это та тема, которая не оспаривается. Он был глуп, чтобы понять это раньше, но теперь… Раз уж они вместе, то значит, вместе. Во всём. Бок о бок, плечом к плечу. Чонгук только улыбается, находя это милым, хоть он знает, что Чимин вовсе не шутит. Трётся щекой о его мягкие волосы и отвечает: — Договорились. Кенгуру или мустанги? — осталось только определиться с частью света, раз уж они договорились, что поедут в тепло. — Пицца или паэлья? — тихо посмеивается, потому что видит, что до Чимина начинает доходить, почему Чонгук вдруг начал интересоваться его вкусами так внезапно, будто в детство впал, когда они в младшей школе любили всякие анкеты и опросники друг другу давать заполнять. — М-м-м… — задумавшись, тянет Чимин. Чёрт, вопрос с подвохом, потому что, услышав о мустангах, Чимин думает совсем не о лошадях, а о машинах, конечно же. Это уже на подкорке — не выжечь, — и с этой слабостью к машинам ничего не поделаешь. — Пицца и мустанги. Я не против сменить колёса на копыта, — уже даже смеётся Чимин. — Ранчо или вилла? Придётся выбрать, мустанги в Италии только на колёсах встречаются, — смеётся Чонгук в ответ и допивает свой виски. Наклоняется, чтобы поставить стакан на столик, и уже ничто ему не мешает обнять Чимина обеими руками. Он сам перетягивает его к себе на колени, перехватив второе бедро Чимина и подтянув того на себя, и когда Чимин устраивается, свесив ноги, Чонгук крепко обхватывает его поперёк обеими руками. Кладёт голову на спинку дивана и рассматривает Чимина снизу вверх из-под полуопущенных ресниц. — Я вот не могу выбрать между виноградниками и плантациями конопли, — снова смеётся Чонгук, уже немного пьяный, но не от алкоголя, а от близости Чимина. Он чувствует, что они оба понемногу расслабляются. Собаки тоже успокаиваются: Дэс вообще улёгся спать с ними на диване, а Фейт и Плейг легли у них в ногах, так трогательно прижавшись друг к другу, и Плейг положил Фейт голову на спину — они так с самого его детства вместе всегда спали, когда Фейт посчитала, что Плейг её щенок, которого ей надо воспитать, и в то же время она спускала ему многое, чего бы от других терпеть не стала. Чонгук ставит на Плейга свои босые ноги и зарывается в его густую рыжевато-коричневую шерсть. Делает и ему приятно, массируя его, и сам кайфует. Чимин смеётся вместе с ним. О таком он не думал, но если выбирать, то… — Виноградники, — говорит он. — Мы же не будем выстраивать свою нарко-империю и превращаться в настоящих мафиози. Мне, конечно, нравится фильм «Крёстный отец», но я бы лучше давил виноград с тобой босой, как Адриано Челентано в «Укрощении строптивого». Сексуально, как по мне, — спокойно и буднично заявляет, без тени намёка на какой-либо интим. Чимин об этом сейчас даже не думает, как, уверен, и Чонгук тоже. Они отвлекают себя мыслями об их будущем, рисуя себе безоблачные картинки, потому что пока что это всё, что им остаётся. И Чимину это сейчас нужно. Чтобы не возвращаться в реальность, которая ждёт их за порогом этой квартиры. — Тогда с меня поездка на кровати по Виа дель Корсо, — хохочет Чонгук уже в голос, запрокинув голову назад, и не может остановиться, только представив, как Чимина в самом деле с ветерком прокатит на кровати, протащив её на машине среди бела дня на глазах изумлённых граждан. — Слушай, давай посмотрим этот фильм? Я очень давно его смотрел, — сразу предлагает им Чонгук отвлечение и развлечение на ближайшие пару часов, потому что, очевидно, никто из них не уснёт, даже после стакана виски или вовсе бутылки. Как только они окажутся в темноте, в тишине, наедине с самими собой, все эти тяжёлые и тревожные мысли, которые они гонят от себя пока, тут же вернутся. Жадно накинутся, как голодные стервятники, и исклюют им все мозги. Если повезёт, Чонгук и Чимин тупо отрубятся от усталости под утро. Но проверять Чонгуку не хочется. Лучше не спать. И лечь тогда, когда уже не будет сил думать. — Давай, — без колебаний соглашается Чимин, продолжая посмеиваться вместе с Чонгуком. Но отклеиться друг от друга им всё равно приходится, потому что Чимину надо найти пульт от плазмы. Он неохотно сползает с Чонгука, встав на ноги. Те от виски стали ещё более непослушными. Но, благо, долго искать этот чёртов пульт не приходится: он спокойно себе лежит на полке прямо возле телевизора. Чимин бы туда пополз на четвереньках, ей-Богу. Но он делает над собой усилие, прошагав на своих двоих. Подхватывает пульт и возвращается обратно. Делает последние махинации с диваном, выдвигая дополнительную часть и делая из дивана практически кровать, чтобы они все впятером на нём уместились, а Чонгук с Чимином могли вытянуть ноги, а не жаться вот так. Забирается на диван, подползая к Чонгуку. Хлопает по сиденью, подзывая Фейт и Плейга. И когда те довольные запрыгивают, Фейт на радостях успевает лизнуть Чимина в лицо. Он смеётся, а после включает смарт-тв, даёт системе голосовую команду, озвучив название фильма. И когда тот воспроизводится, Чимин отбрасывает пульт на диван рядом и забирается Чонгуку под бок, уложив голову ему на грудь. Рука Чонгука тут же ложится ему на плечи, обнимая. И эти несколько часов становятся для них и правда спасением. Как и тепло объятий.

***

Суббота. Полдвенадцатого. Чонгук паркуется на площади перед роскошным особняком, похожим на современный дворец с сохранением традиционного корейского стиля, и, конечно же, в соседнем здании находится императорская «конюшня», где каждое стойло занято «лошадками», стоящими баснословных сумм. Выставив подножку на байке, Чонгук подаёт Чимину руку, придерживая его, когда тот, перекинув ногу, первым слезает с мотоцикла. Они не стали приезжать на машине, словно интуитивно оба предположили вариант, когда придётся срываться с места и спасаться бегством, так что лучше иметь под рукой проворного и стремительного двухколёсного жеребца, чем здорового Мустанга, который в закрывающиеся ворота точно не проскочит. Чонгук, повесив свой и Чимина шлемы на руль, в самом деле невольно оборачивается на автоматические ворота при въезде на территорию, которые за ними закрывают. Словно отрезают для них единственный путь к отступлению. И нога Чонгука бы порог этого проклятого дома не переступила, если бы не тупая необходимость забрать документы, которые отец им подготовил: через свои связи сделал им визы и загранпаспорта. В противном случае им с Чимином пришлось бы ещё несколько месяцев ждать, пока рассмотрят их заявку; пока согласуют со всеми ведомствами и структурами; пока выдадут визу, и то не факт: временную бы дали, а вот постоянную точно нет, учитывая, что они в Италию едут не по учёбе и не по работе. Пришлось продать-таки душу Дьяволу. Дьявол встречает их лично, а не послав за ними дворецкого. Джисон выходит на крыльцо и улыбается приветливо, пока Чонгук и Чимин без радости на лицах и особого предвкушения от столь долгожданной встречи поднимаются по парадной лестнице. — Будто подъём на эшафот, — не может сдержаться от ироничного комментария отец и протягивает Чонгуку руку, хоть и знает, что тот этого не хочет. Но Джисон его не спрашивает: сам хватает и притягивает к себе, чтобы обнять и похлопать по спине. С Чимином Джисон себе подобного уже не позволяет, ограничиваясь лишь ответным наклоном головы в качестве вежливого приветствия, и жестом предлагает им первыми войти в дом. У Чимина при виде Джисона все воспоминания вихрем проносятся в голове, а картинка того хладнокровно выстрела диссонирует с приветливой и такой яркой улыбкой, с которой тот их встречает. Будто кадры из фильма ужасов. Чимину кажется, что их с Чонгуком и правда будто заманивают в ловушку. И Джисон своим поведением отнюдь не внушает доверия, которого априори нет и никогда не будет. Чимин быстрее действительно пустит себе пулю в лоб, чем впустит этого человека в свою жизнь, даже в качестве отца Чонгука. Чимин входит в дом, но не пытается его рассмотреть — ему совершенно наплевать. Хотя стоило бы оглядеться, чтобы заприметить места, куда бежать первым делом, если придётся. И хоть это с какой-то стороны глупо, но Чимин всё же надеется, что они разберутся со всем быстро и свалят отсюда мирно, а убивать и закатывать их в полиэтилен, как это было с Донхёном, никто не будет. Даже у Дьявола должно быть сердце — Чимин на это надеется, — и Джисон не собирается собственноручно убивать своего сына, из разряда «я тебя породил, я тебя и убью». Чонгук не хотел заходить через парадный, но отец вышел их встречать, и не осталось вариантов. Он внутренне заранее напрягается, готовясь увидеть то, от чего у него точно будет за завтраком несварение, но когда заходит, с удивлением видит, что в холле чучел больше нет. — Нашествие моли, что ли? — не понимает Чонгук, куда подевались все эти трупы, которые так отцу и брату нравятся. — Да нет, проверка приходила, — отмахивается Джисон, заходя последним и закрывая двери. — Пришлось всё в охотничий дом перевезти. Где-то по дороге потеряли хвост нильского крокодила, теперь все ищут, кто-то шутит, что суп уже сварен и съеден. Отец пошутил, рассчитывая хотя бы на мимолётную улыбку, но Чонгук только вздыхает. Ну хоть так, и Чимин не увидит этого таксидермического «зоопарка», по которому ночью идти реально жутко: Чонгуку одного раза хватило, чтобы он с тех пор начал пользоваться исключительно входом для прислуги со стороны гаража. Чимин от Чонгука не отходит. Не потому, что ему страшно. Скорее он держит руку на пульсе. Но и так, конечно же, гораздо спокойнее, потому что Чимину здесь некомфортно, и это мягко сказано. Он не понимает, о чём Чонгук и его отец говорят, но догадывается, вспоминая, что Чонгук рассказывал, что его брат и отец заядлые любители охоты и в доме множество их общих трофеев. Коих Чимин, к слову, не наблюдает. Но они бы его не напугали, даже не удивили, после всего-то пережитого и увиденного. Чучела животных Чимину бы показались самым безобидным. Хоть Чимин и не скроет, что Донхён не тот человек, о смерти которого хочется сожалеть. А вот ни в чём не повинные животные, убитые удовольствия ради… Нет. Должны разверзнуться врата Ада, чтобы Чимин поменял своё отношение к отцу Чонгука; увидел в нём человечность, от которой уже ничего не осталось; проявил эмпатию. Увы, но нет. Чимин таких людей, как Джисон, никогда не поймёт, даже если тот начнёт ему рассказывать, что он старался и делал всё это ради своих сыновей и их благополучия и безбедного будущего. Чимин рано лишился родителей, но может с уверенностью сказать, что никакие деньги и власть не заменят ребёнку тепла, любви и внимания его родителя. И чтобы быть счастливым, не обязательно быть богатым. Джисон приглашает их в обеденный зал, где уже всё накрыто, прислуга даже украсила стол живыми цветами, и среди них — тигровые лилии, которые Чонгук так любит, что даже набил изображение цветка на своей руке. При виде лилий у Чонгука возникают смешанные чувства: с одной стороны, отец вроде старается загладить свою вину, но с другой, его это совершенно не меняет, как и не отменяет тех вещей, которые он делал и продолжает делать. — Чего как не родные? Чувствуйте себя как дома, — говорит Джисон, и Чимин ощущает, как чужая ладонь мимолётно прикасается к его спине между лопаток, чуть подталкивая вперёд, потому что Чимин невольно остановился вслед за Чонгуком в дверях — тот взял его за руку в холле и не отпускает, держа крепко. И Чимин сжимает пальцы Чонгука в этот момент крепче, весь покрываясь холодными и мерзкими мурашками. Если бы это было возможно, у него, вероятно, на затылке волосы бы и правда встали дыбом от этих неприятных ощущений. Внутри всё стянуто и без того тугим узлом от напряжения, а сейчас оно доводит едва не до болезненных спазмов, сжимаясь всё туже. Чимин знал, что это будет тяжело, но лучше Джисону больше к нему не прикасаться. Чимин не уверен, что выдержит это и не сорвётся. А портить ничего не хочется. Ему ещё предстоить встретиться со своим — буквально! — кошмаром лицом к лицу снова. Чимин не вспоминал тот сон с тех пор ни разу, намертво заперев его в своём сознании, иначе сошёл бы с ума и укатил бы с Чонгуком не в солнечную Италию, а прямиком в дурку. — Мы просто приехали забрать документы, — пытается избежать всего этого неловкого застолья Чонгук, но отец невозмутим и непримирим: — Вы уедете на неопределённый срок, и мы нескоро сможем увидеться. Я и так соскучился по тебе, как и твой брат. Уж будь добр уделить нам пару часов своего бесценного времени, Гук-а, мы на дольше тебя и твоего прекрасного спутника не задержим. Чонгук бросает быстрый взгляд на Чимина. Не хочет здесь оставаться больше из-за него. Чонгук бы как-нибудь этот семейный завтрак стерпел — ему не привыкать. Но он понимает, что уйти не получится: отец не отдаст ему их документы, даже если Чонгук встанет в позу. Чонгук глядит на Чимина виновато, ничего не говоря, но и так уже понятно, что они заложники обстоятельств, и раз уж сами сюда приехали, придётся играть по правилам хозяина дома. Чонгук не отпускает руки Чимина даже тогда, когда они садятся за стол. Кладёт его руку на своё бедро и гладит, играясь с его пальцами, пытаясь то ли себя отвлечь и успокоить, то ли Чимина. Отец садится во главе стола, позади него роскошный камин, выложенный изразцами, и Чимин видит стоящие на нём позолоченные фоторамки: с маленькими близнецами; отдельно уже со взрослыми Чонгуком и Чонхёном, которых на снимках отличить невозможно, кто из них где; и несколько совместных фото братьев с отцом. Чимин знает, что мама Чонгука никогда и не была с ними: для неё это была нежелательная беременность, после которой у неё началась ожидаемая депрессия, и она была безумно рада, что суд лишил её родительских прав и передал опеку Джисону. Которому самому на тот момент было всего девятнадцать лет, но он своих детей не бросил. Он сделал для них всё, и Чонгук об этом помнит. Несмотря на не самое радостное и безоблачное детство и нехватку материнской любви, которую лишь частично компенсировала бабушка, Чонгук благодарен отцу за всё, что было, потому что знает: тот сделал лучшее, что мог. И когда Джисону случайно посчастливилось встретиться с человеком, который вёл нелегальный бизнес, он принял его предложение не раздумывая — на тот момент это казалось тем самым выигрышным лотерейным билетом, который изменит наконец их жизнь. Так оно и случилось. Но знали ли они, к чему их это в итоге приведёт? Чонгук чувствует огорчение. Очень много сожалений. И других тяжелых, неприятных эмоций, когда думает о том судьбоносном выборе дальнейшего пути. Им казалось, это дорога в Рай, но на самом деле они все эти годы уверенно спускались в Ад. Чонгук бросает быстрый взгляд на отца, который переговаривает с шеф-поваром, какие блюда подавать первыми. Джисон спрашивает у Чимина и Чонгука, чего бы им хотелось, но получает ожидаемый ответ, что на его усмотрение — им всё равно. Они сомневаются, что у них кусок в горло полезет. Чонгук не знает, как Чимина, а его слегка подташнивает. Но их состояние с Чимином одно на двоих. Чимин нервно подёргивает ногой под столом, стараясь не выказывать это состояние слишком открыто. Он понимает, что надо это перетерпеть. Считай, это последний рывок перед тем, как они оставят своё прошлое и всё, что с ним связано, позади. Это не такая большая жертва. Чимин выдержит, потому что рядом Чонгук. И он ответно сжимает чужие пальцы под столом, вывернув ладонь на бедре Чонгука, чтобы после переплести их пальцы, пока они ещё могут это делать и нет необходимости браться за приборы и изображать изумление от поглощаемой еды. И отказаться от неё тоже не получится, но Чимин уверен, что его вывернет наизнанку сразу же, как они покинут территорию этой преисподни. — Где Чони? — не выдерживает Чонгук, нарушив напряжённое молчание за столом, когда шеф-повар уходит. — Скоро спустится, у него по расписанию был массаж, — отвечает Джисон, взглянув на свои наручные часы ручной работы. — А, вот и он, — сидя лицом к дверям, он первым видит за порогом Чонхёна. Тот заходит в зал, опираясь на один костыль, в сопровождении своей медсестры-сиделки, которая на всякий случай страхует его с другой стороны, хотя Чонхён вполне уверенно держится на своих двоих, с одной рукой, зафиксированной в бондаже через плечо, чтобы меньше беспокоить сломанную ключицу. — Какие люди, — улыбается он, увидев брата и Чимина. — Чем ты его шантажировал, пап, что он согласился сюда прийти? — посмеивается, представляя, как Чонгука всего корёжило и колбасило. Это почти так и было. — Он сказал, что соскучился по тебе и хочет с тобой увидеться, — отвечает отец, а Чонгук молчит. Он может это отрицать, но отец и брат знают его слишком хорошо. Чонгук правда скучал. И единственное, из-за чего ему действительно грустно уезжать, — это Чонхён. Он внимательно смотрит на него, анализируя то, как тот двигается; пытаясь понять, появились ли какие-то осложнения после аварии и операций. У Чонхёна кусками выбрита голова, где накладывали швы, и лицо было посечено осколками — ещё не все раны до конца затянулись, так что Чонхён лишний раз старается не скалиться, чтобы их не тревожить. Он кивком благодарит сиделку, которая помогает ему сесть, подвинув для него стул, а после забирает костыль, чтобы унести его с собой. Сиделка откланивается в пояс, в первую очередь, Джисону, почтительно спиной вперёд выходя из зала, и закрывает после за собой двойные двери. Чонгук и Чонхён сидят друг напротив друга и неотрывно смотрят в глаза. Между ними идёт немой диалог, в который никто не вмешивается. И Чонхён, даже не зная ничего, потому что отец ничего ему не сказал, чтобы не расстраивать заранее, спокойно спрашивает: — Валишь? Чонгук невольно вздрагивает, но взгляда на отводит. Это его наказание — видеть боль и разочарование в глазах измученного брата. И раз уж Чонгук решился на этот шаг, больше ради Чимина, значит, должен заплатить эту цену за их счастье. — Без меня, — глухо роняет Чонхён, и это даже не вопрос. — Ты можешь прилететь в гости, — произносит Чонгук тихо. Они с Чимином не обсуждали этот вопрос, но если Чимин будет категорически против пускать брата в их новый дом и их новую жизнь, Чонгук встретится с ним на нейтральной территории, без Чимина. Чонхён горько, криво усмехается. — Теперь я гость в твоей жизни. Понятно, — он берёт единственной работающей рукой стакан с водой и пьёт: из-за кучи таблеток и прочих препаратов ему нельзя употреблять ни алкоголь, ни даже кофе, который тот любит. Но Чонхён меньше всего страдает по любимым еде и напиткам — у него другие боли и заботы. — Не драматизируй, — хмурится Чонгук. — Мы и так давно уже пошли каждый своим путём. — Это ты пошёл своим путём, бросив нас с отцом, — резко произносит Чонхён. — Если ты не заметил, то мы всё там же, где ты нас оставил. — Так, давайте поедим, а потом поворкуете, голубки, — вмешивается отец, пока близнецы опять не сцепились. Джисон звонит в колокольчик, чтобы расторопные официанты, четверо, по одному на каждого, сидящего за столом, принесли горячие блюда из смежного помещения, где они терпеливо ожидали команды, которая наконец прозвучала. Но Чонгук и Чонхён продолжают неотрывно смотреть друг на друга, уже не говоря ничего, пока рядом посторонние люди. Оба напряжённые и мрачные, словно зеркалят эмоции друг друга. Чонгук не чувствует физической боли брата, видя все его увечья, но он всё равно пропускает эту боль через себя, и в который раз ловит себя на одной и той же мысли, которая была и остаётся с ним всегда: лучше бы на месте Чонхёна был он. Лучше бы Чонгука всего переломало. Ему это было бы пережить и вынести легче, чем когда это случилось с братом, а Чонгук бросает его в таком состоянии, уезжая вовсе в другую страну. Его руки сжимаются в кулаки под столом до побелевших костяшек пальцев. Он ещё справляется со своими эмоциями, но уже с трудом. Чимин это чувствует, а после и видит, бросив короткий взгляд на бёдра Чонгука, вернув ранее обе руки на стол, чтобы это не выглядело так, будто он там ствол прячет и готов в любой момент прострелить Джисону живот. Но он снова опускает одну руку вниз, чтобы накрыть крепко сжатый кулак Чонгука своей ладонью. Вряд ли это поможет, учитывая, что они оба сейчас, как оголённые нервы, но ничего другого Чимин в моменте сделать не может, кроме как просто дать Чонгуку понять, что он рядом. Чимин монотонно гладит большим пальцем костяшки Чонгука, не глядя на него, но глядя на Чонхёна. И Чимин бы многое хотел сказать ему. Но совершенно не касательно себя и того, что пережил из-за него. А за Чонгука. Но Чимин молчит. Это не его дело, да и ситуация сейчас не та. А усугублять её совершенно не хочется. Может, когда-нибудь Чимин всё-таки выскажет всё Чонхёну в лицо, а после и начистит ему физиономию «до блеска». Кто-то ведь должен, в конце-то концов. У Чонгука перед братом нездоровая слабость: он будто, как и отец, готов всё Чонхёну спустить с рук. Чонхён пытается сделать из Чонгука эгоиста и капризного мальчишку, не способного идти на уступки и принимать то, что ему дают, когда по сути является этим самым эгоистом сам. Нет вины Чонгука в том, где их семья оказалась, и в том, что Чонгук не хочет плыть по этой реке крови и дерьма вместе с отцом и братом. Чимин смутно, но помнит всё то, что говорил Чонгуку Чонхён той проклятой ночью. И обиженный ребёнок здесь как раз таки Чонхён. Он сам принял решение так жить. Он мог отказаться точно так же, как и Чонгук. Отец бы его за это не убил. Если он до сих пор не убил Чонгука за предательство. Не убил за то, что Чонгук не такой, как они. Чонхён прикрывается братской любовью, которая определённо есть, Чимин не сомневается и не оспаривает этого факта, но… Любят безвозмездно. Делаешь добрые дела, защищаешь, оберегаешь, берёшь на себя вину — это твой выбор, твоё решение, и никто, кроме тебя, не несёт за это ответственность. В этой жизни никто никому ничего не должен. Чимин знает, что при всём этом дерьме Чонгук по-прежнему любит своего брата. Просто любит, невзирая ни на что, а Чонхён продолжает эгоистично давить на самое больное. И если с Джисоном уже всё понятно и вряд ли что-нибудь изменится, то вот с Чонхёном ещё не всё потеряно, если тот перестанет винить в своих обидах всех вокруг. Чонгук реагирует на прикосновение Чимина с задержкой в несколько секунд. Отводит первым взгляд и смотрит вниз, на руку Чимина поверх своей. С усилием заставляет себя расслабить пальцы, разжав кулаки, и поглаживает Чимина по запястью в ответ, словно и благодаря, и говоря, что всё в порядке. И молча возвращается к завтраку. Джисон долго смотрит на правую руку Чонгука, на правую руку Чонхёна, пока те молча накладывают себе еду в тарелки, явно не собираясь её есть, но хотя бы создавая видимость, что они тут завтракают в тесном семейном кругу. — Как два малолетних уголовника, — недовольно произносит отец, который до сих пор категорически не одобряет набитые у близнецов рукава, потому что он из того поколения людей, для которых татуировки — это для заключённых и преступников, что-то такое, что в приличном обществе демонстрировать по меньшей мере стыдно, не говоря уже о том, чтобы гордо выставлять на всеобщее обозрение. Уже столько лет прошло, а Джисон продолжает каждый раз цепляться взглядом за эти татуировки и выражать своё отцовское неодобрение. Будто хоть кто-то из близнецов его спросил, когда они решились набить рукава. На самом деле решился на это Чонхён. Потому что первым сделать рукав захотел Чонгук. Он сам нарисовал этот эскиз, долго его дорабатывал, включая новые детали и убирая старые, которые не ложились в общую канву. Он так долго корпел над этим, наверное, минимум полгода, и в итоге просто положил все свои эскизы в дальний ящик, потому что понял, что у него кишка тонка перенести эти рисунки на свою кожу, ещё и зная, как отец к этому относится. Ему тогда было всего семнадцать, и это был выпускной класс. Они с Чонхёном уже договорились, что Чонгук, как самый умный, будет сдавать экзамены за них обоих: сначала за себя, потом за брата. Чонгуку это было не сложно, и они так делали всегда. Сначала его это раздражало, а потом он к этому привык, проучившись в школе десять классов. Они пользовались тем, что похожи с Чонхёном, как две капли воды, так что если их переодеть, даже отец с ходу может их не отличить. Им обоим это нравилось, поэтому они всегда носили одинаковые причёски, а потом одновременно пробили уши, вставив парные серёжки. И тут за несколько недель до выпускных экзаменов Чонхён пришёл поздно домой, зашёл к Чонгуку в комнату, разделся и показал ему контур будущего рукава, который уже набил, чтобы заполнить его краской во второй этап — слишком большая поверхность, могли бы возникнуть проблемы с заживлением. И когда Чонгук руку брата увидел, обклеенную специальной плёнкой, а под ней — очертания будущей татуировки, которую хотел набить сам, он испытал и ужас, и ярость. Они тогда подрались, потому что Чонгук со своими эмоциями не справился. Помирились ожидаемо на утро, и Чонгук, смирившись с неизбежным, уже вечером тоже пошёл бить себе рукав, а Чонхён пошёл с ним в качестве моральной поддержки. Мастер прифигел, когда увидел, что их двое; ещё больше охуел, когда Чонгук сказал, что ему нужен точно такой же рукав, но работу свою сделал на отлично: даже рукава вышли как под копирку. Чонгук, к слову, экзамены за брата тоже сдал на все высшие баллы, пряча от учителей свои татуировки за длинными рукавами, в то время как Чонхён расхаживал вне школы с коротким рукавом и хвастался своим парням, ловя на себе заинтересованные взгляды девчонок. От отца они тоже долго тату скрывали, зная, что получат взбучку. Так оно и случилось, но уже полгода спустя. Джисон долго орал на них, ругался, стращал их, но что уже толку было впустую сотрясать воздух? Ему ничего не оставалось, как смириться. И словно чтобы добить бедного отца окончательно, Чонгук пошёл себе пробивать нижнюю губу, потому что давно хотел кольцо-пирсинг, и Чонхёну, который вот как раз дырявить себе что-то на лице капец как боялся, ничего не оставалось, как тоже пойти к пирсинг-мастеру и сделать прокол ровно на том же месте. Ведь у них скоро была сессия, а Чонгуку её сдавать за них обоих, пока Чонхён занят своими девчонками и парнями. И Чонгук до сих пор невольно ухмыляется, вспоминая, как Чонхён причитал и страдал долго, называл Чонгука коварной тварью и всё переживал, что у него жидкость во рту будет через лишнюю дырку сочиться — и на кой он вообще на это пошёл, когда проще было серьгу из Чонгука выдернуть? У Чонгука и сейчас на лице появляется маленькая, непроизвольная улыбка, которую Чонхён тут же считывает и с самым невозмутимым видом отцу отвечает: — Сказал нам местный криминальный авторитет. Ты, пап, готовься, нас когда из-за этого блаженного посадят, тебе тоже придётся ваджра себе на груди набить. — Вы меня с ума сведёте, и я в дурке окажусь раньше, чем за решёткой, — бурчит Джисон в чашку, и Чонхён хохочет — немного сипло, но искренне. И Чонгук сам не замечает, как начинает уже открыто улыбаться, слыша смех брата. Это что-то непроизвольное — он это не контролирует. И как бы там ни было, но Чимин внезапно выдыхает. Он не скажет, что расслабляется в этой обстановке. Он себя здесь чувствует лишним, посторонним наблюдателем. Но хотя бы внутренняя тревога немного спадает, когда обстановка перестаёт быть настолько напряжённой и накалённой, что между братьями были практически видны искры. Быть может, если бы Чимин не знал всего; не знал, кем является семья Чонгука, и пришёл сюда впервые, он бы подумал, что они совершенно нормальные. Семья, как и любая другая. Но, увы. Хотелось бы, чтобы это было так, но что имеют, то имеют. Чимин ковыряет вилкой еду в тарелке, так ничего и не взяв в рот. Он бы не смог проглотить и куска. Даже сейчас, когда вроде бы уже нет ощущения, что их живыми отсюда не выпустят и вся эта вежливость только лишь для того, чтобы заманить свою жертву в логово хищника. Прямо-таки сказка «Гензель и Гретель», в роли которых Чимин и Чонгук, а Джисон — злая ведьма-людоедка. В конце завтрака Джисон уходит в свой кабинет за документами. Чонгук подрывается первым, чтобы обойти стол и помочь Чонхёну подняться — подставляет ему своё плечо вместо костыля. — А, да, — Чонхён, поблагодарив брата лишь кивком головы, устремляет взгляд своих чёрных глаз на Чимина, который тоже поднялся со своего места, потому что им уже пора уходить. — Я не сказал тебе спасибо тогда. Спасибо, Чимин-а, — он произносит это ровно, но видно, что это не дежурная для него фраза. — И спасибо, что присматриваешь за этим придурком. — Это ты придурок, — машинально огрызается Чонгук. — Ты ещё кое-что забыл сказать. Чонхён явно не в том состоянии, и на упрямство или привычные дебильные шуточки у него нет сил, так что он, снова посмотрев Чимину в глаза, так же спокойно произносит: — Извини за тот раз. Я бы встал на колени и даже отсосал, но в другой раз, — всё-таки не удерживается, за что получает от Чонгука подзатыльник. — Ауч! — Чонхён тянет руку к голове, чтобы потереть место удара, но сам смеётся, ничуть не обиженный. — Я разве не учил тебя, что лежачего не бьют? — Ты учил меня добивать, — морщится Чонгук. — Пошли, отведу тебя к себе. Подождёшь? — спрашивает уже у Чимина. Оставлять его одного не хочется, но никто тут Чимина не съест, так что Чонгук больше за его психическое состояние переживает. — Пошли с нами, — Чонхён развязно Чимину подмигивает. — Третьим будешь. — Я тебя сейчас сам добью, — Чонгук тащит Чонхёна за собой, так что тот еле успевает переставлять ноги, но лишь смеётся. Успевает, правда, засранец обернуться на Чимина ещё раз и поиграть бровями, что Чонгук проконтролировать не может, потому что свободной рукой открывает для них дверь. А вот Чимину совсем не до шуток. У него начинается тремор и сердечный ритм тут же сбивается. Лишь бы сейчас паническая атака не накрыла, как в тот раз. Чонхён будто намерено вскрыл этот замок, под которым Чимин запер эти воспоминания. С одной стороны, может показаться, что ничего такого. Ну подумаешь, эротический сон с двумя братьями. Человеческий мозг и не на такие подлости горазд. Но с другой, это не было его тайным желанием, вытянутым из глубин подсознания, за что может быть разве что стыдно. Это то, что спроецировало его подсознание из услышанного им от самого Чонхёна, подпитанное наркотой, искусственно вызванным возбуждением и внутренним страхом и ужасом от того, что могло случиться в ту ночь, но так и не случилось. Гремучий коктейль, породивший самый настоящий кошмар. Чонгук и Чонхён уходят, а Чимин вцепляется пальцами в спинку стула, стараясь удержаться на трясущихся ногах и унять бешено колотящееся сердце, от которого пульс Чимина становится едва не критическим. Он часто и быстро дышит. Бегает глазами по комнате, стараясь за что-то зацепиться взглядом. Хватает со стола стакан с водой и с жадностью его опустошает, облившись и намочив ворот футболки, куда вода стекала по подбородку и щекам. Чимин не хочет, чтобы Чонгук снова видел его в таком состоянии. Он не сможет ему объяснить, почему это с ним происходит. Чимин не рассказывал ему о своём сне. Просто даже представить не может, как? А главное, как потом объяснить Чонгуку, что Чимин этого никогда не хотел, даже не думал о таком и тем более не представлял, чтобы его тайные фантазии внезапно воплотились во сне под действием наркотиков. Чонгук, может, и сделал бы вид, что верит Чимину, но это всё равно породило бы зерно сомнения в нём, а возможно, и недоверия… к Чимину. И Чимин мечтает, чтобы его настигла частичная амнезия. Вычеркнуть эти воспоминания на всю жизнь. Но это невозможно, так что придётся как-то с ними жить, справляться и избавляться, как есть. Первым возвращается в обеденный зал Джисон. То, что Чимин остался в нём один, не считая прислуги, которая убирает со стола, занятая своими обязанностями, его нисколько не смущает и вопросов не вызывает. Он спокойно подходит и протягивает Чимину пакет документов, как они и договаривались. Джисон также предоставил им свой частный самолёт, чтобы они смогли перевезти собак в салоне, а не в багажном отделении, поэтому все необходимые документы для рейса там же, в той же папке. — Если понадобится моя помощь, я всегда на связи, — говорит он. Конечно же, Джисон так проникся неравнодушием к Чимину вовсе не из-за него самого или чувства вины, которого у Джисона нет. Он в первую очередь заботится о своём сыне, потому что, кроме близнецов, другие люди его нисколько не волнуют. И Чимин понимает, что ему позволено быть рядом с Чонгуком лишь потому, что Чонгук этого хочет; потому что Чимин тот, кто делает Чонгука счастливым, и Джисону этого достаточно, чтобы Чимина принять. Но если вдруг так сложится жизнь, что Чонгук и Чимин разбегутся, можно не сомневаться в том, что никакой помощи Джисон Чимину уже не окажет — тот для него по-прежнему никто. И сложно по его лицу прочитать и понять, считает ли он, что чувства Чонгука к Чимину — это что-то временное, что нужно только переждать, и потом всё вернётся на круги своя; что Чонгук, как блудный сын, вернётся в отчий дом, и они снова заживут счастливо втроём. Чимин, собравшись и сконцентрировавшись, едва Джисон вошёл в обеденный зал, забирает у него из рук папку с документами. Ничего не говорит, потому что на самом деле не может: уверен, что голос точно дрогнет и сдаст его с потрохами, — только согласно кивает, будто соглашаясь и принимая его предложение. Но Чимин лучше сдохнет в канаве, чем что-либо попросит у Джисона. Ему не нужна помощь, за которую этот Дьявол потом попросит его душу, как плату. Чонгук появляется в дверях. Видит отца напротив Чимина, но Джисон стоит к нему спиной, а вот Чимин лицом, и по нему Чонгук тут же считывает, что ничего плохого или неприятного отец Чимину тет-а-тет не сказал. Чонгук этого опасался: что отец будет Чимину угрожать или скажет что-то вроде «я тебя живьём закопаю, если из-за тебя хоть одна слезинка по щеке моего сына скатится, а если с его головы упадёт хоть один волос по твоей вине…». У Чонгука и отца уже состоялся разговор ещё тогда, в больнице, пока Чонхёна оперировали, а они ждали у дверей реанимации. И Чонгук озвучил отцу именно эту угрозу в отношении Чимина: что если отец захочет как-то ему навредить, Чонгук сожжёт его вместе с его империей и его домом. Лично обольёт все бензином и бросит спичку. Будет стоять и любоваться адским пламенем, за рёвом которого не будет слышно человеческих криков. И после этого сможет спокойно спать — отец может за него не переживать. Конечно, это всё звучало куда более скупо и прозаично: Чонгук просто сказал, что он за Чимина убьёт. Не уточняя кого, как и насколько жестоко. Но отец всё понял по его глазам. И спокойно ответил, что и не собирался вмешиваться. Это жизнь Чонгука, его выбор, и если он выбирает Чимина, у него нет с этим никаких проблем. Он против Чимина изначально ничего не имел. И даже то, что Чимин несколько раз выиграл у Чонхёна, тем самым лишив Джисона прибыли, нисколько его не расстроило. Скорее даже развеселило, потому что он представил, как Чони бесился, и это наверняка выглядело забавно. У Джисона в обороте не те суммы, чтобы он переживал из-за потери каких-то пары миллионов на нелегальных гонках. — Нам пора, — говорит Чонгук, остановившись рядом с отцом. — Хорошо, — соглашается тот, не собираясь их задерживать или удерживать силой. — Знаю, ты этого не сделаешь, но всё равно попрошу хотя бы написать мне, как доберётесь. Я буду переживать. — Напишу, — скованно обещает Чонгук — не столь большая жертва с его стороны, чтобы отцу отправить сообщение «мы на месте, всё в порядке». Тот и так будет в курсе, что они благополучно приземлились, потому что это его самолёт и его экипаж. Чонгук до последнего не хотел просить отца и об этом одолжении, но когда начитался отзывов о том, как животные погибали в грузовом отсеке самолёта из-за неправильной транспортировки и наплевательского отношения авиаперевозчиков, спать по ночам перестал. И Чимин, видя его состояние, согласился с тем, что они полетят на частном самолёте Джисона, а собаки вместе с ними. Им всем так будет спокойнее, даже если снова придётся пойти чуть ли не на сделку с совестью, согласившись получить эту помощь от отца. Словно потом тот обязательно с них за это спросит и потребует этот долг рано или поздно отдать. Чонгук пытался сначала договориться о чартерном рейсе сам напрямую с авиакомпаниями, но все без исключения отказали ему в том, чтобы перевозить трёх крупных собак в салоне самолёта. Как будто это не собаки, а какие-то неуправляемые дикие животные, которые разнесут им весь салон и обоссут то, что от него останется, или вовсе весь экипаж загрызут. Что за дебильные предрассудки? — Берегите себя. И друг друга, — просит Джисон, посмотрев сначала на Чонгука, а потом на Чимина. — Обнимешь отца на прощание? Чонгук, сделав над собой моральное усилие, отца обнимает, когда тот раскрывает ему свои объятия. С Чимином Джисон ограничивается лишь тем, что пару раз проводит рукой по его плечу, чуть погладив, и желает им лёгкой дороги. Он не провожает их до крыльца, чего Чонгук опасался, и в итоге на улицу Чонгук и Чимин выходят вдвоём. На свежем воздухе Чонгук невольно шумно выдыхает. Проводит рукой по волосам, голова гудит от всего, что за последний час произошло, и всё ещё не верится, что отец отпустил их вот так просто. Чонгуку по-прежнему кажется, что где-то должен крыться подвох. Ему сложно поверить в бескорыстность отца, который давил на него последние четыре года тем, что на Чонгуке висят одно убийство и ещё двое калек, так что он не такой белый и пушистый, как ему хочется думать, и лучше ему от стаи не отбиваться, потому что в одиночку он не выживет. И каждый раз, когда Чонгук хотел уйти, отец ему этого не позволял. А тут вдруг вот так просто взял и отпустил. Чонгук невольно оборачивается на закрытые двери. Ему кажется, что Джисон сейчас выйдет вслед за ними с охотничьим ружьём наперевес, скажет «что, думали, можете сбежать?» и расстреляет их в спину раньше, чем они добегут до байка. Для Чонгука каждая ступень вниз по лестнице как будто приближает его к неизбежной развязке и их смерти. Но даже когда он, стараясь не поддаваться страху, доходит, а не добегает до мотоцикла, отец так и не появляется. Чонгук оборачивается на дом в последний раз. Поднимает голову наверх, к мансарде, где раньше была его комната — ему нравилось жить под крышей, и окна как раз выходили на площадь. Сейчас в этой комнате живёт Чонхён. И Чонгук не уверен, но ему кажется, тот стоит за портьерой и смотрит, как он уходит, провожая его лишь взглядом. Они не попрощались словами. Им достаточно было посмотреть друг другу в глаза, когда Чонгук, передав брата его сиделке, молча ушёл. — Поехали, — выдыхает он Чимину и отдаёт ему его шлем, а сам надевает свой. Сердце всё ещё панически колотится в груди, и пока они не окажутся как можно дальше от этого дома, оно не успокоится. Чимин молча садится на байк, убрав перед этим папку с документами в багажник под сиденьем. Надевает шлем и крепко обхватывает Чонгука за живот. Неестественно, словно пытается удержаться от падения, но Чонгук ещё даже не снял байк с подножки. Чимина всё ещё мелко трясёт, но внутри. Он очень надеется, что это не ощущается физически и Чонгук ничего не заметит. Не хочет, чтобы тот нервничал ещё больше. Чимин видит, как тяжело и самому Чонгуку далась эта встреча. Но всё уже почти закончилось. — Я люблю тебя, — проговаривает Чимин, после чего быстро опускает свой визор, вернув руку обратно на талию Чонгука, поверх своей второй. Не знает, услышит его Чонгук сквозь два шлема или нет. Ему просто нужно было это сказать. Он хлопает Чонгука ладонью по груди, говоря о том, что готов ехать. Чонгук гладит Чимина по бедру, услышав его, но ответить ему не может: спазм сдавил горло. Но с места он трогается плавно и спокойно, не так, будто за ними погоня и каждая секунда решающая. Ворота начинают открываться заранее, и к тому моменту, как они подъезжают, они уже распахнуты. Чонгук выезжает с территории, смотрит на удаляющийся дом в боковое зеркало, ждёт до последнего, что отец или его люди будут стрелять им в спину, но никого позади них нет. И только выехав из частного сектора в соседний район, Чонгук понимает, что его наконец отпускает. Его потряхивает незаметно, но ощутимо для него самого, и он тормозит на свободном месте на парковке недалеко от центра. Поднимает визор, чтобы Чимин его лучше слышал, и говорит: — Давай посидим где-нибудь. Надо остановиться. Сесть где-нибудь в кафе или на открытой веранде. Подышать. Осознать, что всё самое страшное уже позади. И из подготовки к отъезду осталось только встретиться с Хосоком — они договорились пересечься с ним к обеду, но могут и пораньше, если тот уже освободился. Чонгук напишет ему, как только они в кафе засядут и руки перестанут так трястись, что Чимин это точно заметит и начнёт волноваться. Чонгук ни разу не дал ему понять, что у него нет совершенно никакой уверенности, что они выберутся из дома отца живыми. Чимин соглашается кивком головы. Ему всё равно где, хоть в парке на поляне. Он помнит, что у них осталась встреча с Хосоком. Но это, по сравнению с этим «семейным» завтраком, будет куда приятнее. Хосок Чимину нравится. Понравился ещё в их первую встречу тогда в клубе. Без него, возможно, их беседа с Чонгуком никуда бы и не привела, а осталась бы тем неловким моментом у бара, когда Чонгук случайно опрокинул на Чимина воду, и после этого они бы разошлись. Чимин даже не успел толком в этом всём водовороте разворачивающихся событий искренне поблагодарить Хосока за то, что тот буквально швырнул своего застенчивого брата ему в руки, вынудив Чимина рефлекторно Чонгука поймать. Чимин был совершенно не против сделать Хосока их доверенным лицом, когда Чонгук это предложил. Обычно Чимину сложно людям доверять, но благодаря Чонгуку Чимин этому учится, а Хосок этого доверия более чем заслуживает. Он знает, что тот их не кинет. И даже не потому, что они с Чонгуком родственники. А просто Хоби такой человек, и ничего тут не сделаешь. Вероятно, Хосок единственный из приближенных к семье Чонгука людей, кого Чимин будет рад видеть всегда и действительно будет ждать его в гости, куда бы в итоге их с Чонгуком жизнь не занесла. Начальной точкой будет Италия, но кто знает, может, они захотят и вовсе исколесить весь мир. Будет видно, когда они окажутся уже в другой стране. В кафе они садятся всё-таки в помещении, чтобы можно было снять куртки и чуть остыть. Чонгук заказывает себе молочный коктейль, даже не уверенный, что станет его пить, и сразу лезет в телефон, чтобы спросить Хосока, сможет ли тот подъехать в центр. В итоге он уже сбрасывает ему их местоположение, и брат обещает быть у них в течение получаса. И эти полчаса Чонгук и Чимин проводят практически в тишине. Пользуясь тем, что это утро выходного дня и в кафе практически никого нет, Чонгук не выпускает руку Чимина, держа её под столом и обняв своими ладонями. Покурить бы, но можно только на веранде, а там ветер и уже собирается дождь — так себе удовольствие было бы там сидеть. Обойдутся пока без допинга. Они друг для друга тоже отличные успокоительное и антистресс-игрушка — два в одном. В какой-то момент Чонгук кладёт подбородок Чимину на плечо и трётся носом о его ухо, целует в тонкую кожу за ним — на них никто не смотрит, они засели в углу, где их не видно даже из-за стойки баристы. Но даже если бы тут была куча народа, Чонгука бы это не остановило. Ему хочется к Чимину прикасаться, он взасос его не целует и в штаны ему не лезет, так что никаких правил поведения в общественном месте не нарушает. — Я люблю тебя, ты знаешь? — бормочет он Чимину на ухо, вдыхая приятный запах от его волос и кожи. Чимин даже роняет смешок. — А если скажу, что не знаю, что будешь делать? — поворачивает слегка голову в сторону Чонгука, чтобы увидеть его лицо. Выгибает вопросительно бровь. Да, Чонгук определённо как его личное лекарство: только от присутствия Чонгука Чимину становится легче и все тревоги отходят на другой план. — Сделаю всё, чтобы ты это узнал, — урчит Чонгук и целует его в щёку, очень целомудренно, под скулой, а не в уголок губ. — И больше не забывал. Без предупреждения дует Чимину в ухо, отомстив за то, что тот такой вредный, чем вызывает у Чимина невольный смех. И тянет его к себе за талию, но за рёбра не щекочет, а только крепко обеими руками обхватывает. Вот теперь хорошо, теперь всё, как надо. Чимин трогательно затихает в его руках. Хосок приезжает через двадцать минут. Чонгук даже успевает выпить половину давно ставшего тёплым коктейля, который всё равно вкусный — быстрые углеводы делают своё дело, снимая часть нервного напряжения. А при виде брата улыбка появляется на лице Чонгука сама собой. Хоби сам им улыбается от уха до уха, начиная активно махать ещё с порога. — О, как я рад вас видеть! — он плюхается за их столик на диван напротив и охотно потрясает руку сначала Чонгуку, а потом и Чимину. — Ну что, живы? Отделались лёгким испугом? — посмеивается. — Дядя звонил. Вот прям минут десять назад. — Что хотел? — напрягается Чонгук. — Чтобы я за вами присмотрел, конечно же, — фыркает Хосок. За чем ещё ему мог звонить Джисон? Ну точно не для того, чтобы поинтересоваться, как у его племянника дела. — Спросил, не думал ли я открыть филиал в Италии и заняться лично его развитием — он согласен спонсировать. Мне кажется, он с ума сходит, что ты уезжаешь, но держит фирменный покерфейс, чтобы не подмочить свою репутацию. — Я бы всё равно рано или поздно уехал, — замечает Чонгук. — У него есть Чони — пусть над ним кудахчет, Чони это нравится. Хосок только хмыкает. Подзывает официантку, чтобы себе тоже взять кофе, и пока ждёт, достаёт из своей сумки-кейса все документы, которые ему подготовил его юрист. — Нотариус подъедет чуть позже, я ему уже позвонил, — говорит Хосок. — Можете пока проверить, что всё верно заполнено. — Я тебе верю, — Чонгук даже не собирается ничего за Хосоком перепроверять. Он отправил ему их паспорта и прочие документы электронно, чтобы юрист мог подготовить всё, что нужно. Осталось только подписи поставить, получить печать и подпись от нотариуса, и всё, можно спокойно улетать — все остальные дела в Корее за них закончит уже Хосок. — Как приятно это звучит, — смеётся Хосок. — Я тоже верю, — говорит Чимин, даже не думая подтягивать к себе папку, чтобы что-то читать. Он сейчас не в том состоянии, чтобы вникать в такие вещи. Чимин действительно Хосоку доверяет, да и если Чимин по факту тупо всё потеряет, не получив и воны, — плевать. Это не то, за что стоит держаться. На деньги от проданных машин и его квартиры в элитной многоэтажке они могут спокойно купить себе дом в Италии, где-нибудь за городом, как раз с виноградником, если припечёт на старости лет сидеть на веранде и попивать вино собственного производства. — Первый покупатель, кстати, уже нашёлся, — посмеивается Хосок. — Мне Чони тоже уже написал, сказал, что, если я продам его тачку не ему, я труп. Я бы цену поднял в два раза за Хеми Куда, — и ржёт. — Жаль вы не увидите его лица, когда я ему её озвучу. Чонгук хмыкает. Неплохо, ему нравится. Бесить Чонхёна — это у них с Хосоком почти семейная, святая традиция. В детстве Хосок, как старший, хёнствовал над ними двумя безжалостно, но потом проникся какой-то особой слабостью к Чонгуку, и в итоге они стали доводить вдвоём Чонхёна. С годами ничего не изменилось. И это приятно вдвойне. — Хочет свою машину обратно — пусть платит. Покроет её ремонт, — заявляет Чонгук. Это он для Чимина обе машины отремонтировал бесплатно, а с брата грех двойную цену не содрать: чем меньше бабла потратит на своих шлюх и наркоту, тем лучше для него. Они обсуждают последние детали касаемо всех остальных машин. Дом на колёсах Хосок хочет забрать себе. Чонгук был рад ему отдать его просто так, но Хоби сказал, что такой подарок не примет, так что они сошлись на рыночной стоимости — это, наверное, половина от той, сколько стоит теперь трейлер после всех модификаций и улучшений, которые Чонгук в него внёс. Если им приспичит с Чимином попутешествовать по Италии или Европе, они купят себе другой трейлер — не везти же этот кораблём или грузовым самолётом. Нотариус приезжает вовремя. Они подписывают прямо в кафе все бумаги, заверяют их, и Хосок, когда они уже выходят все вместе из кафе, предлагает поработать их таксистом в ближайшем будущем и подбросить их до аэропорта, чтобы им не заказывать такси и не доплачивать ещё отдельно за перевозку собак. — Мне несложно, — тут же быстро произносит он, опережая возможные предложения, — и удобно, правда. И я хочу ещё раз с вами увидеться и попрощаться по-человечески, — настаивает он. — И с детишками тоже. Как они там, кстати? — Чимин-и их избаловал, — сразу же сдаёт его Чонгук, бросив на Чимина смешливый взгляд. — Они теперь дрыхнут на диване и выпихивают меня из постели, пока Мин-а спит и не видит. — Ну это нормально, — хохочет Хосок. — Семейная жизнь с детьми — она такая. — Когда уже мне от тебя детей ждать? — вдруг резко меняет тему Чонгук. Хосок тушуется, краснеет, не знает, как оправдаться, что всё ещё никак не обручится и племянников Чонгуку не заделает. — Вы своего усыновить не хотите? — Хосок совершает ответный коварный манёвр, резко переводя стрелки обратно. — Я усыновлю тебя, когда ты впадёшь в старческую деменцию, — ласково отвечает Чонгук, не растерявшись. — У нас всего четыре года разницы! — Не в твою пользу, хён. И все трое начинают смеяться от этой дурашливой перепалки. Когда Хосок, обнявшись с ними на прощание и помахав ещё рукой несколько раз, всё-таки уходит, Чонгук смотрит на стоящего рядом Чимина. Долго и внимательно. После чего протягивает ему руку открытой ладонью и спрашивает: — Ну что, в путь? Чимин охотно кладёт свою руку в ладонь Чонгука и сжимает её крепко. Переплетает их пальцы, мягко ему улыбаясь. Кивает положительно и отвечает: — В новую жизнь. И за всем этим пережитым дерьмом Чимин всё равно с уверенностью может сказать, что он по-настоящему счастливый человек. Его счастье — в этих бездонных глазах напротив, в которых для Чимина кроется целая Вселенная; в этой очаровательной улыбке с ямочкой на щеке; в этой крошечной родинке под нижней губой; в маленьком шраме на левой скуле. Счастье Чимина соткано из всех этих мелочей, которое он имел неосторожность однажды упустить. Но больше этой ошибки он не допустит, пока бьётся его сердце, отданное добровольно в чужие руки.