Исчезнувшие

На дистрикт опустились сумерки, пока они брели вдоль забора под напряжением в сторону дома. Гермиона думала о том, что бабулита будет беспокоиться, потому что ей ни разу не приходилось так поздно возвращаться домой после работы, и прикидывала, стоит ли делиться с ней о том, что с победителем ей удалось установить контакт. Грейнджер поняла очень важную вещь, и ей даже не пришлось себя уговаривать, чтобы прийти к этому выводу. Она хотела бы так задерживаться еще не один раз, именно так проводить время субботними днями, узнавать тонкости работы травника и в паре работать с Северусом. Их сотрудничество оказалось таким гармоничным, словно этого хотела сама Вселенная. Гермиона снова улыбнулась своим мыслям. Ей нравилось даже думать об имени победителя. И вслух, и мысленно — оно звучало так, как нужно. — А ты куда ходишь работать-то? Гермиона часто заморгала и опустила вниз голову. Хеймитч брел радом с ней, бодро переступая ногами по вязкому снегу. Поразительно. Она даже успела забыть о том, что мальчишка все это время шел рядом с ней. — Что? — Там же склады одни, — не стал повторять изначальный вопрос Хеймитч. — Где там работать? — Я не на складах работаю. Хеймитч кивнул, продолжая идти вперед, и ничего не ответил, ожидая продолжения. Его не последовало. Мальчишка даже слегка разозлился, хотя было бы на что. Она ведет себя точно так же, как и он. — Так куда ты ходишь каждую субботу? Грейнджер хмуро глянула вниз. — Не слишком ли ты любопытный, Хеймитч? — снова начала смотреть перед собой Гермиона. — Любопытные носов лишаются обычно, слышал о таком? Парнишка по инерции потер нос и даже для большей уверенности скосил глаза, чтобы проверить наличие носа на лице. Нет, порядок. — Мой на месте. — Это до поры до времени. Будешь много лишнего спрашивать — проснешься однажды без него. Хеймитч насупился и, перехватив три полена покрепче, молча побрел себе дальше. Гермиона ухмыльнулась. Ей нравился этот мальчишка, зла на него она не держала и на его любопытство тоже. Говорить лишнего она, разумеется, не станет ему. Никто, кроме отца и бабулиты, не знал о том, где она работала каждую субботу с июля этого лета. Дистрикт — не то место, где стоит такими новостями делиться. Если люди и догадываются — Бог со всеми ними. Гермиона готова отпираться от подобных обвинений с пылом и жаром. Один лишь намек на согласие со сплетнями — и беды не миновать. Либо она будет под защитой со стороны победителя, либо окажется в страшной опасности. Миротворцам ведь только дай повод. И прохода не дадут, пока не получат желаемое. — У тебя братья или сестры есть? — решила заполнить паузу Гермиона. Хеймитч брел вперед, не поднимая головы, и демонстративно молчал. — А мама с папой? Этот вопрос своенравный мальчуган тоже оставил без ответа. — Да-а, — протянула Гермиона, наслаждаясь своим монологом. — Товарищи так себя не ведут, Хеймитч. Что же ты на вопросы мои не отвечаешь? — Ты же на мои не отвечаешь, — буркнул он в ответ. Гермиона слабо ухмыльнулась. Становилось все холоднее, до дома оставалось совсем немного, но идти в таком молчании не хотелось. Хеймитч — первый человек в ее жизни, с кем ей удалось завязать хотя бы подобие на дружбу. И плевать, что она куплена за три полена. — Хеймитч, — негромко начала Гермиона, — я не могу рассказать тебе. Это опасно, понимаешь? — Для кого? — Для меня, разумеется. Мальчишка фыркнул. — Мне доверять можно. — Это по какой причине, интересно? — прыснула Грейнджер. — Я тебя второй раз в жизни вижу, и то потому что тебе от меня поленья надо! Хеймитч остановился, как вкопанный, и бросил под ноги возможность тепла в доме. Поленья тут же припорошило снегом. Грейнджер застыла в тот же миг и нахмурилась. — Намокнут, подними сейчас же! Он не шелохнулся, продолжая хмуро смотреть в глаза Грейнджер. — Хеймитч! — Возьми слова назад, — потребовал он. Гермиона вспыхнула пуще прежнего и, не понимая, чего Хеймитч добивается, присела и схватила все поленья, тут же начиная обтирать их от снега. Она поверить не могла, что он так поступил. Мальчишка ведь еще! А такой грубый! — Они дороже еды стоят, а ты их вот так бросаешь! Совести у тебя нет! А я, глупая, помочь тебе хотела! — Не нужны мне твои дрова! Резко сорвавшись с места, Хеймитч помчался сквозь разгорающуюся снежную бурю, почти сразу пропав из виду. — Хеймитч! — закричала в густую белую пустошь Грейнджер. — Хеймитч, постой! Гермиона пыталась найти его, но все было безуспешно. Она продрогла вся до костей, поэтому выхода не осталось. Нужно было идти домой. Пурга усилилась, когда Грейнджер переступила порог дома. Бабулита тут же очнулась от тревожного сна. — Внучка! — послышался ее голос из соседней комнаты. — Гермиона, это ты? — Я, бабулита, — ласково произнесла она, потирая замерзшие руки. — Немного задержалась из-за снежной бури. Гермиона сглотнула неприятный ком. Ложь сорвалась с языка слишком быстро и гладко. Она раньше не врала, не перечила людям, не пыталась что-то кому-то доказать и готова была все терпеть, лишь бы не испортить хорошее впечатление о себе. Грейнджер не понимала, что с ней происходило последнее время, но уверена была точно: жить так дальше ей не хотелось. Вспышки гнева, желание доказать свою точку зрения и несогласие на худшее — это все было только начало. Парадокс был в том, что ей нравились последствия своих действий, нравилось говорить то, что она на самом деле думала. Даже маленькой ложью со своей стороны она была довольна. Она создавала вокруг себя тайны, которых у нее раньше не было, но в которых она всегда так нуждалась. Гермиона начинала сама себя бояться. — Ты снова смогла найти дрова, внучка? — на придыхании произнесла бабулита. — Что бы мы без тебя делали? Замерзли бы по-настоящему, наверное, — она вдруг задумалась, потирая сморщенные руки. — Зима нынче жестока. Последний раз такую зиму я застала еще по юности… Грейнджер опустила два полена в печь и добавила щепки с мятой бумагой. Бабулита вдруг замолчала. Гермиона обернулась. Женщина смотрела перед собой с печальной улыбкой, поглаживая сухую морщинистую кожу озябших рук. Гермиона поднялась на ноги и присела на край постели. — О чем ты задумалась, бабулита? Женщина вздохнула, часто заморгав, и взяла внучку за руку, чтобы почувствовать родное тепло. Бабулита не привыкла говорить о прошлом, она редко вспоминала что-то со времен юности, потому что воспоминания приносила и без того сильную боль поношенному годами сердцу. Однако сейчас ей почему-то захотелось поделиться с внучкой этими мыслями. — Мне в тот год исполнилось девятнадцать, — начала внезапно она. — Июль был жарким, солнечным и влажным, а жизнь заиграла новыми красками, потому что мне удалось пережить самое, как мне казалось, страшное: мое имя больше не могли использовать на Жатве. Знала ли я тогда, что самое страшное ждет меня впереди? Конечно, не знала. Бабулита вздохнула и прикрыла глаза, почувствовав в холодном зимнем воздухе запах того самого летнего дня из своих воспоминаний. Инес Андерси была завидной партией среди подростков двенадцатого. Имея французские корни предков, которые жили задолго до становления Панема, она была хороша собой, высока, утончена и стройна. Светлые волосы Инес были шелковистыми и густыми, губы алыми и полными, а глаза яркими, точно изумруды. Поклонники двенадцатого не давали ей проходу после заветной цифры девятнадцать, но она словно не замечала всех этих взглядов. Мать Инес переживала и не понимала, о чем та думала, поскольку деньги им были крайне нужны, брак с достойным человеком из состоятельного квартала дистрикта здорово поднял бы уровень их жизни. Предложений поступало множество, но Инес не отвечала согласием ни на одно из них. Однажды зимой мать Инес заметила, как дочь после полуночи сбегает из дома. Она проследила за ней до холма в дальней части двенадцатого, поднялась на холм и застала страшную картину. Дочь в объятиях мужчины. Не мальчика и не юноши — мужчины. Взревев, точно разъяренный зверь, мать Инес разлучила влюбленных и, схватив дочь за руку с неистовой силой, сказала, чтобы та рта не раскрывала о своей порочной связи. Замуж она выйдет в ближайшее же время, чтобы последствия этой грязи можно было скрыть в рамках брака с успешным человеком. Собственная мать разбила сердце Инес на сотни осколков. Она фактически заперла ее в доме до заветной помолвки по договоренности и ключи носила только с собой. Инес мучилась от разлуки с любимым, чувствуя боль в груди на физическом уровне. Возлюбленным Инес был мастер по дереву, который создавал мебель по заказам миротворцев в их штаб-квартиры. Итан был сыном шахтера и шлюхи, без корней, без связей, без фамилии, без положения в обществе, но с огромным сердцем и истинным уважением к жизни, которое не смог утратить, несмотря на страшные невзгоды. Итан попал в жизнь Инес совершенно случайно, а поспособствовала их встрече мать Инес, сделав заказ стола на кухню. Отсутствие денег никогда не останавливало мать ее будущей возлюбленной. Глупая женщина предпочитала жить с шиком, но постоянно в долг. Мастер по дереву обратил свой взор к светлому ангелу почти сразу, как вошел в дом. Он не ожидал, что девушка прямого взгляда от него не отведет, а наоборот покорит его своей зеленью. Итан влюбился впервые в своей жизни. Влюбился моментально. Искренно, безумно и глубоко. Поскольку Итан был старше Инес на девятнадцать лет, он даже думать не смел о том, чтобы признаться в своих чувствах юной особе. Инес справиться с влечением к Итану не смогла и призналась во всем первая. Любовь вспыхнула между ними, точно порох от зажженной спички. Однако, как и полагается столь яркой вспышке, судьба требовала, чтобы та скорее погасла. Возлюбленные не хотели этого, но обстоятельства без конца намеревались их разлучить. Мать Инес и была тем самым обстоятельством. Распустив страшные слухи среди миротворцев, что мастер по дереву хотел надругаться над ее дочерью, — первой красавицей двенадцатого, — она запустила цепочку событий, которую уже нельзя было ни исправить, ни остановить. — Что случилось потом? — тихо задала вопрос Гермиона. — Когда это все произошло? — Зимой, — отозвалась бабулита. — Холодной и суровой зимой. Инес помнила тот день, когда видела Итана в последний раз. Был крайне холодный день, дров не хватало, как и в любой другой год. Руки и ноги Инес замерзли, дров в поленнице не было, мать была в гостях будущего жениха для дочери, свадьба с которым была назначена в ближайшие дни, одежда не грела, а из дома она выйти не могла. Она понимала, что может просто не пережить эту ночь. Тогда в окно три раза постучали. Инес дрогнула, выпустив из легких облачко пара в холодный воздух, и медленно подошла к окну. Итан стоял во тьме зимнего вечера с охапкой только что наколотых дров. Едва сдерживая слезы, Инес дрожащими слабыми руками открыла примерзшую оконную раму и высунулась в крохотное пространство наполовину, протянув руку к любимому. — Итан, — плакала в его руках Инес. — Итан, она выдаст меня замуж за него! Выдаст! Я умру без тебя, Итан! Я умру! — Не умрешь, любимая моя, — сам едва сдерживал эмоции Итан. — Я вытащу тебя отсюда, мы убежим вместе. Ты же помнишь, да? Помнишь?.. Я полюбил тебя задолго до того… — Как встретил, — закончила Инес со слезами на глазах. Инес почувствовала приятную нежность в животе, когда снова посмотрела в глаза любимого. Она знала, что носит под сердцем его дитя. Знала она и то, что теперь подвергала опасности их обоих. Инес больше всего на свете хотела сбежать с Итаном из дистрикта и вырастить их ребенка вдали от этого обезумевшего мира. Итан отдал ей драгоценные дрова через окно, поцеловал так, как никогда ее, наверное, не целовал и обещал прийти за ней через два дня. Про ребенка Инес сказать ему не успела, и это стало очередной ошибкой в череде событий. Все потому что мать Инес все устроила на свой лад, и дочь решила выдать замуж раньше. В день своей свадьбы Инес без конца искала взглядом Итана, но не могла найти. Со слезами на глазах она надела супругу кольцо на безымянный палец, а всего через пару часов узнала страшную весть из уст гуляющих на ее свадьбе гостей. Миротворцы выследили Итана и решили наказать за то, что тот, судя по слухам, хотел обесчестить Инес Андерси. Они избили его до полусмерти за то, чего он не совершал, и бросили умирать в собственном доме на окраине дистрикта. Инес взвыла, точно раненый зверь, сбросила белоснежную фату и побежала в дом любимого. Мать бросилась за ней, но Инес не обратила на это внимания. Она бежала по снегу в туфлях, не замечая мороза, который щипал ей оголенную кожу, и спешила в дом любимого на холме, далеко на окраине дистрикта. Оказавшись в небольшой лачуге, Инес увидела Итана на полу. Он был весь в крови, избит до неузнаваемости. Закричав, Инес упала на колени и прижала тело любимого к белоснежному платью, окрасив его в алый цвет. Мать оказалась на пороге дома несколькими минутами позже. — Убери от него руки, — прогремела она. — Он заслужил. — Ты — дьявол! — кричала Инес, убаюкивая холодное тело любимого. — Ты — сущий дьявол, мама! Это ты убила его! Я никогда тебе этого не прощу! — Он задурил тебе голову, глупая! — бросилась она к дочери, попытавшись оттащить ее от тела. — Убери от него руки! Инес вырвалась из хватки матери и выпалила, не задумавшись о последствиях: — Часть его всегда будет со мной! Мать замерла. Глаза ее стали дикими. — Ты понесла от него, — не своим голосом произнесла она. Это был даже не вопрос с ее стороны. Инес застыла, и это было красноречивее всяких слов. — Прокляну, — ледяным тоном сказала мать, глядя ей в глаза. — Я прокляну и тебя, и ребенка, если это так. Будешь мучатся всю жизнь, и ему я жизни не дам. Инес в ужасе смотрела в глаза матери, у нее не было сил что-то ответить. В глубине души она знала, что мать не просто так это сказала. Слухи о ней ходили разные. Даже о том, что она самая настоящая ведьма. — Не посмеешь, — произнесла одними губами Инес, но сама не поверила в то, что сказала. Мать жестоко схватила за руку Инес и выволокла на улицу. В тот дом Инес больше не зашла, об Итане больше ничего не слышала. На том самом холме через несколько лет построили Деревню Победителей. Сказанные матерью слова в порыве гнева стали роковыми, но и расплачиваться за них ей в будущем тоже пришлось. Инес стала сама не своя в мгновение ока. Смерть Итана что-то в ней сломала. Повинуясь невиданным силам, она смогла овдоветь через два месяца после заключения брака. Ее даже не рассматривали подозреваемой, что было ей на руку, которую к его смерти она сама приложила. Родители мужа лишили ее всего, что дали после свадьбы, но ей ничего от них было не нужно. Она дорожила лишь одним. Младенцем, который все еще был у нее под сердцем, несмотря на пережитые кошмары. Им с матерью пришлось вернуться в свой дом, но вместе жить им оставалось недолго. Мать поразил страшный недуг, лекарства против которого были бессильны. В свои последние дни она лежала в постели, не вставая, и жизнь в ней поддерживала лишь ненависть к собственной дочери. Инес сидела на стуле за тем самым столом, который сделал для них Итан, и смотрела на мать, прикованную к постели. Без эмоций, без сострадания, без любви. Она опустила ладонь на округлившийся живот. В нем была жизнь, за которую Инес готова была сражаться. Мать опустила болезненный взгляд на живот дочери и, набрав хрипло воздух, произнесла всего одно слово: — Проклинаю. Больше она не смогла ничего сказать. Она скончалась в ту ночь, так и не сумев за свою короткую по меркам других жизнь сделать самое главное: позволить жить своему ребенку и своим будущим поколениям. Свою мать Инес так и не смогла простить. Даже спустя много лет. Гермиона не перебивала бабулиту, пораженно слушая рассказ ее жизни. Бабулита смотрела на огонь, потирая руки. Глаза ее блестели от слез. — В ту ночь его убили, — повторила она, — а тепло его рук и тепло от огня, который он мне обеспечил, я помню до сих пор. Гермиона украдкой утерла слезы с щек и тихо шмыгнула носом. — А твой ребенок?.. — тихо задала она вопрос. Инес подняла взгляд на внучку и впервые за весь рассказ слабо, но искренне улыбнулась. — С ним все хорошо, — кивнула она. — Это твой отец, Итан. Грейнджер ахнула. Бабулита назвала сына в честь своего возлюбленного. Ее отец и есть тот самый ребенок! Сколько тайн хранит семейная история! — Я вышла замуж по своей воле во второй раз, когда твоему отцу было три года, — улыбнулась она. — Он был хорошим человеком, стал отцом для Итана и дал ему свою фамилию. Инес ненадолго замолчала и сокрушенно качнула головой. — Может, проклятье матери все же сработало? — старалась понять она. — Потому что я снова овдовела через десять лет. И больше замуж не вышла. Гермиона коснулась руки бабулиты и сжала постепенно теплеющую ладонь. Она поверить не могла в то, что услышала. Смерть брела по пятам за их семейством не одно поколение. Может, и мама Гермионы умерла не по своей воле? По спине пробежал холодок. Грейнджер подумала о том, что с такой прабабушкой и врагов не надо. Инес снова посмотрела на огонь. — Теперь каждый раз, когда гляжу на огонь, я думаю о том, что он — наше спасение зимой. Сколько же зим я пережила, благодаря ему? Я сбилась со счета. Было бы это в моих силах, я бы отдавала это тепло всем на своем пути, — она ненадолго замолчала. — Ведь если бы не Итан, я, может, и не пережила бы от холода ту ночь. И будущего бы не случилось. Гермиона ощутила, как внутри у нее что-то екнуло. Будущее может не случиться, если не совершить какое-то действие. В ее руках был тот самый рычаг для будущего. Гермиона бросила взгляд в окно, за которым бушевала ледяная метель. Она сразу подумала о Хеймитче. Извинившись перед бабулитой и поблагодарив ее за откровенность, Гермиона потеплее оделась настолько, насколько это возможно, и вышла в суровую ночь, прижимая к груди три полена. Она даже не понимала, куда идти, ноги сами несли ее по улицам, а метель подгоняла в спину. Вспоминая то, что сказал ей Хеймитч о месторасположении дома, Гермиона пришла к возможному месту. На всякий случай она припрятала дрова и трижды постучала в дверь. Сначала ответа не было, а затем на пороге встала худощавая измученная женщина с синими кругами под глазами. Позади нее слышался хор надрывного детского плача. — Чего тебе надо? Грейнджер сглотнула. — Здравствуйте. Хеймитч здесь живет? Женщина осоловело хлопнула глазами и тут же снова обозлилась, когда позади нее усилился детский плач. — Чего тебе нужно? Прочь отсюда! Хватит под ногами мешаться! Лучше бы не просыпался! Она хлопнула дверью перед носом Гермионы. Слова эти были адресованы одному из плачущих детей. Гермиона в ужасе смотрела на закрытую дверь. Неужели мать так может сказать своему ребенку?.. С другой стороны, после истории бабулиты о своей матери Гермиона уже сомневалась, что такое невозможно. Грейнджер отошла от дома, прихватив три полена, но так и не смогла просто взять и уйти. Женщина эта, может, и со скупым умом, но дети же ее в этом не виноваты. Гермиона надеялась всеми фибрами души, что ошиблась домом. И Хеймитч тут не живет. Гермиона сжала губы. Если это и правда его дом, то теперь ей было понятно, почему Хеймитч так с ней разговаривал и так себя вел. Как же ему еще себя вести? Он же другого отношения в семье не видел. Грейнджер в который раз поблагодарила судьбу за свою семью. Это было ценно в нынешнем положении вещей. Как поняла Гермиона, у кого-то не было даже этого. Поэтому она оставила поленья под навесом недалеко от дома, поставила палочку, надеясь, что Хеймитч ее увидит, и убежала поскорее домой к бабулите. Грейнджер не знала, что Хеймитч наблюдал за ней из-за угла другого дома. Он вдруг почувствовал себя глупо. И почему он сказал ей именно про этот дом, если сам живет в другом? Всю последующую неделю Гермиона провела в приятном ожидании субботы, и отчего-то все печали и горести других людей вдруг забылись, хотя раньше она очень близко к сердцу воспринимала любые сложности людей. Излишнее сострадание часто мешало ей жить, и только сейчас она почувствовала страшное облегчение, когда стала меньше пропускать эмоции других через себя и слишком о них думать. Грейнджер впервые задумалась о собственной жизни чуть больше, чем о жизни других. Это приятно поразило. Если быть до конца откровенным, то изменения в себе нравились Гермионе. Наверное, в этом и есть прелесть взросления. По крайне мере, Гермиона пыталась себя в этом убедить. Она до последнего не говорила отцу и бабулите о том, что в сочельник ей предстоит идти к победителю, поэтому выпалила правду день в день. С утра, когда одевалась. Наверное, чтобы не остановили, если бы захотели. Бабулита всплеснула руками. — Как он мог заставить тебя идти к нему в сочельник? — недоумевала она. — Это же праздник! Гермиона поймала себя на мысли, что даже если бы началась война, она бы все равно к нему пошла. Ей страшно хотелось подарить Северусу хоть немного праздника. В родном доме к Рождеству относились радушно, но с каплей равнодушия. Семейное тепло — это здорово и ценно, праздничная маленькая ель тоже, но отец из года в год говорил о том, что их праздничный стол — объедки. Он не ценил этого праздника, потому что считал его неполноценным, и от этого общее впечатление всегда портилось. Именно поэтому в этот раз Гермиона решила помочь в создании той самой атмосферы семейного ужина, о которой так мечтала. Она не только сможет увидеть Северуса, но и на выручку за неделю купить продуктов к праздничному столу. — Это моя работа, я получаю за нее деньги, — многозначительно произнесла Гермиона. — Они нам нужны, особенно сейчас. — Ты вернулась на прошлой неделе без получки, — заметил отец, надевая ботинки. Смена сегодня была сокращена на целый час в честь праздника. Радоваться было нечему. Меньше часов — меньше получка. Грейнджер злило, что отец за суетой рабского труда забыл, почему она не взяла с победителя деньги. Вместо мягкой поправки она вдруг выпалила: — Он поставил меня на ноги с помощью лекарств, на которые у нас никогда бы не хватило денег. Отец поднял усталый взгляд, который сменился непониманием, а затем… Стыдливостью. Грейнджер почувствовала себя страшно виноватой за такую резкость. Да что со мной! Я никогда себя так раньше не вела! — Как я уже говорила, — постаралась смягчить она ответ. — Я не смогла взять с него деньги за работу на прошлой неделе. Думаю, это меньшая благодарность. К тому же, он дает нам дрова, — добавила она. — Они сейчас даже ценнее получки, отец. — Да, — рассеянно отозвался он. — Да, конечно, дочка. Хорошо, сходи к нему. Только не задерживайся. Гермиона посмотрела на отца. Постаревшего, зверски уставшего, винившего себя за бедность своей семьи. Знал ли он, кто был его отец на самом деле? Знал ли о том, что был назвал в его честь? Понимал ли, при каких обстоятельствах он погиб и что этому поспособствовало? Грейнджер горько вздохнула и обняла отца на прощание, крепко прижав к себе. Он смутился и сначала не знал, куда девать руки, а затем обнял дочь в ответ, зажмурив глаза. Бабулита, наблюдающая за ними, затем отвернулась, сморгнув слезы. Снег наконец закончился и стало даже потеплее, но сугробы выросли вдвое. Гермиона прилагала немало сил, пока шла вверх по холму. Когда она вошла в дом победителя, то поймала себя на том, что запыхалась. Дом вновь встретил ее привычной тишиной. Северус, должно быть, работал наверху. Гермиона решила ему не мешать и взяться за работу. Своих дел на субботу у нее было мало. Стирка, уборка и похлебка — это само самой разумеющееся. Она помнила одну важную деталь в их с Северусом разговоре на прошлой неделе. Они вместе сегодня будут готовить. Надо будет сходить на рынок. Однако это еще не все. В свою корзинку со средствами для уборки Гермиона положила несколько иных вещей. Она захватила из дома несколько старых елочных игрушек и хотела срубить небольшую ель, чтобы поставить ее в гостиной Северуса. Небольшой подарок на Рождество, если так можно сказать. Она даже знала, где хранятся в доме инструменты, а среди них небольшой топор. Деревья вдоль дороги у холма — золото дистрикта. Миротворцы следят, чтобы их не вырубали, особенно зимой, потому что это распоряжение Капитолия. «Часть Деревни Победителей» — так звучала часть приказа, — «Запрещено к вырубке простыми жителями, позволено только победителям и их семьям». Стоит ли говорить, что сначала жители дистрикта восприняли это как вызов и зимой пошли рубить деревья, потому что хотели пережить эти три месяца? После массового расстрела «радикалов» приказ жителями больше не нарушался. Видеть единственные деревья, которые находятся на территории дистрикта, и не иметь возможности ими воспользоваться. Звучит скверно. Гермиона не является частью семьи победителя, поэтому рисковать не станет. К тому же, елей там она не видела, но вот на самой территории деревни пару штук видела. Наверное, здесь правило не распространяется. К тому же, этот холм обособлен. За входом на территорию Деревни Победителей внизу холма следит один миротворец, Гермиона его всю жизнь знает, он и мухи не обидит. Так что ее никто не увидит. Гермиона решила начать с ели, раз у нее сейчас присутствовал такой энтузиазм. Затем уборка и стирка. Улыбнувшись одной только мысли о таком сюрпризе, Грейнджер принялась за работу. Взяв из подсобки топор, она вышла во двор и подошла к ели возле одного из призрачных домов. Совсем маленькое молодое дерево привлекло ее внимание. Легко срубить, просто поставить и удачно украсить небольшим количеством имеющихся игрушек. Идеально! Замахнувшись, Гермиона в три подхода срубила ель и, отряхнув от снега, понесла в дом победителя. Раздевшись, Грейнджер понесла ель в гостиную у камина и аккуратно поставила в горшок с водой, завалив камнями для устойчивости. Обрадовавшись, она тут же побежала к своей корзине за игрушками и украсила ими молодые веточки в такой последовательности, чтобы выглядело гармонично. Сделав два шага назад, Гермиона стала любоваться проделанной работой. Рождество теперь заглянет и в дом победителя. Грейнджер думала о том, как это понравится Северусу, и вдруг дверь на втором этаже хлопнула, и послышались знакомые шаги. Гермиона на радостях чуть не подскочила, подошла к ели и с улыбкой смотрела в сторону дверного проема, ожидая, как Северус спустится, обернется и весь расцветет от радости. Шаги все приближались, улыбка Гермионы становилась шире. От нетерпения она устоять на месте не могла. И вот заветный миг. Остановившись внизу лестницы, Северус посмотрел сначала в коридор, ведущий на кухню, а затем… — Зачем это? Грейнджер словно дали словами пощечину. Не было в его вопросе восторга, не было удивления. Вместо радости в глазах — сомнение и раздражение. Гермиона растерянно указала на украшенную ель. — Сочельник же, — промямлила она, — Рождество завтра… — Мне этот праздник неинтересен. Я тебе об этом уже говорил, разве нет? Гермиона сглотнула и нахмурилась. Какой же он вредный! — Не всю же жизнь во тьме четырех стен проводить, — разозлилась она. — К тому же… — Меня все устраивает, — перебил ее Северус. — Правила в своем доме устанавливай, а не в моем. Грейнджер сжала кулаки. Смелость взялась из ниоткуда. Она вдруг почувствовала страшную уверенность в том, что спорить с победителем — потрясающая идея. Она почувствовала себя другим человеком, не той Гермионой, которой была до встречи с Северусом. — В таком случае, я позволю себе небольшую вольность в вопросе уборки дома, — с особой интонацией заявила она. — Хотя бы раз. В честь грядущего праздника. Северус ухмыльнулся, глядя на нее. Хороша-а. Выдержит ли спор дальше, вот в чем вопрос. — А если я тебя выгоню? Смелости как ни бывало. Глаза защипало моментально, внутри у Грейнджер все ухнуло вниз, и она беспомощно взмахнула руками. — За ель?! Северус дернулся. Да она чуть не плачет! Господи, помилуй. Снейп уже пожалел о том, что вообще завел этот разговор. Сделала бы и сделала, если ей так хочется. Ему эта ель жизни бы никак не помешала. Видеть ее улыбку крайне приятно, а вот слезы на глазах — совершенно точно нет. — Я… я не то имел в виду, — растерялся Северус. — Я… Ой, да ставь ты свою ель! — махнул он рукой. Грейнджер с дрожью вздохнула. — Точно? — вытянув шею, уточнила она, когда он снова побрел на второй этаж. — Точно, — крикнул он и, ворча, чуть тише добавил: — Сил моих нет. Шутка вышла неудачной, но даже мысль о том, что Гермиона перестанет приходить в этот дом, показалась Северусу невыносимой. Внезапная фраза, брошенная Северусом, встряхнула Гермиону. Она наконец вспомнила свое место и перестала витать в облаках. Она служанка победителя. Была и будет. Следовало знать свое положение и не питать напрасных иллюзий. Собравшись с мыслями, Гермиона принялась за работу. Вычистила весь дом, снова не поднимаясь на второй этаж, сходила на рынок за продуктами для возможной совместной готовки, в которой она уже сомневалась, и сварила похлебку, как обычно. Она уже заканчивала готовить, когда на втором этаже снова хлопнула дверь. Грейнджер уже без энтузиазма это восприняла. Чего же ей ждать от победителя после своей своенравной выходки? Северус встал в проходе между коридором и кухней. Гермиона смотрела него, стоя по стойке смирно с заложенными за спину руками. Молчание слегка угнетало, как его прервать Грейнджер не знала. Хозяин дома взял все в свои руки и указал большим пальцем себе за спину, в сторону гостиной. — Она не так уж и плоха, — в своем стиле прокомментировал он. На большее сейчас он не был способен. Гермиона коротко кивнула. Слабая улыбка тронула губы. — Спасибо. Северус вздохнул с облегчением. Можно и проехать тему. — Ты уже закончила? — Да, — указала она на выключенную плиту. — Тогда идем в мастерскую, мне нужна твоя помощь. В этот раз Гермиона улыбнулась искренне. Действительно, теперь точно можно забыть об этой треклятой ели, которая чуть не стала яблоком раздора. Грейнджер сделала короткий вывод из этой ситуации. Северус не любит сюрпризы, а ей следует сначала спрашивать, а потом что-то делать. Едва оказавшись снова вдвоем в мастерской, последствия странного инцидента улетучились окончательно. Они снова работали сообща так, словно постоянно трудились бок о бок на протяжении нескольких лет. Северус давал указания вслух крайне редко, Гермиона на интуитивном уровне понимала, что необходимо сделать. Сегодня они разливали по склянкам микстуры от жара и боли в горле, создали большой котел мази, которая будет помогать залечивать глубокие повреждения кожи и сварили настойку от бессонницы. Ею, как оказалось, страдают многие в этом дистрикте, пусть большая часть поставки и идет в Капитолий. В столице тоже люди спать не могут. Гермиона не стала задаваться вопросом, почему именно. — На сегодня все, — снял он с рук перчатки и оставил сушиться на поручне. Гермиона смотрела на то, как Северус пропускает сквозь пальцы темные волосы, смахивая их со лба, позабыв о том, что так пялиться неприлично. Он был красив по-своему. Северуса хотелось рассматривать, и Грейнджер ничего не могла с собой поделать. В очередной раз забывая свое место. — Что такое? Гермиона дернулась, словно очнувшись, и часто заморгала, опустив взгляд. Свое внезапное влечение она списала на тесное пространство и плотную работу наедине. Она прокашлялась, намереваясь выйти из положения в своем стиле. — А мы будем готовить пирог? Северус ухмыльнулся. Действительно ли это она хотела спросить? — Если ты купила ингредиенты, то не вижу препятствий. Грейнджер расцвела. Северус залюбовался ее улыбчивым лицом, но больше всего его снова поразили ее глаза. Они казались такими родными и такими знакомыми, будто он смотрел в них многие годы. Это не укладывалось в голове, ведь лично они познакомились всего месяц назад. Полгода до этого было лишь ее присутствие в его доме. — Разумеется. Готовить пирог оказалось куда интереснее похлебки. Грейнджер наслаждалась не только процессом готовки, но и временем, которое она проводила с Северусом. Он постепенно открывался ей с новых сторон, и все эти открытия приятно будоражили душу. Он терпеливо, пусть и слегка надменно в силу характера, рассказывал ей, как потрошить тушку кролика, как ее мариновать специями и как готовить. Оказалось, что тесто — это не та ядерная смесь, которую она создала на прошлой неделе, а грамотное сочетание муки, яиц, воды, дрожжей и соли. — Тесто надо замесить, — продолжал он, — не забудь слегка припорошить мукой, чтобы оно не липло к рукам. Гермиона сделала все, как он показал. — Теперь замешивай. Приподнимай с обеих сторон и в середину. Грейнджер попыталась сделать это, но с первого раза не вышло. Она сжала губы, пытаясь перебороть себя и не воспринимать это как очередное поражение, как вдруг мысли эти рассеялись, точно дым. Северус встал позади нее и, слегка смочив руки водой, прикоснулся горячими ладонями к тыльным сторонам ее рук, начиная направлять их так, как нужно. Гермиона задержала дыхание, ощутив, как участился пульс и вспыхнули щеки. Весь мир будто стал ярче. Она чувствовала тепло Северуса своей спиной, пусть он и сохранял дистанцию, не прикасаясь к ней всем телом. Она слышала его дыхание в своих волосах, видела, как колышутся ее пряди, выпавшие из пучка у висков. Ее тело реагировало на это совершенно по-новому, однако где-то глубоко внутри она знала эти чувства. Она словно испытывала их заново после долгого, мучительного перерыва. Гермиона прикрыла глаза и тихо выдохнула, тепло разрасталось в грудной клетке с новой силой. Знала бы она, что Северус в этот самый миг испытывал смежные чувства. Он касался хрупких пальцев служанки, а в голове не было мысли о том, что это именно она. Сознание словно пыталось что-то ему показать, но ему так и не удавалось. Запах Гермионы казался таким родным и знакомым, ее руки так правильно и уверенно лежали в его руках, и он сам, слегка склонив вниз голову поближе к ней, ощущал прилив ностальгии и тепла. Тепла, которое постепенно стало облачаться страшной тоской, сжимающей сердце. «Когда-то я любил эти руки», — мелькнула в голове мысль, которая вдруг страшно его напугала. Расцепив пальцы, Северус отошел к раковине и опустил вниз голову, отмывая под водой пальцы. Мир постепенно утратил яркость. Обыденная серость постепенно возвращалась на место. — Давай дальше сама, — коротко бросил он. Грейнджер кивнула, радуясь тому, что волосы скрывают ее пылающие щеки. Они оба сделали вид, что ничего особенного не произошло. И оба друг другу не поверили, но вслух об этом не сказали. Даже в молчании как таковой неловкости не было, хотя ей следовало быть. Складывалось впечатление, будто нечто подобное они оба уже когда-то пережили и смогли двигаться дальше. Странное чувство дежавю, которому не было никакого объяснения. Приятный запах блуждал по кухне всего сорок минут спустя, и рот Грейнджер сильно наполнился слюной. Она и без того ела мало, но сейчас голод чувствовался особенно остро. Когда они вынули готовый румяный пирог из духовки, и Северус увидел ее голодные глаза, он уже знал, как поступит с этим маленьким кулинарным изыском, который они приготовили. — Давай пообедаем, я проголодался, — предложил он, разрезав пирог на восемь частей. — Да нет, — попыталась отказаться она, — спасибо вам, но мне домой уже пора… — Хорошо, — тут же ответил он, не глядя на нее, чтобы не смущать, — тогда возьмешь с собой. Не давая ей возразить, он завернул в плотную бумагу три больших куска. У Гермионы глаза на лоб полезли, когда он ей их вручил. Она снова хотела попытаться отказаться, но язык не поворачивался. Она знала, почему он дал ей именно три куска. Он позаботился и о ее семье тоже. — А как же вы? — все же спросила она. — Не пропаду, — отозвался он, — к тому же, твоя похлебка есть. Гермиона забавно хохотнула. — Она точно не такая вкусная, как пирог. — Я привык. И смех, и грех. Они уже собрались идти в коридор, как вдруг Гермиона, сама поражаясь своей смелости, вдруг выдала: — Простите, могу я попросить у вас еще один кусок? Северус даже не колебался. — Бери, но без всяких «простите». — Да, точно, — спохватилась она, прикусив язык. Он упаковал в ту же бумагу еще один кусок и вручил ей. Грейнджер буквально задохнулась от благодарности, которую источал ее взгляд. Северус даже слегка смутился, а такое с ним нечасто бывало. — Спасибо, Северус. Снейп вновь постарался не смотреть ей в глаза, но это было сложно. — Тебе пора домой. Я обещал, что не задержу тебя, а уже начало третьего. Они вышли в коридор, Гермиона бережно уложила горячий подарок в корзину и прикрыла пледом, чтобы сохранить тепло. Получку за неделю сразу положила в карман. Надевая пальто, она старалась не встречаться с Северусом взглядом, потому что руки все еще помнили жар его тела. Ей хотелось поскорее выйти, чтобы морозный воздух прочистил ее мысли. Не может же быть такого, что в двери ее сердца наконец настойчиво постучали. — Постой. Гермиона уже намеревалась выйти, как вдруг Северус протянул ей объемный сверток, перевязанный бечевкой, из такой же плотной бумаги. Грейнджер удивленно распахнула глаза. — Держи. Медленно поставив корзину под ноги, она приняла подарок, который оказался довольно увесистый. Слов не было, она не понимала, что ей сказать. — Ты же говорила про Рождество и, — Северус кашлянул, — подарки… Гермиона вспыхнула. Боже мой! Подарок! Он что, правда сделал ей подарок?! Любой другой человек поблагодарил бы за такое, но она отреагировала так, как привыкла отвечать в условиях той жизни, которая у нее была. — Мне нечего дать вам взамен. — Ты даешь мне все, что нужно. Северус сглотнул, поразившись прямоте собственного ответа. Проклятье, когда с ним это произошло? Почему Гермиона так странно на него влияла? Почему он не боялся говорить ей то, что думал на самом деле? Она же действительно давал ему все, в чем он нуждался. — Ты убираешься, готовишь, стираешь, — постарался конкретизировать он. — Я, как твой наниматель, имею право сделать тебе подарок… На Рождество. Гермиона слегка поникла от услышанного, но все равно улыбнулась. Дело было далеко не в этом. Северус вдруг тихо выдохнул. Нет, к счастью, он говорил ей не все, что думал на самом деле. Она давала ему присутствие чего-то родного, надежного и близкого. Чего-то такого, чего он был лишен долгие годы, но наконец приобрел. — И не называй меня на «вы», — постарался сменить он тему. — Мне всего тридцать четыре года. Это почти оскорбление. Грейнджер смущенно опустила взгляд и кивнула. — Хорошо, — отозвалась она. — Спасибо… тебе. Спасибо за все, что делаешь для меня. Северус сглотнул от того, что шар тепла в его груди стал гигантских размеров. Он хотел бы за многое поблагодарить ее, но он этого не умел. Говорить вслух об этом слишком сложно. Всегда проще просто сменить тему, направив фокус на что-то другое. — Развернешь дома, — указал он на сверток, когда она также бережно опустила его в корзину ко всему остальному, — не хотел бы тебя смущать. Гермиона открыла дверь, вышла на крыльцо и повернулась к победителю. — С Рождеством, Северус. И в этих словах было очень много того, чего она боялась ему сказать. Мужчина кивнул. — С Рождеством, Гермиона. Грейнджер улыбнулась искренне и ярко и побрела в сторону выхода из Деревни Победителей. Северус закрыл дверь и тут же подбежал к окну гостиной, чуть отдернув штору, чтобы понаблюдать за ней. В какой-то момент Гермиона сделала это. Она обернулась. И, словно зная, куда надо смотреть, направила взор в окно гостиной, где стоял Северус. Победитель дернулся, прислонившись к стене, и зажмурил глаза. — Проклятье, — процедил он. Он чувствовал себя наивным школьником в этот миг. Черт возьми, Гермиона Грейнджер, что же ты сделала с бедным Северусом Снейпом? Очень жаль, что он не видел ее светлую улыбку в тот момент, когда она поняла, что поймала его с поличным. Открыв глаза и вдохнув, Северус стал прокручивать в голове их день, блуждая по гостиной. В поле зрения то и дело попадала украшенная рождественская ель. В поведении Гермионы он заметил только одну странность. И когда он ее выловил из общего потока мыслей, тут же собрался и почти выбежал из дома. Она точно поняла, что Северус положил ей три куска пирога на всю семью. Так почему же она попросила четвертый? Ему стало крайне любопытно. Она слишком честная и честолюбивая, чтобы взять для себя лишнее. Завернувшись в пальто, он смог поймать ее в поле зрения через пару десятков метров от подножья холма. Следуя за ней на безопасном расстоянии, Северус поражался, каким путем она идет домой. Вместо того, чтобы идти по дороге, она шла вдоль забора через склады, где опасно даже днем, не то что ночью. Спрятавшись за дальним разрушенным складом, Северус смотрел на то, как к Гермионе выходит какой-то мальчишка. Остановившись недалеко от нее, он что-то начал ей говорить. Северус прищурился. Это же старший сын Эбернети. Северус знал его отца, они вместе учились в школе. Даже были товарищами какое-то время, пока не случилась Жатва. После нее все пошло наперекосяк, и общаться они перестали после возвращения Северуса в двенадцатый. Его бывший друг умер в пожаре несколько лет назад, оставив жену вдовой с двумя сыновьями. Гермиона поставила под ноги корзину и вынула один из кусков пирога, протянув его мальчишке. Тот сначала стоял, не шевелясь, а потом ринулся вперед и обнял Грейнджер, влетев с такой силой, что та даже пошатнулась на месте и чуть не выронила пирог. Северус с дрожью вздохнул, посмотрев в серое небо, и, убрав руки в карманы, побрел в сторону своего дома. — С Рождеством, Хеймитч, — провела она рукой по его тонкой шапке. Она была поражена внезапными объятиями. Поражена настолько, что на глазах выступили слезы. — С Рождеством, Гермиона, — пробубнил он ей в тонкое пальто, теснее сжав в кольце рук. Домой Гермиона вернулась в приподнятом настроении, только сверток спрятала сразу под лавку у входа. Она хотела оставить эту тайну только для себя. Себя и Северуса. Они сели ужинать, и Гермиона достала к столу еще теплые куски мясного пирога. Отец был в таком восторге, что впервые за все шестнадцать лет Гермиона увидела на его лице искреннюю радость от Сочельника. Стоит ли говорить, как он обрадовался, когда Гермиона опустила на стол получку и сообщила, что Рождественский ужин завтра будет ничуть не хуже. Радоваться еде в таком месте, как двенадцатый дистрикт, — это данность. Все разошлись спать к десяти часам, потому что день был долгим. Гермиона едва смогла уснуть, потому что страшно хотела развернуть подарок Северуса, но сделать это было можно, по всем правилам, только в Рождественское утро. Вскочила она самая первая, до рассвета было еще далеко, а часы показывали четверть восьмого. Не в силах больше ждать, Гермиона зажгла свечу, на цыпочках вышла в коридор и села на колени, опустив на них сверток. Осторожно развернув бумагу, чтобы никого не разбудить, Грейнджер заглянула внутрь и ахнула. Внутри лежало аккуратно сложенное теплое зимнее пальто. Внутри что-то екнуло, и она испытала очередное дежавю, когда провела рукой по подарку. Пальто было красного цвета, а украшено — золотистыми пуговицами.