Металлический привкус

Всё началось в день, которого девочка ждала нетерпением. Дитя порхало по дому, узнав о планах родителей, и не в состоянии сдерживать эмоции, словно в просьбу и указ, всем своим видом намекало на крылья, что выросли от новостей и на то, что они точно сломаются, стоит им отменить поездку снова. Ребёнок желал лишь одного: чтобы такой же ясный свет зажегся и в глазах наблюдающих за ним. Чтобы свет тот грел и успокаивал, дарил стоявшим поодаль отцу и матери такое же чувство крыльев. Безоговорочно, все собственные желания, достижения и другие радости меркли на фоне совместно прожитых моментов в полном кругу семьи. Взрослые, наверняка, не подозревали, насколько важными являются подобные события для их отпрысков. Тогда, под мерный гул колёс и хаотичный стук детских ботинок о сидение впереди, всё вокруг словно притихло в ожидании: небо было молочно-белым, деревья выстроились в ряды, то пропадая из виду, то произрастая вновь, даже сам ветер затаил своё дыхание. В этом странном, напряжённом покое таилась предчувствующая благодать, будто сама реальность напутствовала и предлагала закрыть глаза, запечатлев необычайно погожий её лик. Мать, отец и их чадо — настоящая семья, наконец-то собранная в одном пространстве, без поводов и угроз срочных дел, что так часто отнимали главу дома Микото у двух его леди. Отпуск длиною в два дня хоть и крохотный по сроку, но для них обеих значил многое. Джуи хотела запомнить каждую секунду: как папа возвращается за забытым на полке в гостиной ключе, как вскоре поднимает глаза от дороги, глядя в зеркало заднего вида, и коротко улыбается ей, как мама поправляет ленту в длинных детских волосах и ругает за не пристёгнутый ремень. Запомнить всё, от пыли, танцующей в лучах сквозь лобовое стекло, до сверкания обручальных колец людей, что были центром маленького мира. Запомнить и сохранить в себе эти мгновения, как если бы их можно было запереть внутри, в груди, между рёбрами — на тот случай, если вдруг всё исчезнет. Почему вдруг что-то должно исчезнуть? Странные мысли. Откуда вообще здесь место для тревоги, но девочка поняла, что ощущения эти явились от одного лишь взгляда на мать. Если Джуи томилась в представлениях о пикнике, о фотографиях, которые сегодня можно сделать на своём первом фотоаппарате, о том, что отец сдержит обещание и покажет птиц в лесу, коими он когда-то, по рассказам, увлекался, пока прокручивала с улыбкой варианты того, что же сегодня нового ей предстоит узнать и сколько радости сможет отложить себе на потом, — Наоки, судя по всему, думала о том же, но без тени предвкушения. Её абсолютно не радовал тот факт, что супруг не посвятил в подробности о предстоящей поездке не только ребёнка. Сколько бы не пыталась выведать больше, даже под глупыми предлогами, ответ оставался неизменным. — Знать бы что надеть, вдруг там холодно? Если заболеем, ты ведь тоже будешь вынужден оставить работу на какое-то время. — Не волнуйся, это я тоже предусмотрел. Ответ не утешал. Но мать ведь всегда была такой, она любила знать наперёд, любила быть уверенной не только в завтрашнем дне, а и в поминутно спланированных буднях, даже если это отпуск. Сейчас же ради дочери, женщина протянула руку к панели, нажала на кнопку и повторила за её отцом, глядя на дитя. Улыбка Наоки не была короткой, смех её не был скрытным и голос, не стесняясь, подпевал незнакомым строчкам с таким теплом, что, задумавшаяся о взрослом, дочь вышла из себя мгновенно, подхватывая её нежный тон. Мимо нот, не понимая ни слова, становясь отражением, кто чьим. А за окнами всё те же зелёные ряды, поля, дома изредка. Тогда ребёнок впервые увидел город со стороны: крохотный, словно игрушечный, совсем не такой, каким он казался, когда терялась, стоило отойти от дома всего на сто шагов. Это не те знакомые дороги к школе и обратно, не родные маршруты к соседям, коих можно сосчитать по пальцам. Стандартные поездки уж тем более были короткими и обыденными — к друзьям семьи, на пикники, на работу, куда и мать, и отец тащили за собой дела, разговоры, заботы, не отпуская ни на секунду. Ни пешком, ни на транспорте не было ничего столь многообещающего, как сегодня. Сейчас же в машине никто не говорил о бумагах и планах, не спешил и не вспоминал о «важном звонке». Впервые Джуи видела, как у папы смягчились глаза, а у мамы исчезла въевшаяся тревожная складка между бровей. И счастье, и страх ли, и что-то третье, всё смешалось внутри неё, ладонью ложась на грудь. Чувства растянулись тенью восторга. Волшебство, не иначе. Казалось, что сейчас свернут за поворот и окажутся в сказке, что в этих двух днях будет больше жизни, чем в целых годах до них. Не знала тогда, что именно эти дни запомнит навсегда. И, отнюдь, не потому, что сказка оказалась былью. Сейчас, закрыв глаза, ей душу залило горечью. Какая бы картина не выстроилась сейчас перед ней, родители ссорились всё чаще. Отца почти не было дома, мол много работает, и потом, когда дела его завершаться успешно, они точно будут им гордиться. Мама всё чаще натягивала улыбку, когда понимала, что в комнате не одна. Стоит спросить не из-за отца ли её веки дрожат так часто, и она, склоняя голову и те же веки, лишь мотала головой. Так продолжается уже долго, вопросов дитя задаёт меньше, а голова матери опускается ниже с каждым днём. И вот теперь эта поездка. Может... так правильно? Может так всё и налаживается у взрослых людей, когда хотят вернуть утраченное, склеить что-то старое и потрёпанное, чем сейчас и была их семья. Мама, если присмотреться, не отрывала очей от окна, задумчиво опираясь на руку. Иногда прижимала пальцы к виску, словно отгоняла какую-то тяжёлую мысль. Плечи чуть опущены, а взгляд — грустный, но спокойный, как у человека, который привык к своим воспоминаниям, но не может от них избавиться. — Помнишь, как мы раньше ездили на пикники с семьёй Рьюки? — вдруг сказала она, не отрывая взгляда от окна. Мужчина не ответил, но было заметно, что рука чуть крепче сжала руль. Люди делают так, когда испытывают злость, но папа Джуи злиться не умел, потому она не имела подспорья принять этот знак за то, чем казался. — Ты тогда подшучивал надо мной, будто не умею разводить костёр, и тебе приходиться делать это самому, хотя... Справлялась я не так уж плохо, — продолжила Наоки с грустной улыбкой и долгими паузами. — У них ещё был такой забавный пёс, вечно разбрасывал сухие палки из собранной кучки, маленький шкодник. Ох, а твой футляр для очков, помнишь? Он принял его за кость, — тихо посмеялась женщина, не дожидаясь реакции. — Как его звали? Ноль на массу. Наверняка, для отца эти вопросы не имели никакого значения. Обычно, предпочитал не болтать попусту, даже когда был полностью свободен. Мама же наоборот, часто вдавалась в воспоминания, которые считала тёплыми или значимыми. Понимая, что несёт несусветную чушь, продолжала говорить о первой совместном праздновании Рождества, об испорченных на подоконнике конспектах и о желании отправить ребёнка в музыкальную школу в этом году. Наверное, потому, с мамой всегда были ближе. Она была именно родной, отец же… Ну, Сэдэо Микото точно считался родителем. Не самым лучшим, не плохим, есть он и хорошо. В таком возрасте Джуи лишь могла думать, что сама мало старалась, дабы заслужить больше тепла от него, но что ещё нужно сделать и где больше стараться — знать не знала. Голос матери звучал так, точно говорила не с отцом, а с самой собой, мужчина же вёл машину, сосредоточенно глядя вперёд. Спокойно, даже слишком. Громкость радио поутихла, аппарат теперь выдавал какую-то негромкую мелодию, и девочка, сменив фокус взгляда с материнских рук на местность за окном, решилась разорвать повисшее в салоне молчание: — Куда мы едем? — На новое место, — ответил отец, не отрывая глаз от дороги. — Я хочу вам кое-что показать. Мама обернулась к ней, улыбаясь устало, но с присущей ей безмятежностью, таким же мелодичным тоном дополняя отцовский ответ: — Наверное, это будет что-то красивое. Твой папа раньше очень любил сюрпризы. Отсутствие тревоги на женском лице заставило девочку расслабиться и полностью откинуться на сидение. Если она не волнуется мама, значит, и вправду, всё хорошо. Сюрприз так сюрприз, нужно подыграть, в любом случае, долго уже едут, должно быть, ещё немного, и эти чувства утихнут. Не знала, какие такие сюрпризы отец мог устраивать в молодости, но он точно знал, что делал. Рассказы том, каким он был раньше, всплывали, конечно, редко, то ли рассказать особо нечего, то ли от того, что всё к одному и сводилось — человеком был статным, целеустремленным и находчивым. Умел заинтересовать и сохранять к себе этот интерес на годы. Без сомнений, причины довериться ему и сейчас были. Но способы успокоить себя и думать о светло испарились, как только поза матери несколько изменилась. Видимо, вопрос дочери и собственные старания сохранить бесстрастное поведение довели её до предела. Наоки больше не смотрела в окно, сидела прямо, сжав губы, и внимательно следила за дорогой, порой прищуриваясь. — Мы уже отъехали достаточно далеко, — сказала она как-то непривычно резко, словно вдруг что-то осознала. — Куда именно мы едем? Сделал вид, что не услышал и женщина повернулась к нему с напряжением в каждом мускуле её лица. Атмосфера точно переменилась и ребёнок принял это без опозданий, прекращая болтать ногами. — Я спросила, Сэдэо: куда мы едем? — повторила она громче. Джуи, скованная неведомым чувством паники от пяток до макушки, медленно перевела взгляд с матери на отца, стыкуя между собой материнские распахнутые от ужаса глаза с отцовскими абсолютно безучастными. Как можно с такими разными настроениями находиться в одной ситуации?

Этот вопрос ещё надолго оставался в ней открытым.

— Всё в порядке, — наконец ответил мужчина. — Просто потерпите немного, мы почти приехали.

Даже ребёнку стало бы понятно, что это не смахивает на обычную поездку.

Разве не все родители считают своих детей чудом? Мама её часто так называла, о других детях не раз это слышала, пока не начала замечать, что взгляд на неё в определённые моменты падает уж точно отличимый от взгляда других родителей на своё чадо. Так было не всегда, но с тех пор, как маленькая девочка, озираясь по сторонам, выкатила велосипед к вершине горки, «чудом» называлась заслужено. Любопытство оказалось сильнее слов взрослых об осторожности, и Джуи, запрыгнув на своего первого двухколёсного зверя. Оттолкнулась, с особым энтузиазмом всматриваясь в удивительную гладь накатанной дорожки, и склон тут же потянул её вниз, раскручивая колёса до свиста. Воздух хлестал по щекам, руль дребезжал в ладонях, а дорога расплывалась в стремительном потоке размывающихся вокруг деталей. По сторонам всё же, именно тогда, смотреть было лишним. Скорость стала непокорной, велосипед дёрнулся, потерял равновесие, и тонкое тело взмыло вперёд, перелетев через руль, мгновение и земля словно подтянулась навстречу. Падения было не избежать. Вот только скрыть, как оказалось, нужно было не позор, хотя мать, оповещённая кем-то из соседей, уже стремилась сквозь улицу. Подбежала, чтобы перевязать и отругать как следует, но не успела оказать свою помощь, как глаза расширились до размера монет. Ребёнок, наверняка, не задумываясь, желая спрятать раны, приложил руки к последствиям своих необдуманных поступков, и лёгкие импульсы, словно солнечные нити, пробились из-под пальцев. Из боли и стыда осталось лишь второе, раны просто затянулись, будто и не было их вовсе, а дитя, с крепко стиснутыми очами и льющимся из пухлых губ рядом оправданий, резко умолкло, как только мать полностью села на колени и крепко прижала к себе. Они ещё долго находились в таком положении. Вместо ругани и негодования, женщина перед ней шептала слова поддержки и искренне старалась успокоить дочь, которая, итак, была спокойной. Хотя... Спокойствием это не назвать, Джуи всего-то не понимала что происходит. Отец, прибывший с опозданием, стоял сзади и смотрел в потупленные детские глазёнки. Сначала Микото ничего не говорил, какое-то время даже не поднимал эту тему, но потом начал задавать вопросы. «Как ты это сделала?» или «Что ты почувствовала в тот момент?» Но с каждым днём объяснить ему становилось всё сложнее, да и, если честно, Джуи не имела понятия, как отвечать, потому что стало это чем-то естественным. Глядя на ребёнка в дни подобных расспросов, мама старалась ненароком намекнуть, что и рассказывать ничего не стоит, если это приносит неудобство, а именно его оно и приносило. Когда Наоки лишь предостерегала, что нужно быть бдительной и не показывать этого никому, ведь люди могут не понять, — отец словно заполнял методичку в уме. Сэдэо Микото думал в точности до наоборот. Начал больше времени проводить в кабинете, писать что-то, изучать и расспрашивать всё чаще. — Ты понимаешь, что это открытие? Это может изменить всё. Если мы разберёмся, как это работает, мы сможем лечить миллионы людей, — с нескрываемым блеском в глазах твердил мужчина, крепче сжимая плечи супруги. — Она — наша дочь, а не подопытная крыса. Никто не слушал и слушать не собирался. Он всё больше говорил о том, что может сделать его дитя и он сам. Кем они могут стать в столь нелёгкие для страны часы. Игнорировал и не допускал того, что желания его двух леди неизменны. Раздражался, глядя на ребёнка, что рос без какого-либо желания поймать на себе взгляды людей. Не тех настороженных, они временны, а взгляды восторженные, каким были его поначалу. Поначалу. Сейчас они ребёнка начинали пугать. Отцовские глаза за широкими стёклами очков то не выдавали эмоций, то вещали ей всё и сразу. Не понимала значения его сказанного и невысказанного, но и понять не имела тяги, особенно когда стала замечать мать, нередко сидящую на кухне у окна и грустно смотрящую вдаль. К ней хотелось подойти и спросить хоть о чём-то, чтобы вывести из тягостных раздумий. Спросить о ней самой, о себе... об отце. Лицо её тут же сникало, пальцы теребили ткань свитера, а очи она прятала. Мать не плакала, а скрывала их от чувства, которое Джуи хорошо знала. Стыд. Мать чего-то стыдилась, но не могла об этом поведать, лишь кратко упоминала, как они с папой познакомились, как вместе работали, защитили не одну диссертацию и научную работу, помогали людям. Тогда ещё были счастливы, а теперь всё счастье лишь имитирует. Папа без интереса обсуждал темы о будущем. Вместо «у меня растёт прекрасная дочь», появилось «нам выпал прекрасный шанс». Пока Накои умело натягивала улыбку за ужином, в надежде, что дитя не слышит разговоров за закрытыми дверями родительской спальни, для Сэдэо Джуи в принципе переставала существовать, пока не находился новый вопрос по делу. Словно призрак за столом, хотя им девочка в этом доме себя чувствовала неподдельно, спрятавшись в темноте, подслушивала очередную ругань. Слова, колкие и тяжелые, будто рикошетом били о стены, пока стояла по ту сторону, затаив дыхание. Слова, которые она не должна была уловить, хоть была главным их адресантом.

Что-то, чего она не должна была понимать, стало вдруг странно ясным. До этого просто чувствовала, как обстановка неуловимо меняется, словно невидимая трещина медленно расползалась по тому, что они строили годами, но теперь поняла, откуда эта трещина взялась. Каждое их слово подобно новому удару заставляло разрыв становиться шире. Не могла разобрать всё до конца, но достаточно услышала, чтобы почувствовать, как внутри от вины всё сжимается до крошечных размеров. Этим чувством она теперь тоже была набита сполна. В момент, когда привычный мир начал рушиться, то, что осталось от семьи, пыталось сохранить видимость целого, но маски их стали такими тонкими, что начали рушиться прямо у неё на глазах. Здесь и сейчас, под гул колёс отцовского автомобиля. Мама сидела тихо, больше не откидывалась на спинку сиденья, не смотрела рассеянно в окно. Выпрямилась, напряжённо, но с конкретной целью блуждал по дороге, по знакам и указателям, по лицу отца, словно искала что-то, что подтвердило бы её догадку или развеяло страх. Руки её крепко сжимали край сиденья, костяшки белели, вкладывая всю дрожь в мягкость подушки. Машина мчалась вперёд, и воздух в салоне стал почти удушающим. Отец молчал, взгляд был слишком сосредоточенным и острым, но нога на педали газа противоречила всему, что было на виду. Мама вдруг глубоко вздохнула, будто собиралась сказать что-то, но передумала, а девочка, не разобрав, ушла ли угроза, что терзала мысли, приподнялась и опустила ладонь на подголовник, почти касаясь материнских волос. Лицо женщины побледнело, а в глазах появилась странная смесь ужаса и решимости. Она потянулась к детской ручонке и крепко сжала. Именно в тот момент, когда холодные пальцы матери сжали снова, отпустили, коротко погладили, девочка, ощутившая лишь холод и дрожь поверх ладони, каждая клетка её души и тела ощутили надвигающуюся беду. Наоки, отпустив дитя, сделала резкое движение, словно хотела схватить руль или нажать на тормоз, но отец был быстрее. Оттолкнул её, не отрывая взгляда от дороги. Она же откинулась назад, дыхание стало частым, как у загнанного зверя. Эпизод, застывший в сознании ребёнка, был настолько невозможным, что понять его реальность неокрепший разум был не в состоянии. Страх сковал в каменной ловушке, подчинив себе и заставив лишь наблюдать за происходящим. Материнский взгляд, полный отчаяния и ненависти, с тенью мольбы был устремлён на некогда любимого и дорогого мужа. Машина резко затормозила и всё словно пошло кругом. Сэдэо впечатался виском в стекло, пока супруга прижав его ногой и нажав кнопку на приборной панели, из последних сил развернулась и толкнула девочку к двери. — Просто беги, милая, — настойчиво произнесла она возвращая взгляд к дочери. Наоки быстро кивнула на ручку двери, мол делай, как учили, и повторяй за мной, но не успел оцепеневший ребёнок перейти к исполнению приказа, как из машины одним резким толчком в живот вытеснили мать. Всё внутри натужилось, понимание происходящего доходило с огромным трудом и заминкой. Поворот головы и словно в стоп-кадре, мать подрывается с земли, и снова ничего не видно. Отцовская спина полностью закрыла обзор за окном и последнее, что услышала Джуи, это щелчок механизма двери с её стороны. Дверь, которую она как в тумане открыла под пристальным взором матери, снова закрыта. — Мама? — тихо окликнула девочка, едва успокоив звон в ушах, но ответа не было. Минут пять, десять или пол часа. Не разобрать, как тогда текло время и сколько сидела, словно скованная и неспособная сориентироваться в этом хаосе. Черепная коробка, казалось, сейчас лопнет. Лицо горело и гул в ушах вернулся, как только разобрала из какофонии звуков, доносящихся то ли изнутри, то ли снаружи, шум шагов и шороха их по сухой траве. Почему она слышит шорох травы? Понятно. Даже звуки доходили к ней с опозданием. — Папа? — обратилась девочка не слыша собственного голоса. Он распахнул дверь и потянул за руку. Его хватка была болезненно крепкой, что наконец привело Джуи в чувства. Та увидела перед собой совершенно другого человека, этот Сэдэо Микото не был похож на родителя, который, пусть и не часто, но гладил по голове и хвалил за хорошие отметки в школе. — Папа, мне больно! Что с мамой? — голос сорвался на плач, но он ничего не ответил. Его лицо было бесстрастным и холодным, сколько бы дитя не трепыхалось и не пыталось вырваться, он держал слишком крепко, наплевав на любые повреждения, которые мог нанести в процессе, отчего страх захватывал ребёнка всё активней. Мужчина молча повёл Джуи бог весть куда, дорога исчезла, окружила лишь тьма коридоров, по которому без малейших заминок тащил её вглубь неизвестного здания. Сердце колотилось так сильно, что слышала его стук в ушах. — Папа, скажи что-нибудь! Где мама? Почему ты молчишь? — слова тонули в гробовой тишине. Оглядывалась вслед за выскользнувшей из волос кремовой лентой, она ещё надеясь увидеть мать, услышать родной голос, сложить в голове хоть какую-то целостную картинку, но вокруг только темень и тишь, а когда снова посмотрела на отца, то увидела лишь глаза устремленные куда-то вперёд, на лишённом эмоций лице. Джуи не знала, куда ведут те коридоры, не знала, проснётся ли от этого кошмарного сна, сможет ли упасть на колени матери снова. И потеряла всё, в тот чёртов солнечный день. Отец уже знал и решил, что такое — Джуи Микото. Эспер. Этот термин девочка впервые услышала именно от него, сидя в практически пустой, серой комнате. Преподносил он всё с необычной манерой, почти загадочной, отчего плечи девочки дрожали. Только здесь она смогла узнать, каким на самом деле был её «папа» и что вызывало у него нешуточный интерес. То вставал, то садился в кресло, с искрой в глазах объясняя, что многие из тех, кого называют тем термином, рождаются с этими способностями, словно судьба выбирает их с самого начала, но Джуи не была в их числе. Видимо, её становление эспером — случайность, странное стечение обстоятельств, которое до сих пор вызывает смешанные чувства и абсолютно двоякие мнения узкого круга коллег профессора Микото. В их семье никогда не было никого подобного. Обычные люди, с обычной жизнью, без тени чего-то сверхъестественного. И насколько помнилось, ничем и сама Джуи не выделялась с самого рождения, потому когда это проявилось, она сама не сразу осознала, что происходит. Говоря с собой, она не раз признавалась, что лучше бы осталась в неведенье. Если бы никто не был поблизости, зашила бы где-то глубоко внутри, спрятала бы от всего мира и даже от собственного отражения. Ведь такие способности — не дар, а бремя. Вот почему мать говорила об этом так тихо и коротко. Вслух бы Наоки не проронила такой жестокой правды. Но ничего не изменить. Слух девочки улавливал лишь отрывки его фраз, мысли были забиты кучей других вопросов и волнений. А мама знала? Знала ли она, что однажды, супруг сотрёт в себе остатки человеческого и погрязнет в чудовищном. Что осмелиться поступить подобным образом? Если бы знала — точно нашла бы способ уберечь. Если бы не настолько сильно верила в светлое — избежала бы этой тьмы.

И после всего...

Как можно позволить себе забыть? Эти воспоминания как заноза в сердце, боль, которая не даёт остыть ярости. Отец, человек, которого никогда по-настоящему не знала ни она, ни её мать, стал причиной страданий. Этот мужчина был не просто тем, кто раздавил собственную семью и превратил своё дитя в инструмент для безумных экспериментов. Эспер с приобретёнными способностями, неугомонное существо, отродье, чадо профессора и, только потом, — Джуи была успешно доставлена на объект, приволочена чуть ли не за шкирку в просторный зал с парой столов, и видела, как с каждым месяцем в лаборатории становилось всё больше детей и стульев. Один за другим, мальчики и девочки разных возрастов, с разными способностями и без них вовсе. У каждого из них был свой страх, боль и одиночество. Но и нечто общее тоже было — это место забирало их жизнь, превращая в часть чужого, бездушного плана. Как-то раз насчитала шестнадцать. То было самое большое количество детей за обеденными столами, а значит тех, кого можно было видеть. А за его пределами? Был ли кто-то в одиночных комнатах? Безусловно, вот только пробравшись туда — легко не вернешься. И, виня во всём Сэдэо Микото, девочка не забывала обвинить себя вдвойне. Они искали других, таких же как чадо профессора, или пытались сделать их такими. Когда это дошло, она почувствовала, что грудь сдавило сильнее обычного. Казалось, сердце перестало биться, а воздух стал густым как мёд. Хотелось исчезнуть и не рождаться вовсе. Наблюдала за ними — испуганными, потерянными, не понимающими, почему их отняли у родителей, или почему забрали прямо с улицы, голодных и еле передвигающихся. Зачем и для чего? Видела, как они проходят через то же, что переживала сама. Но для них условия были ещё хуже. Тела ломались под тяжестью чужих ожиданий, души угасали от боли и отчаяния. Ненавидела себя за то, что была началом всего этого. За то, что стала для отца примером, который он так отчаянно хотел повторить и улучшить. Ей хотелось кричать и уничтожать всё вокруг, только бы остановить это безумие. Каждый их взгляд, полный боли и страха, впивался в неё как осколки стекла. Каждая их слеза напоминала о том, что причиной их страданий является никто иной, как младшая Микото. Но самое ужасное, что та и сделать ничего не могла, ведь была таким же пленённым и запуганным кроликом в клетке, только теперь несла ещё и этот груз.

Вина. Вина. Вина.

Каждую ночь лежала, слушая тихие рыдания, и думала, как бы всё сложилось, если бы здесь не оказалась. Если бы ещё тогда послушала мать и не решилась бы съехать с той чёртовой горки. Может, тогда они бы жили нормальной жизнью. Может, тогда других бы не было здесь вовсе. Но теперь уже ничего нельзя изменить, вернуть им всем украденное детство, как упорно бы такая мысль не разрывала Джуи изнутри. В тёмной бездушной лаборатории дети стали её зеркалом. Каждый их взгляд был отражением того, кем она для них стала. Некоторые смотрели с откровенной ненавистью, с глазами, полными ярости, отчаянья и боли, словно кричали: «Ты причина всего этого.» Они не говорили это вслух, но и не нужно было слышать их слова, Джуи чувствовала их презрение, когда проходила мимо. Отворачивались, замолкали, ровно присутствие очага их бедствий только усиливало страдания. И она не могла винить их. Конечно, были и другие, просто пожелания о смерти всегда звучат громче. Взгляды тех самых, часто полные сочувствия и тихого сострадания, проникали внутрь и рассматривали борьбу, что вела она с этим местом. Одного разговора с такими детьми было достаточно, чтобы дать знать и своей ненависти к происходящему. Кто-то даже стал её опорой. Пара детей подошли к ней первыми, не побоялись говорить и не избегали взгляда, давали понять, что, несмотря на ненависть многих, — все в одной лодке. С ними было легко. Легко быть собой, мечтать о свободе и обсуждать, как выбраться из этого ада. Пусть их лица измученные, но всё ещё хранящие искру надежды. Один из них был мальчик, чуть старше, звали Каэда, всегда держался уверенно, но смотрел по сторонам чаще других. Ему тяжело приходилось после мозговых штурмов отца — будь то речевой или прямой физический. Второй была девочка, уже помладше. Открылась не сразу, стеснялась, но стоило протянуть ей руку или подставить плечо — остановить поток её мыслей уже было невозможно. Оказалось она одной из детей без способностей и со временем стала самым близким человеком в стенах лаборатории. Они собирались в углу во время обедов и ужинов, когда не было устремлено слишком много взглядов и шёпотом делились планами. Рико говорила о слабых местах охраны, о том, как могли бы использовать свои способности, чтобы сбежать. Была очень любознательной, скажем так, следила и вслушивалась во все разговоры персонала. Каэда предлагал идеи, как обмануть системы наблюдения и обойти охрану. Джуи же, так как чаще всех контактировала с отцом и его ассистентами, — искала лазейки в их кабинетах на осмотрах: странные сейфы, тайники с личной техникой, редкие записи на оставленных пластиковых планшетах. Особенно возможность подобная выпадала во время тестирования препаратов. Не всегда удавалось сохранить голову светлой из-за воздействия лекарств, но адаптация и привыкание организма делают свою работу. Ситуации, в которых все считают тебя неподвижным овощем, оказывается, можно очень удобно использовать. Знали, конечно, что почти нет шансов, но цеплялись за каждую возможность. Ненависть других детей оставалась с Джуи, как тяжёлый груз, но Каэда и Рико напоминали, что есть на кого положиться. Что даже в этом месте можно найти союзников. Каждый день жили на грани, но внепланово созданная маленькая команда стала и её надеждой тоже, потому несмотря на страх, она верила — однажды смогут выбраться вместе. Многие из заточённых были совсем маленькими детьми. Их лица, такие хрупкие и невинные, не должны были быть здесь, в этом месте, полном боли и страха, но были, лишь потому, что казались кому-то особенными. Девочка понимала, почему отец так цепляется за них. Они были ресурсом и шансом доказать всему миру, что его идеи — не безумие, а «прорыв». Чем больше шанс, тем ближе его победа, оттого каждый ребёнок здесь был для него бесценным. Не как личность, конечно, а как инструмент, как часть его извращённого плана. Именно поэтому сбежать всем было невозможно, он не позволит никому уйти просто так, ведь охранял своё «будущее». Дети со способностями — это слишком большая ценность. Часто думали о том, чтобы взять всех за руку и просто бежать, не оглядываясь, но это даже звучит как недосягаемая мечта. Как увести всех, когда каждое движение отслеживается? Как спасти всех, если окружает столько преград? Конечно, нельзя оставить даже самых маленьких, тех, кто ещё не понимал, что происходит. Их плач, испуганные глаза — всё это было сродни раскалённой кочерги прямо в сердце. Но Джуи грела одна мысль: отец не причинит им вреда. Они были слишком ценными и ограниченными для него. Это одновременно успокаивало и терзало, потому что это значило, что она имеет право рискнуть только за себя. Но разве можно оставить их здесь? Эти вопросы разрывали на части. Днями и ночами пыталась найти ответ, который никогда не приходил. Шли годы и каждый из них, как новое испытание. Шрам на душе и на теле. Он постоянно придумывал что-то новое, что-то, что вынести могли не все. Первый риск и первый бунт, не такой, как обычно, тогда не просто орала во всю глотку, вырываясь и не позволяя ассистентам прикоснуться, а в определённый момент приставила скальпель отца к собственному горлу и сказала, что раз не знает Сэдэо, то сама нашла, что именно может её убить. Несмотря на способность, что не позволяла ей навредить себе как следует, Джуи смотрела ему в глаза и с уверенностью говорила то, что было чистой ложью и он даже поверил, ей так точно казалось. Но лицо палача вдруг расплылось в улыбке. Отец просто вызвал к себе мальчика. Тот был из новых детей, совсем недавно привезённых сюда. Дочь профессора даже не помнила, есть ли у него какие-то особые способности. В памяти почему-то осталось только его светящееся личико, чистое и беззащитное. Ребёнок стоял перед отцом, слегка наклонив голову, ровно ожидал похвалы или доброго слова, а взгляд второго ребёнка следил за тем, как отец спокойно положил руку мальчику на голову, почти в жесте заботы. На миг показалось, что это обычный момент, что он правда собирается сказать мальчику что-то важное, но рука скользнула на затылок, и в следующий момент раздался этот звук. Глухой, резкий хруст. Девочка застыла, не в силах отвести очей. Всё произошло так скоро, буквально пара жалких секунд, а тело мальчика обмякло и рухнуло на пол, словно сломанная кукла. Она стояла там, чувствуя, как нечто внутри скребётся зверем, как волна ужаса поднимается из самого нутра, но не смогла издать ни слова. Отец лишь выпрямился, будто ничего не случилось, а она смотрела на безжизненное тело и думала: как это возможно? Как можно так спокойно, без тени сомнения и без единого колебания... Просто забрать чью-то жизнь? Он даже не взглянул на родное дитя. Поправил рукав, затем седеющие волосы, словно только что завершил рутинную работу, и вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась мягко, почти бесшумно, скрыв за собой как вкопанную на месте, без сил на движения, Джуи. Тело мальчика со свёрнутой шеей лежало на полу, как инородное. Лицо, которое ещё мгновение назад было таким живым, теперь застыло в странной гримасе. Девочка, вынужденная смотреть, как перед ней убивают человека, слышала только своё дыхание — короткое, прерывистое, почти паническое. Всё внутри кричало: убежать, закричать, позвать на помощь, но знала, что не в состоянии, да и кричать некому. Это было предупреждением и безмолвным приказом: «Ты видела, что я сделал. И ты знаешь, что будет, если осмелишься ослушаться вновь.» «Запомни этот момент. Запомни и делай так, как велено.» Дрожала, чувствуя, как страх прочно вцепился, обвивая холодными цепями. Казалось, комната стала тюрьмой, а его молчание — самым жутким приговором. Часто спрашивала себя: почему и за что? Почему сделал это с ней? Почему с другими детьми? Его бесчувственные фразы о «прогрессе» и «великой науке» до сих пор эхом звучали в голове. То, с каким упоением отец вещал о спасении человечества, не видя, что человеческого здесь ни грама. То, с каким безразличием он только что испортил свой ресурс, лишь крепче усаживало в карусель, где за поворотом — дети с испуганными глазами, чьи жизни были разорваны на куски. Те, что стали новой семьёй, созданной из безграничных потерь и боли. Вместе в страхе, каждый день, пытаясь сохранить хоть частичку себя. Она не сможет забыть их лица и голоса. Ни мечт, которых лишились, ни крика, ни слезы. Не сможет забыть того, кто вырезал их улыбки, словно хирург со ржавым скальпелем, только его инструментом были иные пытки. Забрал у них всё: надежду, желание жить, бороться, двигаться вперёд. Каждый, кто был здесь, знал своё «завтра». А потенциальное будущее? Оно исчезло. Даже прошлое, казалось, было стерто, как старый меловой рисунок с мокрого стекла. Осматривалась вокруг и понимала, что все одинаково пусты. Никто уже не помнит лица своих близких. Мама... Изо всех сил пыталась удержать её образ, тёплую улыбку, взгляд, но воспоминания ускользали, словно песок сквозь пальцы. Это пугало больше всего. Страх, что её лицо навсегда исчезнет из памяти, рос с каждым днём. Она не хочет забыть. Всё это, напоминало, ради чего Джуи Микото до сих пор живёт на этом свете. Живёт ради мечты о свободе и справедливости. Живёт ради того, чтобы глава разрушенного семейства ощутил хотя бы малую часть той боли, которую причинил им всем, и осознал, что за каждым «экспериментом» была сломлена чья-то судьба. Это не просто желание мести, а нечто большее. Способ не дать себе потерять нить: почему должна идти дальше и почему должна быть сильной. Ради тех, кто не смог выжить. Ради тех, кто ещё страдает. Ради того, чтобы это никогда больше не повторилось. Иногда, кажется, что разум её от тех воспоминаний вот-вот застелит пеленой, но знает наверняка: Забыть — значит предать.

Я никогда не предам.