Металлический привкус

Чуя вылетел из кабинета, будто вихрь, оставляя за собой едва уловимый запах табака и раздражённую тишину. За ночь он сделал несколько звонков — подопечные уже прочёсывали город, пытаясь выцепить хоть какую-то информацию, связанную с именами, вырванными у пленника. И снова пусто. Это всё чёртовы клички, в базах данных никаких пальчиков, зарегистрированных номеров, тачек или малейших сходств с преступлениями в этой нише. Конечно, до такого ещё никто не додумался. Ни из торгашей, ни из потребителей. Они колесили по указанным точкам, но каждый раз их приводило в одно и то же — в тёмные, пропахшие потом и разложением закоулки, где между полусгнившими стенами ещё теплилась остатками жизни местная шваль. Стоило лишь появиться, как крысы разбегались, исчезая в тенях. Хватало и тех, кто, напротив, лез сам, будто затравленные звери. Подергивающиеся, с мутными глазами, не своими руками хватающиеся за оружие или за горло обидчику — их встречали на каждом шагу. Чуя уже давно не удивлялся. За последние дни его людям приходилось видеть всякое: выблеванных в коме наркоманов, корчащихся в приступах передоза, тела, выброшенные на улицу, словно мусор. Где живые — не понятно, наверное, именно потому из таких районов всё и начинается. В одну из таких вылазок их и вовсе попытались втянуть в эту грязь. Какой-то облезлый придурок в рваной куртке встал перед ними на колени, трясся, как в лихорадке, и умолял купить хоть грамм. Голос сиплый, глаза безумные, губы в трещинах. Видимо, улицы после недавних событий опустели настолько, что сбыт остановился, а оставшиеся отбросы уже давно спустили последние крохи денег. Что там деньги — даже последнее тряпьё с родного дома успели сдать в ломбард, ещё до того, как ударили холода. Зрелище было тошнотворным. Эти люди — если их ещё можно было так назвать — валялись на холодной, пропитанной сыростью земле, вперемешку с собственной блевотой и мочой, судорожно волочась сквозь болото, или вовсе, находя в очередной луже «постель». Они уже не осознавали ни времени, ни места, ни того, что любой нормальный человек сбежал бы отсюда, едва уловив запах распада и отчаяния. Их тела тряслись в конвульсивных откатах, исхудавшие конечности подгибались под ними, а безжизненные глаза скользили по лицам чужаков, но не видели их. С этими существами нельзя было ни договариваться, ни вести дела. Они были обречёнными, пропащими, пустыми. Даже если кто-то из них и говорил — а точнее, бормотал невнятную околесицу, — доверять им было всё равно что верить стервятнику, клянущемуся в вегетарианстве. Чем дальше заходил поиск, чем больше таких дыр они прочёсывали, тем сильнее крепло подозрение: а не водит ли их за нос этот белобрысый ублюдок? Не нарочно ли он путает следы, заставляя их гоняться за призраками, топя в бесполезных намёках и мёртвых концах? Если так, то он дорого за это заплатит. После такой догадки вопрос был решён — ещё одно «интервью» ему обеспечено. И если в прошлый раз ему могли оставить лазейку, не довести до реального предсмертного состояния, то теперь ждать снисхождения не стоило. Люди Коё знали своё дело. Для них пытки были не просто работой, а искусством, процессом, которым они наслаждались почти так же, как кто-то наслаждается хорошим массажем — методично, с предвкушением, получая удовольствие от каждого звука, от дрожи плоти под пальцами. Чуя тоже бывал там не раз. Он приходил, когда остальные парни, измотанные после долгих часов допросов, отступали, чтобы перевести дух, давая себе передышку перед новой серией пыток. Именно тогда он вступал в игру — начиналась его «ночная смена». Не спешил. Спокойно расстёгивал цепи, освобождая пленника, предоставляя ему иллюзорную возможность сопротивляться. Не из милосердия — скорее, из чистого любопытства, из слабой надежды, что тот попробует хотя бы что-то. Пока тот жалко барахтался, пытаясь осознать, что происходит, Чуя спокойно рассказывал ему, что будет дальше. Голос его звучал ровно, почти лениво, но в каждом слове сквозила хдаднокровная неизбежность воздаяния. Он напротив, не получал особого удовольствия от этого. Избиение слабых никогда его не привлекало. Настоящий кайф был в драке с достойным соперником, в настоящем, честном столкновении, где удары приходилось не только наносить, но и отражать. Но это... это было просто грязной работой. Жалкий обрубок человека, едва державшийся на ногах, даже не мог ответить чем-то похожим на сопротивление. Каждый раз, когда тот падал, нелепо, словно мешок с мусором, глаза Чуи наполнялись тьмой и кровью. Жалкая тварь. После того как он поймал бегунка, всё будто действительно заглохло. Город, ещё недавно наполненный тревожным гулом, притих, словно зверь, затаившийся в предчувствии удара. Нет, слухи о неизвестном наркотике продолжали ходить. Где-то из грязных переулков до Чуи долетали обрывки разговоров, ещё кто-то шептался о новых жертвах, о телах, найденных в подворотнях, но их становилось всё меньше. Слишком мало для той волны, что захлестнула улицы раньше. Притихли. Значит, малец в подвале — тот, кто был нужен? Верно? Накахара пытался убедить себя в этом, заставить поверить, что всё не зря, но в голове была сплошная мешанина. Мысли путались, сливались, разбегались, отказывались складываться в целостную картину. Где истина, а где назойливые параноидальные достраивания логических связок — уже не знал. Чуя уже был на улице. Лёгкий мороз кусал кожу, проникая под воротник плаща, а дыхание таяло в воздухе белёсыми клубами пара. Город спал, застыв в ледяной тишине. Декабрьская ночь вытянула из улиц последние признаки жизни, никаких машин или случайных прохожих, лишь редкие, тусклые фонари, отбрасывающие длинные тени на потрескавшийся асфальт. Он не должен был так задерживаться, но бумажная волокита засосала. Долбанные отчёты — бесконечные несостыковки, которые пытался свести воедино, раз за разом хватаясь за голову и откидываясь на спинку кресла или вовсе бродя по кабинету, как заведённый. Только когда закончил, понял, насколько задержался. Кабинет остался позади, а вместе с ним и тепло — теперь шагал по пустынной улице, расстёгнутый плащ трепыхался на ветру, а ботинки глухо стучали по мостовой. Телефонный звонок вырвал из раздумий и Чуя машинально потянулся к нему, взглянув на экран. Так поздно? В этот час звонят либо с хреновыми новостями, либо по вопросам, которые не терпят отлагательств. Чуя чуть нахмурился, узнав номер, и поднял трубку без колебаний. Внутри что-то неприятно сжалось. Ноги уже готовились к движению, натаптывая ботинками ромбовидные и полосатые узоры на снегу, пока Накахара голосом срывался в трубку, в попытках услышать ещё хоть слово. Голос на другом конце линии — тихий, бессильный, обрывистый. Несколько коротких, трудно соединяемых в одно предложение «я... у меня... мне...» — и подлинная тревога вспыхнула в груди неприятным холодом, заставляя хватать морозный воздух ещё усерднее. А затем — гудки. Человек на той стороне оборвал связь, оставляя его среди ночной тишины с осознанием, что что-то пошло не так. Очень не так. Это не стандартный инцидент, Чуя чувствовал, так же отчётливо, как знал этого человека. Ему слишком трудно просить о помощи. Да что там просить, он даже не знает, как принимать её. Чуя тут же развернулся, ни на секунду не мешкая, холодный воздух резанул лёгкие, но он не сбавил темпа. Рывком обогнув ступеньки и буквально влетев в автоматическую дверь, чуть не снеся её плечом. В холле практически пусто. Гулкие шаги отдавались эхом в широком пространстве, подсвеченном холодным светом люминесцентных ламп. Лишь несколько охранников в углу, лениво опершихся на стойку, и мужчина, ночной сменщик, на рецепции — полный, немного сонный, потирающий глаза от долгого наблюдения за экраном компьютера. Он торопливо натянул очки, которые снял, стоило Чуе выйти на улицу. На первый взгляд — безалаберные. Казалось, ещё чуть-чуть, и они вовсе заснут на посту. Но каждый в организации знал, что это не так. Им хватило доли секунды, чтобы встряхнуться, взгляд посерьёзнел, тела напряглись. Эти люди, какими бы уставшими ни казались, были натренированы как солдаты: одно слово, один тревожный жест — и они мгновенно приведут себя в порядок, готовясь защитить здание до последнего. Конечно, от исполнителя, бросившегося вперёд без оглядки и не сбавившего скорости ни на миг, защита не нужна была. Ведёт себя пусть и немного непривычно, но... Вполне в его духе, к тому же, Накахаре Чуе можно, не ловить же за такое мафиози, как больно активных школьников ловят учителя на переменах. Его шаги звучали резко, отдаваясь гулким почти со звуком треска по мраморному полу. Телефон так и оставался в его руке, пальцы сжимали корпус так, словно вот-вот раздавят. На бегу попробовал перезвонить. Раз, второй, третий, но гудки тянулись мучительно долго. Ответа так и не последовало. Чёрт. Его зубы стиснулись, в груди неприятно заныло от напряжения. Быстро набрав короткое сообщение, он тут же переключился на другой номер, не теряя ни секунды. Скорее всего, помощь нужна уже давно, ибо его недоступный вызываемый абонент склонен тянуть до последнего, аж пока кишки не полезут. Все подобным балуются, Накахара тоже не любитель говорить о волнующих проблемах, особенно только обнаруженных, вот только звонки его не вызывают ощущения, будто общаешься с лежащим на предсмертном одре. И происходит это уже ой как давно, мать его. Лифт уже в зоне видимости, а с той стороны, наконец, сняли трубку — не сразу, но всё же. Если бы ещё и она не ответила, Чуе бы точно снесло башню. Но когда гудки оборвались, в динамике послышалось тяжёлое, затянутое молчание. Это ещё что за хамство? — Ты в апартаментах или в лаборатории? — резко выпалил он, не дожидаясь ленивого «Алло». Голос хрипел от напряжения, но он тут же взял себя в руки, восстанавливая дыхание. На том конце прозвучал зевок, затем недовольное бурчание. Голос девушки был сонным, вялым, явно раздражённым — будто её только что вытащили за шкирку из глубокого сна, что, собственно, так и было, ведь Накото покинула кабинет совсем недавно. Видимо, решила, что больше никто её не потревожит, но у псов мафии свои планы. — Ты ведь наверняка знаешь, к чему этот вопрос? — Собирайся немедленно и спускайся на первый этаж. Я жду тебя в холле. — Что? — Живо! — он почти рявкнул, резкость в голосе переросла в ярость, когда девушка осмелилась на заминку. Кулак с глухим звуком врезался в стену напротив, оставляя на ней вмятину. Ремонтникам не повезло, хотя, возможно, очень даже, радиус поражения оказался небольшим, а, значит, не застрянут здесь на неделю. Чуя бы пару возражений или уточняющих вопросов и шагал бы уже в направлении апартаментов медика лично. А так — время пошло. Объяснений больше не требовалось. Сон, как бы тяжело его не было отпускать, улетучился мгновенно, уступая место напряжённому и инстинктивному осознанию, что произошло что-то необъяснимо паршивое. Девушка резко села на кровати, пару раз хлопнула себя по щекам, прогоняя остатки дремоты, и тут же начала собираться. Двигалась быстро, отточенными движениями, словно тело уже работало на автомате, пока разум ещё полностью не включился в процесс. На внешний вид сейчас было наплевать. Она схватила первые попавшиеся вещи — чёрные брюки, плюшевый свитер, тёплый, но бесформенный. Высокий хвост — волосы стянуты так быстро, что несколько прядей тут же выбились, торча на затылке, но времени их заправлять в общий строй не было. Ботинки и пальто она натянула их буквально на лету, выбегая из комнаты. Если Чуя вырвал её так резко, если голос его был настолько жёстким, то это не просто тревожный вызов. Это чёртово ЧП. По крайней мере, за эти недели её попусту никто не дёргал, даже сам исполнитель предпочитал не обращаться с ранениями, а если появлялись ранения у подчинённых — направлял их сам, не утруждая себя личным присутствием и контролем их состояния. Надолго они никогда в палатах не задерживались, а остальное Чуя у них же потом и спрашивал. Что уж думать о тревоге в такой поздний час. А он действительно ждал, всё как обещал. Стоял прямо у лифта, уперевшись спиной в холодную бетонную стену, скрестив руки на груди. Свет над его головой мигал, отбрасывая резкие тени на напряжённые черты лица. В холле всё ещё царила ночная тишина, нарушаемая лишь тихим гудением ламп и отдалённым голосом охранников, переговаривающихся по рации. Как только двери лифта разошлись, Накахара рванулся вперёд. Никаких слов и малейших пояснений — его пальцы жёстко сомкнулись на запястье Накото, и прежде чем она успела что-либо сказать, тот уже тянул её за собой. Шаг быстрый, почти бег. Она споткнулась, но не замедлилась — просто не успела. Морозный воздух ночного города ударил в лицо, кусая щёки, едва они вышли из башни. Секунда — и вот Джуи уже у машины. Мафиози распахнул дверь и буквально затолкал её на пассажирское сиденье чёрного тонированного седана. Дверь захлопнулась резко, глухо, а через мгновение рыжеволосый был уже за рулём. Движения настолько дёрганные, словно хищные — поворот ключа, педаль в пол, и машина с места сорвалась, как разъярённый зверь, уходя в ночь. Джуи молчала. Каждое её движение было осторожным, будто боялась потревожить что-то невидимое в воздухе, не желая разбудить в нём ещё большую бурю. Сколько бы раз не пришлось столкнуться с его молчаливым гневом, с его железным и, одновременно, до боли ядовитым характером, такого злобного и нестабильного Чую видела впервые. Он был как вулкан, готовый взорваться. Раньше конечно тоже не отличался особой тактичностью, но сейчас его грубость, жесткость, словно сверкающий острый осколок, была чем-то пугающим, вот-вот и обрушиться на близь сидящего. Накото даже инстинктивно пыталась дышать как можно тише, словно её дыхание могло стать последней каплей, что выведет его из себя. Собственные руки сложила на коленях, унимая растущее чувство страха. Не боялся Накахару бы только идиот, а от такого — даже идиот чуть что вышел бы из летящей на скорости машины. В общем, и то, и другое — идиотизм, но во втором случае шансов выжить больше. Каждый раз, когда его пальцы сильнее сжимались на кожаном руле, когда его нога не сдвигалась с педали газа, вжимая её до упора, собственное сердце начинало биться так часто, словно пыталось просочиться сквозь костяную клетку. Неизвестность давила, накрывая её тяжёлым грузом, словно огромные чёрные тучи собирались прямо над головой, и Накото не могла понять, что случилось. Что привело его к такому состоянию? На кого он сейчас так яростно смотрит в боковом, на кого направлен этот гнев. И самое страшное: была ли она в этом виновата? Было ли что-то в её действиях, что заставило его так разъяриться? Джуи не могла представить, что произойдёт, если хотя бы малая доля плодов интуиции окажется верной. Если её присутствие — это то, что сделало его таким. Надеялась, что ошибается, потому что если это правда, если хоть капля ответственности ложится на её плечи, то... Ей крышка. — Куда мы едем? — полушёпотом спросила брюнетка. Тихо, настолько тихо, что мог бы и не услышать из-за гула мотора и активно работающей печки, которую мафиози наспех включил не больше двух минут назад, видимо, осознав, что собачий дубак только дополняет бурлящий коктейль из эмоций. Но глаза Чуи сузились. Просто не ответил. Вместо слов его челюсти стиснулись, а взгляд оставался холодным и решительным. Он лишь сильнее сжал руки на руле, словно пытаясь удержать саму реальность в этих руках. Поворот направо, колёса заскользили по асфальту, и машина понеслась дальше в ночную тьму. Девушка поняла, что спрашивать было лишним. В этот момент прокляла себя собственную наивность. Зачем вообще задавать вопросы, когда ответ был очевиден? Здесь не имело значения ни куда, ни когда, ни зачем. Здесь важно только одно — что велено. Её жизнь, судьба и роль во всей этой истории — всё зависело от того, что прикажут. И даже если сейчас её везли на убой, она не имела права протестовать. Должна была просто молчать и выполнять беспрекословно. Мысленно искать пути отступления, выдумывать способы атаки, создавать аргументы из ничего, но заткнуться и сидеть смирно. Спустя ещё минут десять автомобиль медленно подкатил к дому, свет фар скользнул по ровному асфальту, освещая аккуратный забор и небольшую вымощенную дорожку к крыльцу. Дом выглядит новым — чистый фасад без следов времени, свежая краска, ухоженный двор. Белые стены слегка сереют в ночи, а стеклянные окна отражают слабые отблески уличного фонаря. Но внутри почти темно. Только на втором этаже в одном из окон горит мягкий, тёплый свет. Он размывает чёткие очертания стекла, создавая впечатление уюта, но вместе с тем и чего-то отстранённого. Для столь отдалённого района естественно, что впечатление складывается именно такое. Нижний этаж погружён в темноту, словно пуст, а веранда, частично скрытая тенью, кажется слишком тихой. Вокруг дома — редкие деревья, их голые ветви шевелятся под гнётом ветра, отбрасывая рваные тени на стены. Здесь нет ни сугробов, ни следов прошедшей осени — лишь холодная земля, твёрдая после первых морозов. Вдали виднеется лесная кромка, но ближе к дому только ровная лужайка и узкая, ровная дорога, по которой сюда едва ли часто кто-то заезжает. И если Джуи сейчас силилась в темноте рассмотреть локацию, придумывая, каким путём лучше смыться, если прижмут, то Чуя лишь прокручивал в голове последний раз, когда был здесь, и обстоятельства были другими. Два года назад это было, Чую тогда тоже позвали так, будто случилось непоправимое. Встретили, озираясь по сторонам и кусая пальцы, провели на кухню, с трауром и полным непониманием в глазах, спрашивая: «Что это такое?». Думал, перед ним предстанет что-то вроде дипломата с наполнением из человеческих зубов да пальцев, или что-то из разряда неведомого космического обломка, судя по тому, какое лицо было у подчинённого. Букет. Парня ввела в состояние полного аута ваза с синим японским ирисом на кухонно столе. Для кого-то не серьёзно, а вот для этого человека подобное сродни подброшенной бомбе. Долго же пришлось объяснять, что, судя по всему, к младшей сестре паникёра просто проявили симпатию, на что вопросов последовало ещё больше, а следом, и план угроз для жизни потенциального ухажёра. Брат и сестра — владельцы этого дома, когда-то мечтали о чём-то подобном. Они могли бы выбрать более практичное жильё — им бы просто вскоре предложили квартиру от организации — за хорошую работу и достаточно преданное отношение к общему делу, — обычную и удобную для постоянного проживания, в которой не нужно было бы задумываться о внешнем виде и атмосфере. Однако их душа требовала большего, не хотели просто камеру, в которую приходишь лишь переночевать, где каждый предмет кажется чуждым, а стены не дарят тепла. Нет, они жаждали места, в котором можно было бы почувствовать, что ты здесь не просто живёшь, а — живёшь по-настоящему. Место, где не просто приходишь с работы и уходишь на работу, а где каждый уголок несёт в себе частицу их души. Это был не просто дом, а дом, о котором раньше и мечтать не приходилось. Место, в которое хочется возвращаться, несмотря на всё, что происходит за пределами его дверей. Не просто укрытие от мира. Здесь каждая деталь была продумана и выбрана с любовью, вся атмосфера была создана так, чтобы ощущать, что этот уголок земли по-настоящему тебе принадлежит. Каждая мебель выбрана с мыслью о будущем, каждый оттенок в тон общему, даже такие вещи, как включатели, здесь не на «абы как». Стены рассказывали свою историю, а каждая комната делала всё, чтобы хозяева не чувствовали себя скитальцами, а владельцами маленького, но такого важного мира. Выросли в беднейших кварталах Йокогамы, где царили голод, жестокость и равнодушие. С раннего возраста были вынуждены скрываться и защищаться. Потому сейчас хотели стабильности и, бесспорно, её выслужили. Накахара заглушил двигатель и подал приказ идти за ним, на что Джуи поспешила следом, стараясь успеть за его уверенными, быстрыми шагами. Двигалась с осторожностью, не решаясь идти слишком близко, чтобы не нарушить и без того шаткое равновесие, как своё, так и Накахары. Тот, как обычно, двигался с лёгкостью, не обращая внимания на её настороженность, без оглядки направляясь к дверям. Явно был здесь не впервые, ведь тут же принялся за поиски ключа в третьей от стены небольшой квадратной клумбе, точно зная, под каким именно декоративным камнем тот лежит. Запасной, на случай, если в одной из потасовок вернёшься даже без штанов, дела то бывают разными. Мог бы использовать и гравитацию, но коль уж нашёлся, можно и по-человечески зайти. Брюнетка следовала за ним, не замечая ничего, кроме ровных, аккуратно отделанных стен и витков лестницы. В доме царил уют, каждый уголок был продуман, каждый предмет в своей тарелке. Просторные комнаты с мягким освещением, паркет, полированный до блеска, изысканные шторы, минималистичный, но тёплый декор, который не кричал, а тихо внушал ощущение порядка. Люди, живущие здесь, однозначно, ценят нажитое. Но, когда дошли до второго этажа, и мафиози открыл дверь, картина, встретившая её взгляд, не была такой, как ожидалось во всей этой красоте. На полу по центру комнаты, в бессознательном состоянии, лежало худощавое тело. Чтобы мигом отгородить себя от внешнего мира и вникнуть в суть происходящего, Накото даже не обязательно было подходить, но сделать это пришлось. Парень, неподвижно растянут на светлом паркете. Даже с пары метров из-за контраста видно небольшую алую лужицу, скапливающуюся вокруг его головы. Кровь стекала из уголков губ, пятная щёки, ворот рубашки и поверхность под ним. Жалко стало сразу, он действительно выглядел беспомощно, но вполне живо, если бы не его состояние. Ещё не слишком бледный, кровавая лужа не такая большая, какой могла быть, пальцы рук подрагивают. Даже сейчас всё в этом месте казалось таким мирным, будто сам этот парень был не более чем частью картины — ничто не нарушало гармонии в этом месте. Всё не так плохо, или, может, Накото привыкла подавлять панику в нужный момент, а не налетать сразу, что нельзя было сказать о её спутнике. Чуя не знал, что делать. Сначала рванул к нему, но тут же осёкся, боясь навредить сильнее. Отступил на шаг, его руки бессильно опустились, будто всё тело вдруг стало чужим. Обычно он действовал быстро, без колебаний, но сейчас… В моменте растерянности его даже немного испугала собственная беспомощность. И так каждый раз. Когда подростком потерял «Овец», оставшись, в прямом смысле, с ножом в спине, преданным на распутье. Когда, не прошло и года, а уже держал на руках окровавленные тела новых товарищей, и вывеска на их добром месте встречи под названием «Старый мир» потухла навеки. Как с тех пор обещал себе никогда не привязываться, и каждый раз обещание это нарушал, навлекая на себя новую боль осознанно. И вот опять не мог найти ответов на свои вопросы, и это выбивало из колеи. Это не похоже на него, но сколько бы не прошло времени, сколько не случилось бы бед — страх потери держит в цепких, липких лапах, смеясь в лицо и искажая восприятие. Взгляд был кипучим, но вместо того, чтобы потерять контроль, всё же решился. Осторожно поднял парня на руки, его тело было хилым и не тяжёлым, но несмотря на всю имеющуюся силу, сейчас каждый его шаг Накахары был осторожным и продуманным. Пока медик включала дополнительный источник освещений, уложил его на диван, на мягкие подушки, пытаясь устроить так, чтобы больному было хотя бы немного комфортно. Аккуратно, словно имел дело с самым хрупким стеклом. — Сделай что-нибудь, — мужской голос был немного сдавленным, точно в нём скопилось всё напряжение момента. Исполнитель опустился на пол, спиной упёрся в край дивана, взгляд был устремлён в пространство, где, казалось, ответ был так близко, но всё же недосягаем. Как же сделать так, чтобы всё это прекратилось? Как защитить своих людей от того, что ждёт их на каждом шагу? Как изменить судьбу, если та решила, что кто-то попросту обязан страдать, насколько бы плох и хорош тот не был? А если просто всегда быть близко? Не выйдет. Обучать лучше? Не сработало. Скрывать от опасности? Невозможно. Оказывать помощь, как только она понадобиться? Всё, блядь, не то. И почему? Может, потому, что сам ты всё равно ничего не решишь? Может, для того, чтобы всё шло как по маслу, пришлось бы всем пересадить свой мозг? Ведь малец не просто в передряги попадаёт, он ищет их нарочно. С ним бы не случилось ничего подобного, был бы осмотрителен и думал бы он о себе хоть иногда. Накото не медлила. Она знала, что делать и как быстро нужно действовать. Под её ладонями сразу ощутился холодный и влажный от крови корпус пострадавшего, но лицо оставалось собранным. Сразу поняла, что причина проблемы в лёгких. Вдохнув, девушка порвала рубашку на больном, её движения были резкими и методичными, как у врача, которому не позволяется терять ни секунды. Никаких проволочек с пуговицами, это лишнее, думать об эстетике, когда на кону жизнь — верх идиотизма и непрофессионализма вкупе. Пальцы прощупали грудную клетку, тут же поняла, какая задача первостепенная. Накото сконцентрировалась на устранении накопления жидкости в плевральной полости, всё её внимание было направлено на восстановление нормального функционирования лёгких. Убирая барьеры для дыхания, она пыталась активировать процессы восстановления клеток и тканей, потому что именно от этого сейчас зависела каждая секунда. Чуя наблюдал за ней, не вмешиваясь, но в его глазах читалась беспокойная тревога, словно он тоже был частью этого процесса, хоть и не мог сделать ровным счётом ничего. Поднялся с места, как мирный наблюдатель, в напряжённой тишине. Его взгляд был прикован к бледному лицу хозяина дома, и казалось, что каждая его клетка, мышца и вдох были сосредоточены только на этом моменте. Накахара нервно сжимал, а затем разжимал руку в кулак, пытаясь выпустить хоть немного накопившегося напряжения. Пальцы на перчатках теребили облепившую их ткань, пока взгляд голубых очей не отрывался от тела парня. Всё было неизменно, пока из груди больного не вырвался сухой кашель, который, казалось, раздирал его изнутри. Лицо исказилось в болезненной гримасе, и в какой-то момент пациент резко перевернулся на бок. С тяжёлым дыханием и с усилием сплюнул остатки крови, которая окрашивала уголок его рта и зубы, но это не приносило облегчения. Он заскулил, тело мелко дрожало то ли от боли, то ли от холода, хотя температура в комнате была нормальной, а слабеющие руки пытались, не открывая глаз, убрать чужую руку с груди, но сил было слишком мало. Врач продолжала свою работу, не обращая внимания на слабые попытки дать отпор. Её движения были беспристрастными, доводя начатое до конца, без малейшего признака замедления, будто не было никакой боли, ни страха — только расчёт и опыт. — Ты снова перестарался, Аку, — голос Чуи был твёрдым, но с едва скрываемым беспокойством. — Я же сказал тебе не лезть туда одному, что было неясно? Ответ пришёл тяжёлым, едва разобранным шепотом, прерываемым болезненным кашлем и скулением: — Но я же справился, разве не так? Всё прошло нормально, я даже привёл... — слова он запинал, пытаясь сдержать боль, которая с каждым выдохом проникала глубже. — Да мне плевать, справился ты или нет! Ты совсем не понимаешь, чем тебе это грозит? — Чуя резко выдохнул, его голос звучал как отголоски разочарования, даже злости. Мафиози сжал челюсти, не отводя взгляда. Он не мог понять, как тот мог быть настолько беспечным. Снова. Он подошёл ближе, вглядываясь в бледное лицо с тенью боли, не в силах сделать или сказать ещё больше, а парень попытался слабо приподняться с дивана на локтях, но тело ему не поддалось. По-прежнему продолжал настаивать, сдерживая сквозящий страх, будто все эти события были не страшны и не опасны, хотя даже в такой организации понятия были иными. Даже если Портовая мафия кого-то не «любит», — а Акутагава себя именно к тому числу и приписывал, сколько бы Накахара доказывал, что мысли на счёт него такие далеко не у каждого, — он важен как оружие. Да, его жизнь ценна, пока он убивает и подчиняется. Для мафии, но нельзя же человеку руководствоваться только предпочтениями окружающих. — Но всё ведь прошло хорошо... — его голос едва слышен, словно убеждая исполнителя, старался и сам в это поверить. — Хорошо? — Чуя наклонился к нему, лицо было ещё ближе, слова звучали с тем же грубым тоном, но с добавлением ярости, неспособной зарыться глубже. — Ты сейчас чуть не загнулся, оттого что всё прошло пиздец как хорошо?! Чуя продолжал словесную тираду, слова срывались с губ с таким возмущением, что, казалось, будто подобный крик у нормального человека вызвал бы разрыв голосовых связок точно, но связки Накахары, вероятно, натренированы годами. Лежащий, отчитываемый парень, уже не в состоянии ответить, просто молчал, поглощённый болью и усталостью. Он не мог больше возражать, а взгляд был пустым, ослабленным — не хотел показывать, что все эти неблагоприятные речи задевают за живое, но всё равно, глаза выдавали его слабость и отчаяние. Да, исполнитель кричал на него, как на маленького ребёнка, несмотря на то, что по возрасту разница была незначительной. Он и сам, возможно, не осознавал, как вел себя. Его слова были полны яда, смешанного с разочарованием, несмотря на все эмоции — свои, чужие, продолжал давить, не давая ни малейшего шанса оправдаться. Больной только понуро отвёл взгляд в сторону, в ответ на этот поток обвинений. Он старался скрыть свою внутреннюю борьбу, отчаяние, самобичевание, но глаза выдали всё — они были полны сожаления, явно отражая, как тяжело ему даётся всё происходящее. Он не хотел показывать свою слабость, но это было невозможно скрыть, и на миг взгляд стал настолько отчуждённым, словно был готов просто исчезнуть, чтобы не встречать этой суровой реальности. Медик, заметив это, подняла взгляд на Накахару. Её глаза не были полны упрёка или раздражения. Она лишь беззвучно, не используя слов, просила остановиться, словно одним взглядом передавала всю тяжесть созданного им момента. Даже если снова рассердиться и выдавит из себя что-то не менее колючее, чем сторону больного, это будет лучше и, как минимум, менее энергозатратно, нежели снова столкнуться перенапряжёнными, еле живыми, лёгкими пациента. И Чуя таки остановился, замолк, но это не было примирением, недовольство и желание хорошенько встряхнуть за плечи просто переключилось на другую жертву и обрело иной оттенок злобы. Сейчас он не пытался скрывать свои чувства, как всегда. Эти эмоции, как открытая книга, читались прямо на лице. Его взгляд стал более тяжёлым, а дыхание — сбивчивым. Желваки нервно подёргивались, когда сжимал челюсть, и тут же следом кусал внутреннюю часть щеки, а ярко-голубые глаза, едва заметно, закрывались. Он усердно перекатывал между пальцами зажигалку, надеясь, что это остановит поток новых недовольства. Как на иголках даже после всех манипуляций с мальцом, пытался хоть на мгновение похоронить эту бурю внутри себя. Рюноске был, казалось, привыкшим к подобным нотациям, но на этот раз в его глазах читалось нечто другое — не столько готовность смириться с упрёками, сколько печальное желание услышать что-то иное. Не хотел, чтобы снова отчитывали, как малое дитя за каждую допущенную ошибку, разве он не был взрослым, не был способен сам принимать решения и не понимал последствий своих действий? Он не был тем ребёнком, и он знал это, но, одновременно, принимал, что, возможно, заслужил эти слова, хоть и с горечью. Его пальцы крепко сжимали ткань мягкого пледа, впиваясь в неё, пытаясь остановить обиду, которая бурлила в его груди. Мысли о том что заслуги по успешно завершённой вылазке могли приписать посмертно, не давали покоя. Переутомление прибивало головой к подушке. Он не мог понять, был ли этот момент спровоцирован его собственным желанием довести себя до крайней точки или просто не заметил, как это произошло, но разобрать не в той кондиции. Веки тяжело сомкнулись, когда Чуя покинул комнату, оставив их с девушкой, предварительно, выругавшись себе под нос, будто на мгновение пожалел о случившемся, о своём поведении, о том, что позволил всему этому выйти из-под контроля. Накото замялась, провожая его взглядом, но не в силах оставаться в стороне от произошедшего на её глазах, произнесла с осторожностью: — Сегодня получилось снять только симптомы, но зайдите ко мне, пожалуйста, в лазарет. Если получится, то на днях, я бы смогла осмотреть вас лучше и оказать должную медицинскую помощь. Брюнет резко повернулся к ней, устремив раздражённый, наполненный неудовлетворённостью и укором, раскрасневшиеся очи, и, с не меньшей решительностью, ответил: — Не нужна мне твоя помощь. Его слова всё так же рваные, с хрипотой, без малейшего признака благодарности. Таким, растравляющим неприязнь, взглядом и тоном, он, по большей степени, пытался установить границу, желая оттолкнуть её, освободиться от забот и непрошенных советов. Но, несмотря всю на свою ярость и разъедающую печаль, больной уже чувствовал, что эти слова не принесут облегчения. Накото не была тем человеком, который мог указывать ему или убеждать его в чём-то. В её глазах мелькнула доля разочарования, но решила замолчать прежде, чем сама добавить ложку дёгтя в замешанную Накахарой огорчительную смесь. Слов на споры тратить не нужно, вместо этого лишь приглушила свет настольной и напольной ламп, погрузив комнату в полумрак, направляясь к двери, решая не задерживаться на месте. Задача была теперь одна — найти мафиози. Ещё в башню как-то нужно добраться, а где именно они сейчас находились, Джуи не знала. Следила за дорогой, знаками и поворотами, но в этот момент даже вызвать такси будет невозможно, да и денег с собой взять на ум вовремя не пришло. Всё, что оставалось, — действовать по наитию, и надеяться, что удача и собственный слух будут на её стороне. Далеко Чуя не ушёл, а чтобы заводил машину не слышала. Медленно, без спешки, она покинула комнату, шагая по глухому коридору, пока не вышла на улицу, в ночь. Можно было предположить, что ждёт снизу, если бы недостаточно привлекающие внимание ругательства Накахары, слышимые с десяти метров и даже сквозь застеклённую панель. Так вот оно что, грозе преступного мира не поддалась с первого раза зажигалка. Взгляд её был направлен вперёд, Чуя стоял там, на балконе, уже некоторое время, поглощённый своими мыслями. В руке сигарета, её угли тускло запульсировали в темноте, как слабые огоньки, пытающиеся пробиться сквозь ночной воздух. Прокручивал её между пальцами, наклоняя голову набок, в попытках рассмотреть каждую деталь этого маленького предмета. Яд в чистом его виде, если так подумать, Накахара вообще не понимал, зачем курил. Начал зачем вообще, а теперь тянется за ней как за спасением чуть что. Никогда такого не было, и вот опять. Ему было необходимо это ритуальное мгновение тишины, пространство для раздумий, для того чтобы сбросить с себя тяжёлую суть бытия, которую принёс и поставил перед носом очередной день, с ухмылкой предлагая разгрести. Вдыхал едкий дым, лёгкие наполнялись им до краёв, а затем медленно выдыхали, словно ещё одним способом растворял осадок, что скапливался в груди с каждым чёртовым звонком или весточкой от коллег. В голове по-прежнему запутанным комком крутились мысли, они не приносили облегчения — наоборот, только усугубляли напряжение. Шум открывающейся двери позади нарушил востребованную тишину, вырывая Чую из беспокойных раздумий. Не мог избежать чувства, словно его застали врасплох, но хуже всего было то, что распалился только от самого факта, что кто-то сейчас мог увидеть его в таком состоянии. В душе звенел один и тот же вопрос, повторяющийся не в зависимости от места нахождения и обстановки: Почему я не могу просто побыть один? — Не терзай себя так, его состояние сейчас в норме, тебе больше не о чем беспокоиться, — услышал он голос, который был слишком нейтральным для сложившейся ситуации. Во-первых, потому, что только что чуть не умер человек, опоздай они на пол часа или не опомнись Рюноске и не набери номер «службы спасения» — пиши пропало. Во-вторых, что за оказание ебучей психологической помощи для одарённых? Забыла какая у неё специализация? И, в-третьих, какого хера Накото вообще завязывает разговор? По-хорошему, стоило бы ей спуститься к машине, завалить свою болтовню да чем потяжелее и просто ждать. Ответ был быстрым, коротким, и полным претенциозности, ровно ему уже не хватало сил бороться с этим: — Вот только в душу мне, блядь, лезть не нужно. Мафиози стоял, не двигаясь, сигарета, которая так и не успела догореть до конца, дрожала у его губ, едва не выскальзывая из пальцев. Вся его поза — напряжённая, как натянутая струна, в прямом смысле, задумывался о том что может лопнуть вот-вот, и не только в плане терпения. Слова, вырвавшиеся из него, будто с тяжёлым, взволнованным выдохом, зависли в холоде ночи. Накахара стоял на краю пропасти, готовый свалиться, но всё же удерживая себя, казалось, одной лишь рукой, без возможности позвать на помощь, и никакая гравитация ему уже не помогала. Всё чаще находил в себе острые углы, не в состоянии сгладить. Всё чаще намеренно себя подначивал, осознанно разбивая всё на пути об эти же углы без отступлений и поблажек. И сейчас снова только эта стена, выстроенная в качестве стоп-фактора, чтобы разделить их, поставить всё и всех на свои места. Тишина, что последовала за его фразой, была схожа с порывом зимнего ветра, почти осязаемой. Она лежала в воздухе, как непрошенный гость, сковывая пространство между ними. Чуя ощутил кожей, колко и обжигающе. Ожидал реакции — не той, какой он мог бы себе представить, не той, что должен был бы услышать, и не той, которую позволяют себе подчинённые. Противореча самому себе, всем принципам и нормам, не хотел, чтобы прогноз на опущенную голову Накото и её стремительный уход, сбылись, ведь нужно за что-то зацепиться, верно? Вот сейчас он зол, но ждёт чего-то такого, что заставит почувствовать хоть что-то кроме сжирающей изнутри агрессии. Исполнитель чувствовал её присутствие, но, кроме гнева, ничего больше. Взглянул на неё — и она встретила его взор, не отводя глаз. Девушка не двигалась. Не сделала ни шагу вперёд или назад. Она так скоро привыкла к его словам, к жестокости и неприязни? Что-то было другим. В карих глазах нет того привычного отчуждения или предсказуемого страха. В её молчании — неловкое понимание. Но, возможно, и жалость. Это было тем, что он не мог позволить себе принять. Накахара не хотел видеть этого ни в чьём выражении. В молчании Накото не было осуждения, ни «я тебе не верю», ни «ты не прав». Нечто другое — что-то, что намекало на отсутствие скорого отступления, но и не сулило идти дальше, пытаться разрушить тот барьер, который он выстроил. Её молчание стало ещё более обременяющим, несмотря на то, что Джуи, на первый взгляд, согласилась не трогать спрятанное, не ковыряться в этом, но и не оставлять его наедине с этим всем. Джуи заметила, как его кулаки сжимаются, как дыхание становится всё более тяжёлым, не от того, что она что-то сказала, вроде, слова подбирала вдумчиво, а потому, что в этом пространстве безмолвия и отторжения было нечто, что не поддавалось объяснению. Собеседник был на грани, на той тонкой черте, за которой не было возвращения, и он не знал, куда идти дальше. Не знал, как удерживать эту стену, не знал, к чему всё приведёт. Но медик понимала: сейчас для него главное — это не утратить контроль. Именно такие люди часто пугают. Сильные, способные на всё что угодно, сообразительные и быстрые в своих выводах и действиях. — Выдохни и возьми себя в руки, Чуя. Сигарета полетела в сторону ещё скорее, чем исполнитель сам это осознал, угодив в мокрый асфальт балконного пола. В следующий миг он резко шагнул к ней, взгляд налился чернотой, а вены на висках едва не вздулись от сдерживаемых эмоций. Накахара знал, что ему делать. Тысячу раз сам говорил себе эти слова — каждый раз, когда мир рушился у него под ногами, каждый раз, когда оказывался на грани, сжимая себя лично за горло. Когда натянутые необдуманно розовые очки с очередной потерей разбивались стёклами внутрь. Но вот теперь, когда это произнесла она, что-то внутри резко вспыхнуло, словно по нему провели раскалённым лезвием. Какого хрена ты вообще смеешь мне это говорить? Знала бы Накото, сколько раз он заставлял себя дышать глубже, повторял в голове эту фразу, пока на губах не оставался только привкус железа, и сплёвывал, поднимался, двигался дальше, пока вера не терялась в сотнях «почему» и «за что». Знала бы она, как много он отдал бы, чтобы действительно взять себя в руки по щелчку пальца. Но сказала это так, будто всё было взаправду просто. Будто Чуя не стоял сейчас на краю собственного терпения, а сама загнала себя прямо в уже мысленно окровавленные руки. Судя по тому, как он отреагировал тогда, когда Джуи призналась в собственной цели, ей априори следовало бы заткнуться. Да сколько можно. Ей вообще нельзя открывать рот. Стоило забить и сделать вид, что его эмоции и вспышки её не касаются, что так и есть, лишь результат испорченной психики. Но нет. Девчонка на свою голову додумалась сунуться туда, куда не звали. Снова. Палец, которым он ткнул в неё в плечо, казалось, ощущался даже сквозь ткань одежды. Горячее дыхание Накахары разбивало морозный воздух между ними и Накото по инерции отвела голову назад. — Никогда больше... Никогда, блядь, — его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости, но в нём звучало ещё кое-что — боль. Глубокая, укоренившаяся, засевшая в самых костях. — Чтобы я этого от тебя не слышал. Он шагнул ещё ближе, настолько, что между ними почти не осталось расстояния. — Не смей успокаивать меня. Не смей жалеть меня. Не смей говорить мне, что делать, не смей пытаться понять. Ты ничерта не знаешь, и не должна знать. Каждое слово, будто пуля вонзалось в сантиметры между ними, в такт движениям его руки. Тело девушки напряжено каждой клеткой до очерченных кожей сухожилий на шее. Лицо оставалось спокойным, но в глазах что-то мелькнуло — удивление? Разочарование? Испуг? Он не хотел разбираться. Не хотел видеть ничего. — Не лезь туда, куда тебя не просят, — он выдохнул резко, словно эта речь выворачивала его изнутри. — Выполняй свою работу и держи язык за зубами. Последнее слово прозвучало особенно резко, он будто поставил жирную точку, разграничивая их миры. Ему не нужны разговоры, изливание душ и дёрганье за руку, мол «что ты», «где ты», да «как», все вокруг, итак, спрашивают непозволительно много. И пока можно зарубить это ещё до того момента, когда Накото решила, что всё это в порядке вещей, то так тому и быть. Отвернулся, грубо проведя ладонью по волосам, откинул чёлку назад, пытаясь привести в порядок хотя бы мысли. Чёрт бы побрал этот разговор. Больше не собирался трепаться. Не собирался объяснять, доказывать, убеждать. Но внутри всё же оставалось что-то, что дрожало, даже если Чуя изо всех сил старался этого не замечать. Продолжал надвигаться на медика ещё недолго, но шаг за шагом, пока её спина не ударилась о прохладное оконное стекло. Стекло задрожало, но не треснуло — в отличие от невидимой параллели, разделяющей их. Девушка затаила дыхание, но он не задержался надолго, надавив на плечо в последний раз. Ловким, резким движением дёрнул ручку двери и покинул балкон, оставив её одну, утопающую в гулкой тишине. Чуя пересёк коридор быстрым шагом, не теряя времени, и вновь оказался в комнате. В воздухе всё ещё витала тяжёлая атмосфера неразрешённых вопросов. Прошёл мимо, не задерживаясь, будто всё, что произошло несколько секунд назад, уже стерлось из его памяти. Комната Акутагавы встретила его полутьмой. Исполнитель не стал подходить, не стал заглядывать в лицо тому, кто, казалось, отчаянно хотел исчезнуть. Акутагава выглядел лучше — не идеально, но хотя бы не на грани смерти. Теперь он лежал на боку, отвернувшись к спинке дивана, словно прятался от мира, от чужих взглядов и от самого себя. Накахара устало выдохнул, поправляя рукава рубашки, выбившиеся в процессе активной жестикуляции. — Аку, включай голову, — голос прозвучал ровно, но с примесью раздражённого предупреждения. — Твои действия начинают меня не на шутку злить. Не думаешь о себе, так хотя бы о сестре подумай. Ответа не последовало. Лишь едва заметное движение плеч, дёрнулся от громкого звука и тут же занял прежнее положение — попытка не выдать эмоций. Девушка молча обошла их, стараясь не слушать и не вглядываться в этот момент. Хорошо. Это не её разговор, не её проблема. Пусть сами разбираются. Она не должна была быть здесь дольше, чем нужно. Шаги Джуи еле различимо звучали по лестнице, пока она спускалась вниз, наконец оставляя позади всё это напряжение, затаённые страхи и чужую боль, в которой больше не было ни желания, ни смысла копаться. Работа на сегодня окончена. Накото вышла на улицу, вдохнула в себя холодный ночной воздух. Уже не такой резкий, каким казался раньше, более привычный, но обжигающий лёгкие и в то же время очищающий. Будто всё, что происходило подле Накахары, начинало автоматически давить со всех сторон и влиять на концентрацию. Что ж за люди. Что один, что другой. Слова им не скажи, ближе не подойди, хотя Джуи не подразумевала ничего неординарного. Это всё лишь слова, не более того, а реакция у обоих такая острая. А вообще, сама виновата, зачем было тратить на это собственные силы и место в голове, и без того проблем хватает. Просто по-людски хотелось, а вышло... Ничего нового. Руки сами собой спрятались в карманы, плечи расслабились. Было поздно. И слишком темно. Медленно направляясь к машине, она выдохнула, едва слышно для самой себя пробормотав: — А это мне и самой даром не нужно.