Металлический привкус

Автомобиль плавно притормозил у башни, и едва слышный гул двигателя растворился в ночной тишине. В салоне повисло напряжение — плотное, вязкое, будто густой туман, от которого не спастись, а они и не предпринимали попыток. Ни один не проронил ни слова, поддерживая маски отрешённости и полного безразличия. Вот только Чуя раз ловил себя на том, что слова готовы сорваться с губ, но заминались где-то внутри, не находя выхода. Он был зол — на неё, на себя, на весь этот гребаный день, но сильнее всего раздражала собственная неспособность упорядочить мысли. Когда Накото вышла, негромко хлопнув дверью, его взгляд невольно проводил её до автоматической двери. Что-то кольнуло внутри — едва ощутимо, но всё же оставляя след. В этом взгляде застыло нечто неопределённое: смесь усталости, запоздалого осознания и странного смирения. Люди действительно реагируют на агрессию по-разному, как на инстинктивное, так и на осознанное поведение. Кто-то, ощутив угрозу или несправедливость, может взорваться яростью, отвечая тем же. В их глазах пылает ответный огонь, и агрессия становится цикличной, почти неуправляемой. Такие люди, как правило, не боятся столкновений и хотят вернуть себе превосходство, и одним из них был Накахара. Как так, не ответить лёгкими колкостями или откровенно отвратительным высказыванием? Так ведь неправильно, проиграл, считай, ведь он не отличался аккуратностью подобранных выражений. Был скор в ответах, чересчур прямолинейным и не сожалел о том, что бросил, не подумав. Какой в этом смысл? Главное, что сам убеждён, будто сделал и сказал всё правильно, бесчестные пусть думают что хотят. Другие вот предпочитают уклоняться, будто видят в агрессии лишь шум и пустую угрозу. Они умеют оставаться спокойными, игнорируя внешнюю бурю собеседника, и часто выбирают путь не вступать в конфликт, не давая ему развиться дальше. Может показаться, что они не замечают агрессии, но на самом деле — просто не тратят силы на борьбу с тем, что не стоит их внимания. Накото из этих что ли? Или из тех, кто, несмотря на волнение, начинает анализировать ситуацию, пытаясь понять мотивы агрессора и решать, как поступить на более глубоком уровне? Они могут не дать видимой реакции сразу, но внутри выстраивают стратегию или план действий, стараясь сохранить хладнокровие. Иногда реакция зависит не только от личности человека, но и от того, насколько сильно агрессия касается их ценностей или чувств. Агрессия может быть поводом для внутреннего роста или для разрушения отношений, в зависимости от того, как люди решают с ней справляться. Но Джуи — просто ушла. Спокойно, без слов, без эмоций. И это злило сильнее всего. Пальцы дёрнулись, снова сжимая руль. Всё было слишком хаотично в последнее время. Резкие перепады в эмоциях, непозволительно много ускользало из-под контроля. Рука потянулась к карману плаща. Пусто. Сигарет не было, всосал всю пачку за день, но привычное желание закурить неприятно отозвалось где-то в груди. Что ж такое? Даже не заметил, как пачка опустела. Отвратно видеть даже такое изменение в себе. Чуя заядлым курягой не был никогда, одна сигарета, ну две за сутки — максимум, и то, если действительно нервным был денёк. Когда замотался, разгребая документы, переданные боссом; где-то что-то получилось не сразу, не по плану пошло и пришлось выкручиваться нелюбимыми путями; кто-то из товарищей попал в просак и нужно идти вытаскивать, мало ли, там реальная западня. Ну не пачку ж всадить, иметь границы то нужно. Чуя резко выдохнул, повернул ключ в зажигании и нажал на газ, уносясь прочь, словно пытался оторваться от того, что всё равно сидело внутри. Он с силой провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть остатки того разговора. Джуи ведь не сделала ничего особенного. Просто слова. Просто фразы, не доведённые до конца — обрывки мыслей, которые в другой ситуации он бы даже не заметил, либо пропустил мимо ушей, цокнув языком и отвернувшись. Но в тот момент эти слова оказались последней каплей, и выплеснул на неё всё — раздражение, усталость, гнев, который копился месяцами, разъедая изнутри. Не стоило. Он знал это. Но удержать это в себе казалось невозможным. Может она не заслужила именно такой реакции? В глубине души понимал — она ведь тоже измотана. Выжата досуха, до последней капли — и в лаборатории, и за её пределами. Работа, которая не давала передышки, не оставляла права на слабость и отступления. Тоже ведь не сидит на месте и вызвал её именно потому, что медик должен в любое время дня и ночи. Хотя случись это месяцем ранее — вариант немного было бы на руках. Или тревожить Мори, что априори нецелесообразно, или ждать подмоги из наземного медицинского корпуса, что легче уж самому отвезти. Но время, время и снова время, а его, в основном, не так много. А Накото под рукой, как удобно. Иногда казалось, что за весь этот месяц с хвостиком она вообще не покидала башню, словно стены этого места поглотили её, сделали частью чего-то большего, без права на личное пространство. Не думай об этом. Пытался оттолкнуть эти мысли — холодно, решительно, как привык поступать со всем, что мешало двигаться вперёд. Не твоё дело. Её усталость — это не его проблема. Она справляется. А если ей и было бы сложно — вряд ли сказала бы. Накахара знал это так же хорошо, как знал, что сам никогда не попросит помощи и не выскажет о ноше собственных перипетий. Но мысли о ней липли к сознанию, как горький дым, от которого не избавиться. Он ненавидел такие моменты — когда, сколько ни гони их прочь, они всё равно возвращаются. Настойчиво. Навязчиво. Всё. Это её работа. Чужая жизнь. Чужие заботы. А он... он просто сделал то, что всегда делал лучше всего — оттолкнул того, кто попытался подойти слишком близко. Но, чёрт возьми, кому Чуя рассказывал? Не думать? Да, конечно. Сам то чувствует, как всё внутри скручивается в тугой узел, который не развязать, не разорвать и не вырезать к чёрту. У него и места в голове на такие размышления нет, но это уже было слишком. Неважно, где они сейчас, неважно, в каких условиях или кто перед ним стоит — уважение для Накахары никогда не было пустым звуком. Не привык вести себя как последняя сволочь без причины, хоть причины часто были незначительными. Но они были, хоть какие-то и вполне логичные, и разве что с теми, кто сам плевал на него, а то и изначально не видел в нём ничего, кроме врага или шавки Портовой мафии. Он и сам порой с псом себя сравнивал, но кому-то не позволил бы. Выполнения всех приказов — безоговорочно, — убить, не оставив и следа; выбить информацию шантажом и кулаками; передать «весточку» от Огая ненадёжному нанятому ублюдку или должнику, — как хорошо натренированная борцовская псина, ей-богу. Любимая, разбалованная, всё имеющая, но псина. Сказали — сделал без вопросов. А кто в глаза посмеет подобное сказать, хоть прямо, хоть намёком… Тот даже после долгой и кропотливой работы хирургов больше, с вероятностью в девяносто пять процентов, полностью не оправится никогда. В таких случаях — да, мог быть жесток, холоден, равнодушен, зачастую сразу в атаку. Это никогда не вызывало у него угрызений совести. Ну а Накото? Только слова. Причём, бессмысленное, не стоящее внимания предложение. И если бы в голове Чуи было чуть меньше дерьма, он бы даже не заметил его. Просто прошёл бы мимо, не зацепившись, не сорвавшись. Сейчас в его ушах ещё звучал собственный голос — отрывистый, резкий, наполненный злостью, на которую не стоило опираться, но она как яд просочилась в тот разговор. Ночь прошла, а собственное дыхание уже обдавало горечью никотина, лёгкие сжимались, но не от дыма — от чего-то другого, куда более тяжёлого. В следующий миг уже оправдывался перед собой, натягивая перчатки на ладони. Он ещё сдерживался, всё нормально. Крепко, до боли в сжатых кулаках. Хотелось подойти ближе. Вжаться вплотную, почувствовать, как этот странный, смешанный аромат страха, вплетённый в её терпко-сладкие духи — окутывает, проникает под кожу. Взять её за горло, до хруста. Или просто... Блядь, да что просто? Не нормально. Не нормально это! Вот уж херовая привычка делать, а затем думать. Сказал бы что другое? Тоже не факт. А можно было просто: «Не сейчас, Накото» или «Закончила? Едем». Ну не углубляться и дать понять без лишних наседаний. Хотя… Если… Или всё же… Бля-а-а-дь. Тогда казалось, что тучи между ними загустели. Осязаемо, плотно, как вязкий туман перед грозой. Он сам не понимал. Не мог до конца разобрать, что именно жгло внутри. Злость? Нет. Отвращение? Не совсем. Нечто другое, неясное, но от этого ещё более мучительное. Желание сгладить как-то последствия? Извин-… Ещё чего. Ни что сейчас хочет не ясно, ни что тогда хотел. Не убить, не побить, даже не донести мысль, для этого Чуя использовал другой, более понятный язык. Чего ты добивался, Накахара Чуя? Мысли вспыхнули резко, на мгновение затмили всё остальное, но он тут же вытолкнул их прочь. Захлопнул их в голове, как захлопывают дверь перед чем-то, что не должно существовать. Нет. Нет, чёрт возьми, этого я точно не хотел. А дни после сливались в одну бесконечную массу, как страницы книги, которые перемешались, потеряли смысл. Время перестало быть чем-то осмысленным — оно просто тянулось, сливаясь в один большой, тревожный поток. Выходит так, что кто спросил бы как день прошёл, а ответа никакого. Так же, как и вчера. И позавчера, и неделей ранее. Проснулся, собрался, на работу приехал, на выезд отправился, вернулся, заполнил бумаги и домой. И так по кругу. Равнодушие к этому миру подкрадывалось незаметно. Было сложно даже понять, где заканчивается реальность и начинается то, что люди обычно называют сном, коих Чуя не видел давно и был тому несоизмеримо рад. Сейчас только их не хватало. Снов, всех, как один, где нависает тучей человек с протянутыми к тебе руками, готовыми снова схватить и свести с ума. Столько лет прошло, а всё никак до конца из головы до конца не уйдёт. Работы над собой произвёл немало, потому и очень глубоко закопаны мысли о том, кто когда-то смел представиться «отцом» и заточить в глубинах подземной лаборатории, окружив бетонными стенами да стеклянными окнами. И те не для него были предназначены, а для тех, кто с упованием смотрел на принадлежащую Накахаре растерзанную душу и неподвластное прибитое кольями тело. И вроде помниться всё это. И боль, и рвение к свободе, хотел знать и помнить, что он такое. Человек или машина, в чём так усердно тот профессор старался убедить. Да и… брат? Как назвать. Пока язык не поворачивается назвать Верлена братом. И слишком большая от этого ответственность. Быть в организации, которую зовёшь своей семьёй, уже тяжело. А когда называешь братом кого-то всерьёз, пусть он ин не является, но желает — как давать обещание. А если… когда-то придётся выбирать между «семьями»? Какую выберет? Мафию, точно мафию. Даже когда босс дал наводку на тех женщину и мужчину, которые и знать не знали, что ребёнок их в шестилетнем возрасте не погиб, а был похищен и тщательно исследован ублюдками в белых халатах — подойти и поздороваться не захотелось, как бы близко они не были. Возможность заиметь родных, близких, и её использование — вызывало лишь риски снова остаться без неё. Зачем подвергать кого-то опасности, если один твой неверный шаг приведёт к их смерти? Столько думал об этом тогда. Верное решение принял или стоило сорваться и попробовать. Но нечего жалеть. Всё уже сделано и не воротишь, только попусту тратить нервы. Принял и сейчас, вспоминая, даже не ёкает сердце. Иногда казалось, что сам воздух вокруг стал каким-то другим, и даже его дыхание стало чужим, будто всё это — иллюзия и игра разума. Мир, в котором ты либо один, либо… Один. Всё, так проще, о себе Накахара позаботиться точно в состоянии. Вся внешняя действительность казалась мутной, как через запотевшее стекло. Стоило только взглянуть в окно — и перед глазами вдруг возникала неясная картина, размытая и искажённая. То, что раньше давало ощущение порядка, теперь пугало, заставляло чувствовать себя оторванным от всего, что когда-то было важно. Внезапное ощущение тошноты обрушивалось, когда взгляд касался города, где дома, люди и машины казались частью какой-то безжизненной декорации, а не настоящими частями жизни. Мир там был слишком острым, ненастоящим словно, вовсе не родным. И в этот момент было трудно поверить, что когда-то всё обстояло иначе. Хотя кого обманывать, здесь никогда не было такого времени, по которому хочется скучать. Как-то зашёл в магазин неподалёку от станции Исого за мелочами. Единственные сигареты, что ему предложили — Cafe Creme. Дорогие, поэтому их редко брали, особенно с фильтрами — всегда стоили в два, а то и больше раза дороже остальных, от того кроме них ничего и не осталось в выходной день нормальных людей. Он раздавил одну в пальцах. Пробовал на запах, затем и на вкус. Чёрт. Этот сладкий, тягучий аромат, с нотками шоколада — слишком знакомый и похожий на Накото. Даже не сразу тогда понял, что задержал дыхание. Больше не стал раздавливать несчастный фильтр. Пусть остаётся целым. Пусть хранит в себе свой вкус, не врезаясь в память, не напоминая лишний раз о том что уже не изменить. Вспомнил очередной вечер. Как зашёл к ней, сел на стул, привычно откинувшись на спинку, наблюдал за рутинными манипуляциями. Как Накото убирает инструменты и расходники после исследований, надевает перчатки, хоть они её по факту не нужны, уточняет, даже не меняясь в лице: — Какие есть жалобы? Её движения оставались чёткими, ровными и спокойными, словно поставленный механизм. Стерильный запах антисептика, лёгкие касания холодных пальцев, холод нескрываемый даже нитрилом, металлический блеск в отливе стёкол пробирок — всё это должно было казаться привычным, но почему-то бесило. Она не обижена. Не злится. Не проявляет ни малейшего возмущения, даже когда стоит практически лицом к лицу, а исполнитель сидит молча, не зная, куда девать руки. Раздражало, что не отводит взгляда, не показывает ни слабости, ни желания сказать хоть что-то. Раньше парень замечал — когда она нервничала, пальцы сами тянулись к узкому кольцу на её пальце, крутили его, словно это помогало собраться с мыслями. А сейчас? Даже этого не было, Джуи просто работала, будто ничего и не произошло. Это и должно работать на благо, позволить и самому выкорчевать из планов о самобичевании с «я был не прав» перетекая «в надо было ещё и...», но оборачивалось обратным. Мафиози тихо надеялся, что в этот раз она, наконец, выйдет из себя. Внутренний шторм, который он часто замечал в её глазах, может быть, хоть раз прорвётся наружу. Хотел, чтобы она вспыхнула, чтобы эмоции нашли выход — гнев, разочарование, что угодно. Надеялся, что она припомнит ту ссору, хоть мельком. Даже когда, ненароком, задел один из образцов, Накото только обмолвилась: — Ничего страшного, это всего лишь индикатор. Не мог понять, как ей удавалось быть такой сдержанной, такой… покорной, выполняющей каждое его поручение, словно нет никакой другой альтернативы. Ни малейшего отступления. Только спокойствие. Не может человек запереться в Доме терпения и не идти на конфликт, ну не может, всегда есть к чему придраться и о чём поспорить. Даже когда это спокойствие уже начинало выводить из себя, хотелось, чтобы она хотя бы раз осмелилась, вышла из тени своей безупречной дисциплины. Но та не менялась и Чуя всё больше начинал ощущать, что в этом есть что-то странное — её молчаливое принятие, готовность всё терпеть, не внося никаких изменений, стало для него тяжёлым грузом, который нести было уже невыносимо. И в этой безмолвной, безобидной покорности — тяжесть недоговорённости, недосказанная боль, которая не давала ему покоя, заставляя чувствовать, что между ними может навсегда остаться эта невысказанность, ускользающая от обоих, как отблеск затухающего огня. Корил себя за то, что, наверное, только его это и заботит, отчего лишь пуще хотелось насолить ведь, если Джуи покажет или скажет хоть что-то в его адрес, — значит не плевать. А, может, попробовать вывести не на злость, а на слёзы? Вдруг сработает, уже что-то. Ну и кретин. Страшно было от собственных мыслей. От того, на что они были способны. Долгие годы он умел держать их под контролем, запирать в дальнем углу сознания, не давая прорваться наружу. Гнев больше не был его проблемой, он научился управлять им, гасить, пока он не превращался в нечто разрушительное. Но теперь… какая-то мелочь — и бум. Всё разлеталось вдребезги. Накахара нервно теребил ткань пальцами, пока медик молча занималась раной, и только спустя какое-то время понял, что это был не его плащ, а подол её халата. Стало стыдно. Вот оно как выглядит, это ваше «стыдно, когда видно». У члена Исполкома на роже написано, что он нервничает как дитя малое. Когда-то делал точно так же. Озаки присаживалась напротив, ставила ладонь на его плечо и спрашивала почему снова не сдержался, и Накахара опускал голову, перебирая в руках, что попало, будь то даже курильница Коё. Босс спрашивал, какие возникают трудности и что мешает в деле или обстановке вокруг, и Накахара теребил поля снятой перед Огаем шляпой. Команда звонила сообщить, что двое с тяжёлыми ранениями, но уклонист от уплаты по счетам задержан, и тогда всю дорогу к месту задержания из руки не выпускал зажигалку. И вот снова. Порывисто, резко, почти на автомате бросил что-то вроде: — Нужно сменить эти халаты. Скажешь, когда сможешь сделать замеры — сошьют новые. Она лишь кивнула. Ни слова лишнего. Никакой реакции. Да что за чёрт.

***

Коё частенько звала его на такие посиделки. И порой его поражало, насколько разным может быть человек в компании близких и с посторонними. За пределами своего кабинета Коё превращалась в совершенно другого человека. Холодная, жестокая и бессердечная женщина, что могла уничтожить всех, кто встал на её пути, — вдруг становилась невероятно чутким слушателем. Она была опорой для него, всегда, когда бы не пришёл, и никто не мог представить, что за её идеально выстроенным образом скрывается такая личность. Всё это — лишь маска, которая прочно сидела на лице, когда она находилась среди других. В Портовой мафии Озаки была одной из самых безжалостных: в бою её не остановить, а слова, которые произносила, часто не менее тяжелые, чем оставленные раны. Но за закрытыми дверями могла позволить себе быть просто человеком. Здесь не нужно было следить за каждым словом, не нужно было держать спину идеально ровно, как того требовали её роль и репутация. Здесь, за бокалом вина или виски, она могла избавиться от всего, что накопилось в душе, без стеснения выговориться, даже если это были пустые слова, даже обсуждение театральной постановки, или молчать, погружённая в мысли о чём-то важном, что не могла или не хотела выразить вслух. Это было её укрытие, её личный мир, где можно было отдохнуть от жестокости и выдохнуть. Где не было нужды быть непобедимой. Чуя в такие вечера сам становился другим. Не замечал, как легко слова срывались с языка, будто темные мысли и чувства, которые обычно оставались внутри, стремились наружу. Казалось, чем больше он говорил, тем легче становилось. Иногда сам не успевал осознать, когда разговор начинал вертеться в десятки разных направлений, когда его мысли запутывались и теряли форму. Он мог говорить обо всём, не боясь быть непонятым, и тем более не боясь быть осуждённым, а Коё тот час была тем человеком, который мог бы понять все, что он скрывал, без слов и взглядов. Она бы не удивилась ничему. Даже если бы он вывернул душу наизнанку, вытащив наружу всё, что накопилось, Озаки бы приняла это без единого вопроса. Не потому что она была безразлична или равнодушна, а потому что умела не вмешиваться в то, что не просили, и наоборот — дать совет, когда он так нужен. Коё никогда не лезла туда, где не должно быть посторонних, и этот невидимый барьер между ними давал Чуе ощущение безопасности. Разница в возрасте казалась незначительной, но сколько бы он ни пытался убеждать себя, что не заблуждается, она всё равно нашла бы слова, чтобы поддержать. И он бы поверил. Мудрая женщина. В такие моменты Накахара становился мягче, податливее. Никто не влиял на него так, как она. Даже босс, которого он слушался беспрекословно, не имел над ним такой силы. Хотя его мнение тоже было важно — редкое, веское. Может, если бы Огай сказал что-то, привёл в пример факт из своей жизни, который бы всё расставил по местам… Может, тогда бы он изменил своё отношение. Но нет. Просто Коё понимала. Без слов. И этого было достаточно. — Чуя-кун, — окликнула его женщина, легонько похлопав ладонью по собственному затылку. — Не сутулься. — Снова напялите на меня корсет? — усмехнулся исполнитель, отпивая из бокала. — Я лично запишу тебя на физиотерапию. — Только не это! — мафиози театрально прикрыл ладонью рот. — Да-да, на пол года, по три занятия в неделю! Оба тихо засмеялись. Конечно, сестрица не серьёзно. Просто в такие моменты, когда в комнате не было лишних глаз и шумного окружения, Чуя становился почти домашним. Почти. Потому что в нём всё равно частично оставалась та же отчуждённая строгость, свойственная ему в любой ситуации. Но если бы кто-то смог увидеть его таким, в эти редкие моменты расслабленности, они бы заметили, как этот человек, всегда собравшийся и идеально выверенный, оказался в каком-то другом состоянии. Всё ещё собранный, но уже не тот строгий, неуязвимый и уверенный в себе. Он выглядел живым, не таким отрешённым от всех и всего. Даже в самые спокойные моменты, когда он пребывал в уединении, Чуя оставался своим самым строгим критиком. Он мог часами всматриваться в своё отражение, чтобы найти изъяны, которых никто не заметил, кроме него. Изгиб подбородка, угол лба, линия скул, которые при правильном освещении могли бы выглядеть чуть более скульптурно. Его взгляд часто случайно пересекался с собственным отражением в зеркале дальнего вида, в стекле лифта или даже в панорамных окнах ночью. Он искал то, что другие не замечали, и то, что, казалось бы, было совершенно неважным. Был непрерывно на страже. Всё это глубоко внутри, и даже в самые непринуждённые моменты не позволял себе по-настоящему расслабиться. Чуя всегда держал себя в рамках, будто даже пустое пространство могло его осудить, его внутренний взгляд был таким же пристальным, как и внешний. Но сейчас, в этой полутёмной комнате, где свет падал мягкими полосами на пол, где не было шумных разговоров и взглядов, Чуя наконец-то смог отпустить то, что сжимало его. Пиджак, который всегда был так идеально отутюжен, лежал в углу, забытый. Портупея, всегда на нём, неоспоримый символ того, что он никогда не может быть просто собой, была снята и оставлена на столе, как что-то ненужное, что вдруг стало обременительным. Он всегда носил её — эту защиту, этот символ того, что не может быть уязвимым. Портупея не просто часть его костюма, а своего рода личная броня, скрывала его за стеной, не давая настоящим чувствам прорваться наружу. Она сдерживала не только тело, но и мысли. Под ней было легче притворяться, что ничего не волнует, что у него есть всё под контролем, что у него нет слабых мест. Снял и словно кто-то вдруг открыл окно в душной комнате, впустив свежий, холодный вечерний ветер. Накахара мог дышать без ощущения, что каждое слово нужно обдумывать, что каждое движение может быть воспринято как слабость. Может быть, она всегда мешала именно потому, что Чуя даже не осознавал, как сильно привязался к этой иллюзии контроля. Привычка скрываться за этой маской стала второй натурой, почти неосознанной, но теперь, когда она снята, он ощущал как это освобождает его. И, несмотря на всю боль и сложности, это было как долгожданное облегчение — пускай на мгновение, пускай в этом уединении. Чуя наблюдал за людьми, но никогда не задавался вопросом, что они скрывают за своими привычками и аксессуарами. Все эти маленькие детали — портсигары, браслеты, кольца — казались ему просто знаками принадлежности, частью образа, но ведь за этим скрывалось больше, чем просто желание быть особенным. Это была привычка, как и его собственные портупея, шляпа и чокер. Не знал, когда это началось, но ощущение, что что-то важное в нём самом уходит вместе с их снятием, было невозможно игнорировать. Он терял что-то большее, чем просто аксессуары. Это не просто предметы, а его маска, способ быть собой и в то же время быть кем-то другим — тем, кто не позволяет никому заглянуть внутрь. Сейчас он ощущал себя раздетым и, возможно, именно это беспокойство заставляло его искать подобные вещи у других людей. Привычки, которые не могут быть случайными. Жесты, детали, за которые можно зацепиться. Так легче было понять, кто они на самом деле, какие они внутри, даже если слова не открывали ничего. Знал, что все эти маленькие детали — как тот же портсигар у Хироцу — не просто аксессуары, а часть его идентичности и того, что они не могли оставить за пределами себя. Даже если пытались скрывать свои уязвимости, они всё равно показывали их в этих маленьких вещах. Чуя раз за разом пытался почувствовать свою уязвимость, но вместо этого замирал в пустом пространстве, в котором не было ничего, кроме беспроглядной многослойной тьмы. Не мог найти новые, от всего отказался, со всем, вроде как, справился, но ведь всегда что-то упускаешь. Может, это было наивно и глупо выворачивать себя каждый день в надежде на то, что когда-то станешь действительно закалённым настолько, что ни одна душа подцепить не сможет. А ещё, просто хотелось верить, что хоть к кому-то в этой организации, кроме него, приходят такие мысли. Вообще интересно, о чём все думают, что прямо в этот миг у них на уме, пусть это и неправильно. Он вглядывался в туманное отражение в стекле, где его лицо было едва различимо, а мысли все сбивались в какую-то бессмысленную кашу. Внезапно перед глазами снова вставал её образ. Тот самый, что был столь ярок и опасен, как острые шпильки в её волосах. Они сверкали, играя светом, будто могли мгновенно быть использованы не для украшения, а для того, чтобы застыть у его горла. И, чёрт возьми, почему-то ему не хотелось отступать. Даже ощущал некоторое беспокойство — словно в глубине сознания этот образ был чем-то необходимым. Как будто он ждал этого момента, когда опасность снова окажется рядом, когда Накото вновь даст почувствовать, каково это — быть раненым. Не физически, так душой, хотя упорно этого избегает. Накахара знал, что с ним не всё в порядке. Это был явно неадекватный ход мыслей. Ненормально же, правда? Подвергать кого-то мысленной критике, даже не зная, что тот ещё сделает, и вообще не дав ему ни малейшего шанса что-то сделать. И желать оказаться раненым тоже ненормально. Желать оправдать свои самые худшие ожидания, желать предательства и атаки в лоб — не-нор-маль-но. Это абсурдно. Но он не мог избавиться от ощущения, что всё было именно так, как должно быть. Ненормально, да. Но ощущение, что где-то рядом он может почувствовать что-то настолько острое и топкое одновременно затмевало всё остальное. Дождь, как немая настойчивость, постукивал по стеклу, делая каждую каплю чем-то личным, почти осязаемым. В декабре? Это было нелепо. Должен быть снег, холодный и чистый, а не сырость, которая заползала в каждый уголок, будто противная мысль, что никак не выгонишь. Мелкий, будто товарищ над облаками ещё с утра не мог решиться, когда начать, и теперь раз за разом накапливал свою бесконечную обиду, не давая покоя ни ему, ни всему вокруг. Здесь, в этом тихом мире, где все было пропитано этим нарастающим звуком — капель, скребущих по стеклу, — ощущение тревоги становилось почти материальным. Молчит. Притихает. Но только на миг. Снова и снова капли начинают свой ритм, как бесконечная попытка пробиться через этот слой стекла, напоминая о себе. Даже такую спокойную, ритмичную, и не требуемую выхода на улицу погоду Накахара ненавидел. Мало вокруг того, что гнетёт, так ещё и природа ополчилась. — Как девчонка? — Какая? — как будто сразу не понял, ещё бы. — Медик, Джуи Накото, Огай ведь поручил тебе проследить за её заселением, — уточнила Озаки и потушила благовонию. — Не знаю, странная, — ответил он, стараясь отвлечься от навязчивого звука. — Ну а справляется как? — продолжила Коё, переключив взгляд на пояс кимоно, будто не могла понять, прицепилась ли нитка или это уже зрительная галлюцинация. Озаки сосредоточенно пыталась убрать невидимую деталь, пока Накахара обновлял напиток в бокалах. — Справляется то нормально, не придраться, — сказал он, но его голос прозвучал неуверенно. — Но выводит. — Позволяет себе лишнее? Могу провести ей специальный инструктаж. — Да как раз таки наоборот, тише мыши. — Тогда в чём проблема? — спросила она, поднимая взгляд, и в её глазах читалось что-то большее, чем простое любопытство. Действительно, в чём? Он не нашёл ответа до сих пор. Не мог отыскать проблем, и это пробивало до нутра. Эти чувства, словно что-то упускаешь из виду, как тень, преследующая его, внушали тревогу. В каждом человеке, каждом взгляде, чувствовал какой-то подвох, даже если его не было. Сам придумывал его, выстраивал лабиринты из сомнений. Это стало дурной привычкой, как сигареты, что он курил, когда не знал, как справиться с внутренним хаосом. Глупо и банально, никакие сигареты или алкоголь не могли избавить его от чувства неугомонности, от посторонней борьбы с самим собой. Каждый глоток, каждая затяжка лишь углубляли беспокойство. Он понимал это, но ничего не мог с собой сделать. Коё внезапно рассмеялась, спрятав улыбку в широкий рукав своего одеяния, но вскоре не смогла сдержаться и позволила смеху вырваться наружу. Она смеялась звонко, искренне, с какой-то детской непосредственностью, отчего даже воздух в комнате будто поддержал этот всплеск. А он? Он и сам не заметил, как давно уже молчит, застыв в своих мыслях, размышляя над её словами. Выругался себе под нос, раздражённый собственной задумчивостью — и тут же услышал, как её смех разлился ещё громче. Озаки схватилась за живот, пытаясь успокоится и потирая пальцами заслезившиеся глаза. Додумала всё уже точно. Этот звук был заразительным. Таким редким от неё, что каждый раз оказывался неожиданным. Мафиози вдруг понял, что губы сами собой растягиваются в улыбке, пусть даже положение его сейчас было далеко не весёлым. Но почему-то… стало легче. Они смеялись во весь голос, не в силах остановиться. Отворачивались, переключали внимание на предметы быта в традиционно обустроенном кабинете, но стоило только взглянуть друг на друга — и волна веселья накатывала с новой силой. Даже неважно, что послужило причиной. Просто смех, чистый и беззаботный, он причин и не требовал. Если бы кто-то увидел их со стороны, наверняка решил бы, что исполнители окончательно свихнулись. Момент разорвал неожиданный звонок, заставляя Накахару дёрнуться. Он мигом подорвался с места, схватив телефон, но не спешил поднести к уху. Смотрел на экран, взвешивая в уме десятки причин, почему этот звонок мог быть случайным. Это же случайно? Иначе и быть не может, вот только трубку никто не сбрасывает. Накото никогда не звонила просто так. Никогда. О делах докладывала лично — без смс, без звонков, всегда сухо и по делу. Либо при встрече, либо передавала отчёты в офис Мори. Если звонит… значит, что-то не так. Но сейчас не лучшее время. Не в этот миг, когда внутри уже разлилось тепло от вина, когда мысли спутались под влиянием алкоголя, а эмоции готовы прорваться наружу, стоит только открыть рот. Контроль, который он выстраивал так тщательно после того случая, мог рухнуть в одну секунду. Даже неосознанно наорать в трубку ещё на приветствии шанс велик. Чуя сжал телефон сильнее. Взять или нет? Всё же нажал на сенсорную кнопку и из динамика, не дожидаясь первого шага от Накахары, будто чувствуя его колебания, раздался тихий голос: — Не занят? У меня есть новости. Слова были сдержанными, но что-то в интонации выдавало больше, чем он хотел бы услышать. Чуть сбившееся дыхание, говорит с небольшими заминками, может, легкая дезориентация — не похоже на неё. Чуя уже знал ответ, но всё равно уточнил: — Я сейчас подойду, ты на −1? — Да. Чуя даже не задумался. Телефон тут же исчез в кармане, а он одним движением поднялся на ноги. — Прости, сестрица, я вынужден тебя покинуть. Озаки вскинула ладонь, но сказать ничего не успела. Лишь махнула, понимающе кивая вслед, а рыжеволосый уже исчез за дверью. Накахара шёл быстро, каждый шаг был частью безотлагательного плана. Возни Чуя в принципе не терпел, весь его настрой был на то, чтобы добраться как можно скорее и не дать ни одному человеку на пути украсть его внимание. В голове было только одно: что-то не так, что-то уж очень важное. Почему голос был таким? Слишком мягким, неуверенным для человека, который обычно не оставляет ни тени сомнений в своих словах. Ещё паузы эти... Он ощущал, как каждая секунда растягивается, каждая секунда кажется потерянной. В голове снова и снова прокручивался момент. О чём она могла говорить? И почему этот короткий, почти болезненно тихий голос так привлекал его внимание? Решил двинуться в общему лифту. Он предназначался, по большей степени, для залётных по типу коллег из официальных организаций и предприятий, с которыми сотрудничала мафия, тем, кому можно находиться на виду, а вот свои чаще пользовались закрытой металлической кабиной. Механизм плавно опускался, считая этажи, когда вдруг с резким толчком остановился. В замкнутом пространстве раздалось негромкое потрескивание, будто где-то замкнуло проводку. Чуя раздражённо щёлкнул языком, глядя на панель управления, но та уже мертво светилась одним лишь аварийным индикатором. Стиснул челюсти, прислушиваясь к гудению в воздухе, которое постепенно становилось всё громче, будто что-то в самой структуре здания начало трещать и ломаться. Это ещё что такое? Не просто случайное отключение электроэнергии — слишком внезапное и масштабное. Никто не предупреждал о подобном, а в системе электросетей, к которым подключено их здание, аварии случались раз в года полтора, и то всё тут же переключалось на генераторы. Шагнул к панели управления и нажал несколько кнопок, но только один слабый мигающий свет аварийного индикатора подтверждал, что всё действительно обесточено. Внутри лифта было темно, но сквозь стеклянные панели всё равно видел, как улицы погружались в ту же полную тьму. Как по сигналу всё большее ощущение тревоги нарастало с каждым мгновением. Он развернулся к стене лифта и вытянул руку, сжимая кулак, чтобы сосредоточиться на раме конструкции. Закрыл глаза, чувствовал, как энергия концентрируется внутри. Но вместо того, чтобы направить свою способность, его рука замерла, будто не могла двинуться. Голубые глаза снова открылись, и он посмотрел на панель управления, выравнивая дыхание. Щелчки и потрескивания становились всё более громкими. Откуда-то из глубины здания долетел низкий гул. Мрачное чувство чего-то, что не успели заметить, и вот оно, наконец, вырвалось наружу. Тот же момент, когда почувствовал приближающуюся угрозу, как если бы из-под земли начали вырываться скрытые силы. — Чёрт, — пробормотал себе под нос, решив, что не будет тратить время, стоя здесь в ожидании чуда. Его действия стали куда более бережливыми. Опять прикоснулся к панели, концентрируя всю свою силу, но теперь в нём было больше осторожности. Он знал: если это не просто техническая неисправность, если это действительно проделки кого-то или чего-то, то пора готовиться к худшему. Резко открылся последний уровень лифта, и перед ним, по ту сторону двери, только тёмный коридор, поглощённый тенью. Нужно было двигаться. Он достал телефон, но экран мигнул и погас. Достал из заднего кармана второй — нет сигнала, связь тоже подводила, как без этого. В следующее мгновение из динамика рации, закреплённой на ремне, донёсся напряжённый голос подчинённого: — Слышите? Весь район без электричества. Говорят, аварийное отключение… Мы отрезаны, узнаём точную причину, как только появится информация — сразу сообщу. Чуя сжал рацию сильнее, прислушиваясь. Вдалеке глухо загудели аварийные генераторы, переключая башню на автономное питание. По стенам лифта пробежала лёгкая вибрация — значит, система уже активировалась. Никаких чёткий ответов и подробностей нет. Кто-то всё равно стоял за этим, что-то скрытое, что-то неизвестное, упущенное. Было слишком тихо в округе. Чересчур. Пока добирался к нужному этажу, едва не провалившись, не видел ни всполохов света за пределами башни, ни привычного гула машин за окном. Район замер в какой-то зловещей, неестественной темноте. И что самое важное — почему так внезапно? Только этого ещё не хватало. Будто проблем с уличными отбросами было недостаточно, теперь ещё эта чертовщина с отключением электричества, такое всегда только помогает преступным группировкам. Может, кто решил обчистить банк или что-то вроде этого? Навести суету среди гражданских? Или напасть на здание мафии? Насколько это имеет смысл вычислить сложно, но всё же для любой банды подобное на руку. Чуя стремительно пересёк коридор этажа, шаги отдавались гулким эхом в пустых помещениях. Лазарет. Нужно было проверить, всё ли здесь в порядке, и заодно найти Джуи, томил вопрос зачем так неожиданно позвала. Лаборатория — пусто. Палаты — ни следа. Он уже начинал раздражаться, додумав, что девчонка тратит его силы на это дерьмо, пока не наткнулся на приоткрытую дверь реанимационной. Тёплый, не яркий, свет медленно покачивался на потолке, мерцая от напряжения в технике. Джуи была там. Стояла согнувшись, обеими руками сжимала живот, точно пыталась удержаться на ногах. Лицо скрывала прядь выбившихся тёмных волос, но даже сквозь этот неполный силуэт было видно, что её дыхание сильно сбилось. Напротив, на койке, лежал человек без сознания. Листки с какими-то записями валялись на полу, сброшенные, видимо, не нарочно. В помещении неестественно тихо, только глухой ритм работающего монитора и её тяжёлое, приглушённое дыхание со сдавленным еле различимым стоном. Исполнитель не стал медлить. — Джуи… — голос его прозвучал резче, чем ожидал, но девушка не отреагировала. Накахара сделал шаг вперёд, взгляд стал более сосредоточенным. Прищурился, пытаясь разгадать, в чём дело. И вот, в следующий момент голубые глаза округлились, и по телу прошла короткая, но ощутимая дрожь. То, что он увидел, не укладывалось в рамки обычного понимания. Словно всё, что он знал, искажалось прямо перед ним, как испорченная картина, которую уже невозможно вернуть в привычные формы. Замер на месте, не в силах отвести взгляд. В голове вертелась тысяча догадок. Что за хрень здесь происходит?