Металлический привкус

Верлен какое-то время просто спокойно вёл машину. Как говорится, ничего не предвещало беды. Выглядел расслабленным, почти отстранённым — держал руль одной рукой, иногда поглядывая в окно, будто наблюдая за редкими прохожими, растворяющимися в ночной темноте. На фоне тихо играл радиоприёмник, ловивший какую-то иностранную мелодию, звучавшую приглушённо, словно из другого мира. Разумеется, за этой видимостью беззаботности что-то определённо скрывалось. Те, кто был в деле достаточно долго, понимали: когда кто-то вроде Верлена ведёт себя так спокойно — это либо хорошая новость, либо худшая из возможных. Он вдруг слегка усмехнулся и, не отрывая взгляда от дороги, нарушил тишину: — Не хочу лезть не в своё дело, но можно у вас кое-что спросить? Голос его прозвучал пугающе мягко. Слишком мягко и у Джуи что-то сжалось внутри. Да за что мне это... Сохраняя внешнее спокойствие, она кивнула: — Конечно, сэр. Она знала, что отвечать ему нужно так же, как и Накахаре — сдержанно, с должным уважением, но без излишнего заискивания. Каэда рассказывал о нём немного, и это само по себе было тревожным звоночком. Верлен, в отличие от большинства, держался в тени, выполнял свою работу без лишнего шума, не искал славы и редко появлялся на передовой. И именно поэтому о нём ходило так много слухов. Грубо говоря, одни слухи. Говорили, что он не человек, а призрак. Что он знает всё, но никогда не говорит лишнего. Что если он задаёт вопрос — значит, ответ у него уже есть. Но самое главное — он не был таким, как остальные. Другие в мафии жаждали власти, денег, крови, а он, казалось, просто занимался своими делами, не ввязываясь в лишние конфликты. Как странно, человек в мафии и без цели. Это не делало его менее опасным. Наоборот. Раз ему позволено так много, значит, его ценят. А раз его ценят — значит, он умеет быть особо полезным. Джуи отчётливо понимала: просто сидеть и отмалчиваться не получится. Если сейчас сыграет неправильно, если допустит малейшую ошибку — это может стать началом конца, излишних подозрений и последующих вопросов не только в её адрес, но и в адрес новоиспечённого «союзника». Тем более, если он спрашивает, значит, у него уже есть свои подозрения. Она чуть поудобнее уселась на пассажирском сиденье, незаметно сжав пальцы, чтобы унять едва заметную дрожь. — О чём бы вы хотели спросить? Верлен снова усмехнулся. Спокойно, с лёгким любопытством. — О, всего лишь о некоторых... деталях, — произнёс это слово с особой ленцой, отчего у неё по спине пробежал холодок. — Когда вас не увижу, вы ссоритесь. Слова Верлена прозвучали буднично, по-прежнему мягко, но в них чувствовалась скрытая пристальность наблюдателя, свойственный ему скептицизм. Джуи едва заметно напряглась. Она не ожидала, что он так быстро поднимет эту тему. Или... именно поэтому он это и сделал? Слегка прищуренный взгляд, лёгкий намёк на улыбку — но не насмешливую, а скорее изучающую. Он не выглядел человеком, который просто болтает о том, что его не касается. Напротив, казалось, что он уже сделал какие-то выводы и теперь просто проверяет их на прочность. А не он ли тогда был в том дворике? С учётом того, что он сейчас сказал — вполне возможно. Это многое объясняло. И всё же странно: если так, то почему в его голосе не прозвучало ни раздражения, ни осуждения? Почему он не скрыл лёгкого любопытства? Почему об этом ещё не знают остальные? — Вы с ним по привычке к острым ощущениям, или он вас чем-то шантажирует? — спросил Поль так же спокойно, даже слишком. В голосе звучала серьёзность, но она тут же рассыпалась в очередной непринуждённой усмешкой, когда он добавил: — Извините-извините. Постарайтесь меня понять, мне действительно любопытно, пошли ли вы на это добровольно. Джуи часто заморгала. Чего? На мгновение напряжение схлынуло, и ей вдруг стало смешно. Настолько странным это казалось со стороны? От неожиданности она невольно прикрыла рот ладонью, скрывая расползающиеся до ушей уголки губ. — Сэр, он настолько плох в общении с женщинами? Верлен посмотрел на неё чуть внимательнее, словно отмечая для себя что-то новое. — Ну… Профессионализма в искусстве обольщения я в нём не замечал, надеюсь, он хоть не доставляет вам слишком много проблем. Хотя, кого я обманываю, с ним это неизбежно. Блондин снова прищурился, уловив её реакцию, и ухмыльнулся, чуть наклоняя голову. Он не задавал прямых вопросов. Не спрашивал в лоб «вы вместе или нет?» — это его не интересовало. Верлен не был человеком, которому нужны слова, чтобы понимать. Просто... раньше он не заставал Накахару в такие моменты. Ни с кем. А теперь ловил их взгляды чуть чаще, чем ожидал. И это уже само по себе говорило больше, чем любой ответ. Верлен всё чаще подхватывал себя на мысли, что Чуя невероятно изменился за эти годы. Порой, это было заметно в мелочах: чуть более длинные паузы между словами, когда прячет в себе излишнюю импульсивность, оттенок усталости, затаившийся в уголках глаз, едва уловимое понимание окружения во взгляде, которое появилась не так давно. Или, может, оно всегда там было, просто раньше не обращал на это внимания? Но почему вообще его волнует личная жизнь Накахары? Неужели самому не хватает чего-то человеческого в этом мире, где каждый день — боль и насилие? Чуе этого не хватает точно. Мысли закрутились в голове. Когда он в последний раз разговаривал с кем-то открыто, не о работе, без скрытого смысла или расчёта? Наверное, даже не вспомнит. Всё давно превратилось в игру масок, в выверенные диалоги, где каждое слово продумывается заранее. А сейчас? Он просто болтает, позволяя себе нечто почти неестественное в этом окружении — праздный интерес. — Судя по тому, как вы смеётесь, я угадал? — лениво протянул он, пожав плечами, будто и не удивился. На самом деле ему было интересно, но показывать это — лишнее. Было бы не очень приятно, услышь Чуя эту дискуссию. Обозлился бы как чёрт, чтобы не смел тянуть к этому свои руки. Джуи же не сразу ответила, но она всё ещё смеялась, не потому, что он действительно попал в точку. Просто сама ситуация была настолько неловкой, что ей оставалось только спрятаться за лёгкость момента. Сказать сейчас, что всё, что он видел, — не более чем спектакль? Или объяснить, что их «споры» на деле были самыми настоящими столкновениями, за которыми скрывались реальные проблемы, давление и взаимные обвинения? Нет. И не хотелось. Ведь неожиданно для неё самой этот разговор оказался забавным. Разве не приятно хоть на мгновение отвлечься, поговорить о чём-то настолько далёком от её истинных целей? Но вдруг… он что-то знает? Эта мысль пронеслась в голове молнией. Может, это не просто любопытство? Может, он намекает на нестабильность Чуи? Хотя... да в этом даже нет ничего тайного. Это и так очевидно. Джуи на этом быстро отогнала параноидальные догадки. Неважно. Главное — чтобы Чуя не предал её в самый неподходящий момент. Всё остальное — его срывы, его внутренние конфликты, даже возможные романтические интриги — всё это её не касалось. Она не строила с ним ничего. Легко отвернулась к окну, спрятав усмешку в складках тонкой ткани своего платка, обвивающего шею больше для красоты, чем по погоде. — Назовём это… сложными отношениями, — протянула она, делая вид, что говорит в шутку, но в голосе всё же проскользнул оттенок правды. Верлен лениво опирался локтем на оконную раму машины, разглядывая её мельком, с лёгкой задумчивостью. Его взгляд почти не задерживался на ней, словно он просто позволял себе короткий перерыв между мыслями, не особо отвлекаясь от дороги. В этом было что-то странно естественное, будто он не просто вел разговор, а невзначай позволял ему случиться и развиваться дальше. — Я, конечно, не эксперт в дипломатии, но… хотите, я скажу ему пару слов? Он чуть вскинул бровь, но в этом выражении сквозило что-то неопределённое: то ли лёгкое сомнение, то ли скрытая насмешка. Будто сам не до конца верил в то, что предлагает, но всё же высказывал это вслух — просто ради самой идеи. И зачем ему это вдруг? С такими предложениями, со стороны и не скажешь, что человек на соседнем сидении заядлый головорез и один из сильнейший эсперов былых времён. — Не то чтобы он меня особенно слушал, но вдруг, — добавил он лениво. — Могу сделать вид, что просто случайно обронил что-то… в духе: «Знаешь, Чуя, ты бы хоть иногда вёл себя как хороший мальчик, а не как ходячий тайфун». Джуи не сразу ответила, слишком увлёкшись самой абсурдностью картины. Верлен, вытягивающий указательный палец перед собой, стоящий перед Чуей, с его неизменным хладнокровием, и Чуя, явно раздражённый, но не понимающий, злиться ли ему или просто отмахнуться. Воспитательные меры. Мысль была настолько нелепой, что она старалась удержать не только хохот, но и комментарий к этой сцене, жаль, что она была не реальной. Ему бы могло пойти такое на пользу. — Всё в порядке, вам точно не о чем беспокоиться, — ответила она, пытаясь сохранить ровный тон, но уголки губ предательски дрогнули. Они снова замолчали, но теперь тишина уже не была той напряжённой паузой, в которой скрываются подозрения или расчёты. Скорее, походила на ту лёгкую, ненавязчивую пустоту, что бывает в разговорах, которые ведут без особого смысла. Через пару мгновений их взгляды снова пересеклись, и на этот раз Джуи не выдержала — рассмеялась. Конечно. Конечно, Верлену можно вот так шутить о Чуе. Он мог позволить себе говорить о нём с этим ленивым, беззаботным оттенком, потому что был частью системы, в которой подобные разговоры не значили ровным счётом ничего. Но самое странное… Этот разговор казался необъяснимо лёгким. Совершенно непонятно, почему. Они виделись впервые, не имели ни малейшего повода для доверия, но почему-то говорить с ним было проще, чем должно было быть. Может, дело было не в самих словах, а в самой атмосфере — в том, что иногда людям просто нужно обсудить что-то совершенно бессмысленное. Поль, казалось, не был человеком, который любит чрезмерно болтать с коллегами и знакомыми, но сейчас… сейчас было очевидно, что ему хотелось поговорить. О чём угодно. О пустяках. О вещах, которые не имеют никакого развития и не оставляют за собой последствий. Может, даже не сам Чуя был ему интересен, а сам процесс разговора. Просто иногда этого достаточно. И на мгновение ей показалось, что это единственная честная деталь всего их общения. Поль безусловно хотел, чтобы братец хоть ненадолго позволил себе быть обычным, простым, как все вокруг. Чтобы перестал тащить на себе груз своего имени, своего прошлого, своего непреклонного характера, из-за которого он сам себе не оставлял права на слабость. Но получалось у него в этом паршиво. Потому что Накахара не хотел. Он не желал свободы от самого себя, не искал её, не пытался нащупать среди всего этого насилия и крови. Он отталкивал даже малейшую возможность поддаться чему-то светлому. Может, он просто думал, что неспособен. Что в его мире не пробьётся ни одного луча тепла. И если всё так — то нет смысла его ждать, верно? Лучше сразу оттолкнуть, пока не задержался. Поль, как ни странно, даже немного поднял настроение. Слёзы высохли, плечи наконец расслабились. Тревога, давившая изнутри, ушла на второй план, будто просто устала бороться за место в её мыслях. Башня показалась впереди быстрее, чем ожидалось. Слишком быстро. И хотя отвлекающая компания Верлена была на удивление расслабляющей, в голове зацепилась одна мысль: почему Чуя так его недолюбливает? Он реагировал на каждую его реплику холодно, даже раздражённо, словно само его присутствие его утомляло. С чего вдруг? Но разбираться в этом сейчас — не лучшая идея. Она оставила эту загадку на потом, когда появится время на бесполезные размышления. Осторожно ступая по стерильному полу коридора, она быстро добралась до лазарета. И сразу погрузилась в работу. Как молния влетела в реанимационную, и первое, что увидела — тёмные глаза, блестящие от напряжения, и тонкие пальцы, вцепившиеся в простыню так, словно это могло его удержать. Не осталось и тени прежнего беззаботства. Он дышал тяжело, болезненно. Грудная клетка поднималась рывками, каждый вдох — словно попытка глотнуть воздуха, который тут же превращался в стеклянные осколки, впивающиеся в лёгкие. Акутагаву застали врасплох. Какой-то эспер, сильный, точный, опытный, нанёс кинетический удар, буквально вдавив его грудную клетку внутрь, а следом пустил вибрационную волну, которая разрушила всё, что не сломал первый удар. Для кого-то это было бы тяжёлым, ужасным ранением, требующим не менее месяцев трёх на восстановление. А для него — это могло стать смертельным. Он уже был не из крепких. Каждый вдох срывался в кашель, в очередную порцию крови, в тихий, но отчаянный хрип. Воздух вокруг, кажется, стал гуще, как будто сама комната понимала, что сейчас произойдёт. Время пошло. Джуи быстро оценила ситуацию, но её пальцы на мгновение дрогнули, когда она увидела, в каком состоянии на самом деле находился парень. Он тяжело дышал, грудная клетка поднималась прерывисто, словно каждое движение приносило ему мучение. Губы побледнели, а в уголке рта застыла тёмная капля крови. Её знание о регенерации не отменяло очевидного — повреждения лёгких всегда считались одними из самых опасных. Главное — не показывать волнения. Контроль. Чёткие выполнение обязанностей. Она не позволила себе задержать взгляд дольше, чем требовалось. Время шло быстро, сейчас словно минута на вес часа. Повреждение лёгких — это не просто ранение. Это целый каскад опасных процессов, которые могли развиваться прямо сейчас. Если лёгкое было пробито, внутренняя полость могла заполняться воздухом, мешая ему расширяться, вызывая пневмоторакс. Если пошло сильное кровотечение, кровь могла попасть в альвеолы, мешая газообмену, что и вызывало удушье. Каждый вздрог грудной клетки мог усугубить состояние, а слишком резкое вмешательство — привести к ещё большим осложнениям. Быстро проверила пульс — слабый, но ритмичный. Дыхание — неровное, хриплое. При каждом вдохе он едва слышно сжимал зубы, сдерживал боль. Акутагава был силён, он не подал бы виду, даже если бы чувствовал, что задыхается, но тело выдавало его. Сначала остановить кровотечение. Джуи аккуратно разместила ладонь над его грудной клеткой, концентрируя энергию. Она знала, что поспешность могла привести к необратимым последствиям. Если закрыть рану слишком быстро, можно запечатать внутри воздух или кровь, что только ухудшит ситуацию. Биопсия в данном случае была не просто анализом — это было необходимое вмешательство, чтобы понять, насколько повреждены ткани, есть ли уже начавшийся фиброз, и нужно ли восстанавливать бронхи. Тонкий инструмент скользнул под кожу. Акутагава резко вдохнул, его мышцы напряглись от боли, но он не издал ни звука. Только стиснул зубы так, что на скулах выступили тени. Она работала быстро, почти механически, хотелось вколоть ему что-то, чтобы избавить от этих мук, но сейчас ему рано было спать, так проще контролировать ситуации и судить о точности работы, лишь обезболивание. Внутри что-то сжалось, когда он выдохнул с тихим срывом, словно каждый вдох причинял адскую пытку. Получив первые результаты, Джуи приступила к следующему этапу «восстановления». Её способность позволяла стимулировать ткани, но лёгкие были слишком хрупким органом, требующим особого внимания к деталям. Если она просто направит поток энергии, запуская регенерацию, это может привести к образованию жёсткой рубцовой ткани, которая ухудшит эластичность лёгкого, вызовет постоянную одышку и затруднённое дыхание в будущем, ему это и без того грозит. Поэтому она работала точечно. Сначала восстановила разорванные сосуды, остановив кровотечение. Затем мягко стимулировала альвеолы, чтобы они снова могли наполняться воздухом. Аккуратно разгладила повреждённые участки, чтобы избежать фиброза. Процесс требовал колоссальной концентрации. Акутагава тихо сжал пальцы, вцепившись в ткань. Каждый импульс её способности отдавался внутри него горячей волной. Казалось, будто что-то внутри него сначала сжималось от боли, не помогали даже сильные препараты, а потом всё снова разжималось, приходя в норму. Он дышал тяжелее, но уже не так хрипло. Джуи убрала руку и позволила себе наконец выдохнуть. Акутагава оставался недвижим, глаза прикрыты, грудь всё ещё поднималась неровно. Восстановление внутренних органов всегда давалось тяжело. Организм, переживший такое повреждение, испытывал неимоверный стресс. В ближайшие часы он, скорее всего, почувствует сильнейшую слабость, а остаточные боли ещё долго будут напоминать о произошедшем. — Дыши медленно, — тихо сказала она, корректируя капельницу с внутривенной витаминной инфузией. Он слабо кивнул, хотя было непонятно, слышал он её отчётливо или же нет, ведь спустя несколько секунд уже совсем не отвечал. Погрузился в сон, организм вынуждал его как можно скорее опустить веки и дать спокойствия. Наблюдение потребуется ещё некоторое время. Даже если основная угроза устранена, риск осложнений сохранялся. Но главное — он был жив. Когда глаза парня наконец открылись вновь, в них не было осмысленности. Какое-то время он просто смотрел в одну точку, словно пытаясь сосредоточиться, вернуть себя в реальность. Или, наоборот, уйти глубже в себя, чтобы не чувствовать, не осознавать, не думать. А потом заплакал. Тихо, беззвучно. Но так неистово, будто эти слёзы жгли его изнутри годами, будто он не позволял им вырваться наружу слишком долго. Они текли медленно, одна за другой, оставляя едва заметные дорожки на бледной коже. Он даже не делал попытки их стереть. Не обращал внимания на медика, стоявшего за его спиной в полуобороте. Может, думал, что никто этого не заметил. А может, ему было уже всё равно — есть ли у этого момента зритель или нет. Он просто лежал, всё в той же позе, только ноги чуть сильнее поджал к себе. У него не было сил на большее. Тишина в помещении стала почти осязаемой. Джуи не сделала ни шага вперёд. Вмешаться? Сказать что-то? Но что можно сказать человеку, который только что пережил очередное разрушение? Её пальцы, до этого сжимающие край халата, слегка расслабились. Вдох. Выдох. А потом, не отводя взгляда от потолка, он наконец заговорил: — Я снова ошибся. Голос хриплый, сорванный. Не от крика, а от чего-то более глубокого, похожего на полную моральную изнурённость. — Я просто наворачиваю круги по полю, в котором нет ни входов, ни выходов. Он не спрашивал совета, не ждал ответа. Просто озвучил то, что давно крутилось в его голове. А комната молчала в ответ. Не ждал утешения или попыток объяснить, почему всё произошло именно так. Он просто говорил. Слова, долго сдавливавшие глотку, вырывались наружу, как если бы кто-то убрал тяжёлую плиту, годами придавливавшую его грудь. Будто его собственный голос — это последняя вещь, удерживающая его на поверхности. Он говорил не для того, чтобы кто-то услышал. Говорил, потому что молчание душило его сильнее любой раны. Накото стояла за его спиной, чувствуя, как напряжение повисло в воздухе, как тяжесть этого момента буквально вдавливает их обоих в стены. Как поддержать человека, который сам не верит, что есть за что держаться? Она понятия не имела. И это было особенно паршиво. Сказать что-то вроде «держись», «будь сильным», «иди вперёд» было бы не просто глупо. Это было бы оскорблением. Потому что он и так держался. Собирал себя по кускам, по обрывкам, снова и снова. Рвался в бой, не позволял себе слабости, не отступал, даже когда удары ломали его тело. Кто-то из подчинённых потом сказал, что он, задыхаясь от кровавого кашля, пытался отбиться от тех, кто хотел унести его с поля боя. «Не трогайте меня». «Я могу сам». Но приказы были приказами, а его тело в тот момент уже ему не подчинялось. Рюноске, будь у него хоть капля сил, встал бы и снова пошёл, даже если бы это убило его. Но сейчас... Сейчас Акутагава просто лежал, смотрел в потолок, говорил в пустоту. А Джуи молчала. Не потому, что ей было всё равно. А потому, что, возможно, это и был единственный правильный ответ. Мог бы Чуя его поддержать? Акутагава терпел боль, как никто другой. Выучил это. Заставил себя не показывать души, научился стоять на ногах, даже когда падать было проще. Но если бы рядом был Чуя… Смог бы он подобрать правильные слова, чтобы дать ему второе дыхание? Может, смог бы. Хорошо подумав, точно бы нашёл, что сказать. Не заботливо — Чуя не из таких. Но точно убедительно. Манипуляция? Возможно. Если бы это сработало — почему нет? Пусть и жёстко, пусть и давя на слабые места, но Чуя знал, как заставить людей не сдаваться. А его сестра… она вообще знает, какой он на самом деле? Или Акутагава настолько скрытен, что даже с ней не бывает до конца честен? Джуи об этом не знала. И, наверное, знать ей не нужно. Сейчас была здесь только она. Тихо присела на край койки. Её движение было осторожным, почти неуловимым, но, даже несмотря на это, парень почувствовал её присутствие сразу. Вздрагивающее плечо под её рукой резко дёрнулось, затем последовала попытка оттолкнуть её. Слабая. Бесполезная. Но он попытался. Джуи не убрала руку, не двигалась. Просто ждала. Не была уверена, что он не попробует снова — уже злее, сильнее. Что не поднимет голову и не начнёт кричать, требуя оставить его в покое. Что не сорвётся и не ударит. Но этого и не произошло. Он дышал тяжело, колени медленно поджимались ближе к груди. Сжимал пальцы в простыне, словно пытаясь удержаться за неё, не дать себе сломаться окончательно. Но рыдания всё равно рвались наружу. Тихие, болезненные, скрытые в ткани, но не менее настоящие. Он не сказал ни слова, но и не отпирался. И этого было достаточно. Без каких-либо вопросов и слов, без неуместных комментариев и критики, осуждений, или ещё более неуместных речей поддержки человека, который ничего не знает. Это сейчас и было её плюсом конкретно для Акутагавы. Он плачет не только от боли, от чувства беспомощности? Он не смог выполнить свою задачу, подвёл босса, свою сестру, себя самого. Остальные бы точно что-то спросили, замучали своей вспышкой небывалого интереса, а он бы и не рассказал. Даже Гин бы не рассказал, чтобы не загружать своими проблемами. У неё итак достаточно тяжестей в жизни, она не просто девочка, которая старается быть сильнее кого-то, не просто девочка, которая хочет заслужить своё место как хороший боец, в отличии от Рюноске ей нужно сделать намного больше, чем просто заслужить признание. Это не тот путь «слабый парень становится сильным». Её путь намного более тернистый, ей многое пришлось сделать, чтобы её для начала не считали бесхребетным ребёнком, ребёнком без способностей, потом просто девочкой, ведь они у нас как обычно такие эмоциональные и слабые духом, а потом и вовсе стала главой подразделения, успешно поддерживая свои позиции. Рюноске не мог себе представить, насколько тяжело ей было, ведь, не смотря ни на что, она держалась, его милая Гин не взирала ни на что и не опускала руки, а он лишь лезет куда не попадя и создаёт дополнение проблемы, даже Расёмон не помогает. Когда-то слышал от неё такую глупую детскую сказку о непобедимом воине. Она намекала, разъясняла, что это взаправду, что все сказки чем-то похожи на реальную жизнь, и теперь он понимает, что это точно не про него. Ещё один сломанный человек в этом мире. Сколько их уже было? Сколько ещё будет? Так и уснул. Заплаканный, измученный, сломленный. Плакал добрых минут сорок, если не больше — тихо, но неистово, вцепившись пальцами ткань, словно пытался её в ладонях испепелить, будто это могло удержать его в настоящем, действительном. Джуи не делала ничего лишнего. Просто сидела рядом, молча, не пытаясь утешить словами, которые ему не были нужны. Только изредка проводила ладонью по его плечу — без подтекстов, без намёков, без скрытого смысла. А потом всё затихло. Дыхание выровнялось, плечи перестали так дрожать. Слёзы застыли блестящими следами, оставив тонкие дорожки на его бледной коже. Её собственная щека тоже была мокрой — когда пришло осознание всего случившегося, не только в этой палате, но и в событиях, из которых Накото сюда вытянули, слёзы будто вырвались сами по себе. Но быстро стерла их, словно отмахиваясь от ненужного проявления эмоций. Нужно было уходить. Часа четыре спустя, когда всё улеглось, Джуи уже собиралась обратно. Шаги в коридоре прозвучали глухо, почти беззвучно, но она всё равно их заметила. Чуя. Заглянул в лазарет мельком, стоя в дверном проёме. Бросил взгляд на койку, на Акутагаву, лежащего неподвижно, ещё не до конца погружённого в сон, но уже не чувствующего реальности так остро. На мгновение лицо его застыло. Не сказал ни слова. Но Джуи видела, как напряглись скулы, как стиснул зубы, пытаясь не выдать злости — то ли на самого себя, то ли на всё происходящее. А потом просто развернулся и ушёл. Тихо, но тяжело, оставляя после себя ощущение чего-то невысказанного.

***

После тех событий прошло всего пара дней. И всё это время царила абсолютная тишина. Не спокойствие — нет. Скорее, затишье перед следующим витком хаоса. Команде требовалось время, чтобы прийти в себя после потерь. Они лишились сильного бойца и нескольких членов штурмового отряда, и хотя в их мире люди не задерживались надолго, эти потери всё равно ощущались. Теперь нужно было разбираться с подчинёнными, перераспределять обязанности, восстанавливать баланс. Но при этом никто не мог позволить себе расслабиться. Исследования вируса продолжались. Очередной осмотр, анализ новых индикаторов — и догадка, над которой она билась последнее время, подтвердилась. На этот раз она прибегла к газовой хроматографии-масс-спектрометрии и жидкостной хроматографии — методы, которые значительно дополнили протеомный и метагеномный анализы, проведённые накануне. Результаты складывались в чёткую картину, но с каждым новым слоем информации ситуация становилась всё более сложной. И хотя голова кипела от чисел, формул и взаимосвязей, тело требовало восстановления. Обычно она делала это по ночам. Когда все дела завершены, а вокруг наконец устанавливалась тишина. Садилась в султанскую позу, расслабляла руки на коленях, закрывала глаза. Внутри, в области солнечного сплетения, мысленно представляла шар энергии, постепенно уплотняющийся, подчиняющийся её контролю. Это был не просто ритуал. Это было необходимо. Особенно для таких операций, как недавняя — точных, выверенных до мельчайшей детали. Энергией проще управлять, когда она накоплена внутри, а не движется хаотичными потоками во время спонтанного использования. Конечно, импульсивные выбросы тоже работали, но контролируемый запас давал куда больше возможностей. Собраться. Сконцентрироваться. Ощутить баланс. А что теперь? Как всё пойдёт дальше? Каэде об этом говорить совсем не хотелось, но рано или поздно придётся. Признаться, насколько она облажалась. Сказать, с кем связалась. И, главное, что теперь делать дальше. Нужно пересмотреть план, учесть новые вводные. Без этого всё пойдёт под откос. Двигаться по старой стратегии, не поддерживая коммуникацию, было бы глупо. И ещё один момент. Как бы теперь не попасться на глаза Чуе, когда она попытается выйти на связь с Каэдой? Рассказывать-то ему правду до конца она точно не собиралась. Нежданно-негаданно, кто-то постучал в дверь. Джуи вздрогнула, не сразу поняла, послышалось или нет, но прежде чем успела что-то сказать, дверь мягко скрипнула — в комнату вошёл Накахара. Наглец. Даже не удосужился подождать, пока она сама откроет, а при помощи гравитации провернул щеколду замка. Накото тут же поднялась с места, привычно напрягаясь в ожидании срочных новостей или приказов, но, к её удивлению, он как-то не спешил. Не бросился с ходу сообщать о новой катастрофе, не потребовал объяснений, не вскинул бровь с присущей ему раздражённой насмешкой. Просто зашёл. Она прервала свой так называемый сеанс медитации и только тогда поняла, что его взгляд уже скользит по ней, не так, как обычно. Не так, как когда он пытался её раскусить, не так, как когда проверял её слова на правдивость. Этот взгляд был другим. Не цепким, а заинтригованным. Не мог не заметить, что сейчас она выглядела совершенно не так, как обычно. Никакой строгой одежды, никаких привычных формальных нарядов. Только широкая футболка, немного зацепившаяся за пояс, свободные шорты, высокие носки и небрежный пучок вместо её обычной, тщательно собранной причёски с металлическими шпильками. Она выглядела… по-домашнему. Удивительно небрежно. Было бы забавно дать ей сейчас новое задание и отсечь возможность привести себя в будничный серьёзный вид. На секунду в его глазах мелькнуло что-то, что сложно было расшифровать. Может, лёгкое удивление, а может просто придумал как её подколоть. Но вместо комментария лишь усмехнулся и, лениво, устало прислонившись к дверному косяку, спросил: — Я не помешал твоему… ритуалу?