Металлический привкус

— Нет, не помешал. Будто для тебя это имеет значение. — Так продолжай. Почему остановилась? — голос Чуи прозвучал спокойно, хоть и с нотками интереса. Он небрежно снял плащ, а шляпу наоборот с удивительной аккуратностью. Даже в период затяжного волнения, когда связка бурных эмоций и координация движений должны друг с другом рассориться, каждая деталь образа требовала сидеть на нём чётко по регламенту, а головной убор так вовсе, занимать особое место на полке, на шёлковой подушке, желательно, но здесь такого не водилось. Повесил всё на вешалку-стойку, легко скользнув взглядом по комнате, словно оценил её непривычную обстановку. Снял обувь тоже почти сразу, отчего Накото, не замечая за собой, закатила глаза. Значит задержится. Подтверждая догадки медика, мафиози, не торопясь, отодвинул кресло от туалетного столика и сел, расположился прямо напротив неё, откинувшись назад, как всегда делал, только на своей территории. Закинул ногу на ногу, оперся подбородком на ладонь. До чего ж самоуверенный и нахальный тип. Что-то в нём сегодня было другое. На первый взгляд — всё так же безупречно: строгий жилет, на этот раз чёрный, подчёркивающий крепкую фигуру, белая рубашка с закатанными рукавами, галстук, чуть ослабленный, но всё же в рамках его безукоризненного стиля, на шее плотный чёрный кожаный чокер, слегка блестящий в мягком свете лампы. Вызывающий, почти дерзкий. Что значит почти? Это же Накахара, у него «почти» это чуть менее обычного нахальный, чуть менее озлобленный и чуть-чуть менее подозрительный. Вот только менее угрожающим жизни Накото он от этого не становится. На руках — тонкие чёрные перчатки, не такие, как обычно. Легче, элегантнее, не скрывающие движения пальцев, но всё равно создающие тот самый контраст. Знакомая грубоватая мужественность столкнулась с чем-то более утончённым, почти изысканным. Этот новый штрих в его облике был таким же непредсказуемым, как и сам Чуя. Немного удивляло отсутствие портупей. Чуя же всегда носил их. Они были не просто частью образа, а чем-то большим — почти второй кожей, символом контроля, дисциплины, готовности к бою. Но сегодня — ничего. Только ремни на плечах, словно пустая рамка без картины. Такие едва уловимые, но ощутимые пробелы говорили ей о переменах, ведь не могла не обращать внимания на такие детали, из виду нельзя упускать ничего. В работе под прикрытием должно обращать внимание даже на смену причёски, парфюма и гастрономических предпочтений врага. Раньше это поражало, разве нужно настолько следить за людьми? Пока не прочла в одной из старых газетёнок на досуге, как некто, наводящий страх на улицах многие годы, и умерщвляющий не меньше четырёх женщин за пол года, приходя домой, к не ведающей ни о чём семье, после каждого из эпизодов просил на ужин миндальный круассан. Так и «приелось». Вот только Чуя почти не пах. Парфюмом, табаком, кофе, лесом. Он был в лесу? Не успел бы так быстро вернуться, тогда откуда запах? Он знал, что Накото это замечала. Не намеренно, конечно же, но пялилась и втянула воздух поглубже не зря. Взгляд парня, словно в ответ, лениво скользнул в её сторону — прищуренный, чуть изучающий, но без прежнего живого интереса. Даже немного бесило, что она сразу не села обратно, но, благо, всё быстро утихло. Накахара не стремился встретиться взглядом, не искал привычных отгадок в выражении лица. Вместо этого его внимание как-то рассеянно блуждало по комнате. Окинул взглядом стены, но задерживаться на них не стал. Бросил мимолётный взгляд на шторы, словно замечая их впервые, хотя бывал здесь не впервые. Провёл кончиками пальцев по поверхности туалетного столика, легко коснулся флакона с духами, затем переложил его на место, даже не осознавая, что делает, незаметно поднёс пальцы к лицу. Так вот что это была за дрянь. Пробежался по другим предметам — расчёска, шпильки, блокнот, маленькая коробочка с заколками-невидимками, — словно искал, за что зацепиться. Что угодно, лишь бы на тебя не смотреть. Он не просто избегал этой встречи глазами — он делал это намеренно, с расчётом на то, что её реакция будет схожей. Но чем дольше длилось молчание, тем больше оно превращалось в осязаемую стену между ними, и даже он, кажется, начинал это чувствовать. Пальцы чуть заметно, но активно, постучали по подлокотнику, словно невольно отсчитывал секунды. Джуи наконец вернулась в прежнюю позицию, скрестив ноги и прикрыв глаза. Глубокий вдох. Выдох. Ощущение лёгкого покалывания в кончиках пальцев, тепло, медленно растекающееся от солнечного сплетения к ладоням и обратно. Погрузиться глубже ей не дали, голос Чуи вяло нарушил тишину: — Ловишь связь с природой? Его вопрос был с подковыркой, но не в привычном колючем тоне, без издевательства. Ровно ему действительно было просто забавно за этим наблюдать. Она приоткрыла один глаз, мельком взглянула на него. В выражении не было скрытых шуток, но это всё же не могло не напрягать. — Нет, — спокойно ответила медик. — Это что-то вроде накопления силы способности. Чуя чуть приподнял бровь, склонил голову набок, будто оценивая услышанное. Хотел слегка поострить, а получил интересный факт. Иногда, оказывается, полезно узнать, как работает чужая сила, как ею управляют, даже минимальные обрывки фактов, чтобы не строить в будущем ложных догадок, ведь он крайне редко задавался целью узнать больше о ком-то, нежели о себе. — Никогда о таком не слышал, — признался он, не скрывая проскользнувшего удивления. Его ладонь медленно скользнула по подлокотнику кресла, пальцы лениво сомкнулись, но в этом движении читалась не столько расслабленность, сколько тяжесть самой ситуации, жест, скорее позволяющий выиграть ещё пару лишних секунд на молчание. Оба это видели. Оба понимали, что не могут просто спросить — не сейчас, не так. Каждое слово требовало точности и планировки, но чем дольше длилась пауза, тем яснее: правильной формулировки не существует. И всё же времени на раздумья было больше чем достаточно, а ни один из них, не глядя на прежнюю красноречивость и отвагу, ничего в голове так и не собрал. Джуи снова прикрыла глаза. Его присутствие не сильно мешало — он не шумел, не пытался больше вывести её из сосредоточенности. Но было непривычно, видеть её такой вживую. Да, в этих апартаментах стояли камеры. Не везде, но их хватало, чтобы собрать общую картину. Однако вскоре он понял, что это не имеет смысла. День за днём записи повторялись: всё чётко, осторожно, безупречно. Никаких промахов, за которые можно было бы зацепиться. Только рутина — чтение, еда, подготовка к смене, уход за собой. Всё настолько методично и предсказуемо, что продолжать за этим следить стало пустой тратой времени. Да и, честно говоря, просто пялиться, как кто-то спит или натирает себя кремами, — занятие так себе, особенно когда в списке дел есть вещи поважнее. Однажды камеры запечатлели и это. Накото сидела, сконцентрировано, размеренно дышала, пальцы едва заметно двигались, подрагивали, будто собирая воедино что-то невидимое. Тогда ему стало даже смешно. Казалось, она знает, что её видят, и делает это нарочно — мол, глянь, какой хренью я тут страдаю, иди займись чем-нибудь полезным. Отмахнулся тогда от этой мысли, не придавая значения, а теперь, когда снова прокручивал её пояснения в голове, понимал — очередная ошибка. Очередная попытка объяснить всё скептицизмом, потому что доверять на слово он никогда не умел. До этого момента никто особо и не заставал Джуи за таким занятием, всегда оставалась одна, как минимум без посторонних, но Чуя не спешил уходить, не перевёл тему, не посмеялся, не бросил ничего язвительного. Просто сидел, наблюдал. Взгляд то и дело скользил по её лицу, миротворно опущенным векам, по расслабленным плечам, по пальцам, покоящимся на коленях. Как если бы он пытался разобраться, как это работает. Но вопросов не задавал. Она глубже вдохнула, стараясь снова сосредоточиться на чём-то отдалённом. Бывало, Рико нарочно приходила посмотреть. Она никогда не спрашивала, не предупреждала заранее, просто появлялась, садилась рядом и так же молча наблюдала, не вмешиваясь. Пока жили вместе, делать это приходилось прямо на кухне — других вариантов особо не было. Там было достаточно просторно, чтобы ничто не отвлекало, и достаточно тихо, чтобы погрузиться в мысли, которые неизменно приходили под покровом ночи. Её присутствие ощущалось, хоть девочка всегда садилась так осторожно и бесшумно, что Джуи далеко не сразу замечала, что в комнате есть кто-то ещё. Только когда открывала глаза, взгляд встречался с внимательным, чуть любопытным, но при этом невероятно тёплым выражением лица младшей, и стоило этому взгляду пересечься с её собственным, как Рико мгновенно менялась. Уверенность исчезала, уступая место волнению, лёгкому смущению, почти детской растерянности. Будто она внезапно осознавала, что поймана с поличным, и теперь не знала, куда себя деть. В глазах мелькало что-то трогательное — словно ребёнок, застигнутый за чем-то, что он делает не то чтобы тайком, а не до конца понимая, можно ли ему вообще это делать. Джуи каждый раз едва удерживалась от смеха. Хотелось поймать её, прижать к себе, и не отпускать, пока девочка не начнёт хихикать и жаловаться, что уж слишком душат её в объятиях. Рико была младшенькой и Накото застала все этапы её взросления. Та знала многое, но далеко не всё. Не всегда посвящалась в самые опасные догадки, не имела полной картины представления, но у неё было достаточно информации, чтобы понимать главное. А остальное… остальное ей никто не запрещал додумывать. Она задавала вопросы — осторожные, но точные. Временами приходила с догадками, с личными теориями, которые выстроила сама и никто не говорил «нет». Никто не пытался обмануть. Отвечали ровно так, как было нужно: «Может быть всё что угодно». И в этом, пожалуй, была самая честная из возможных правд. Хрупкая, как фарфоровый узор. Ранимая, но сильная. Не подстраивалась под обстоятельства — шла им навстречу. В её глазах всегда была жажда понять, раскрутить, превратить идею во что-то большее. Не пряталась, не отступала — принимала вызовы, которые другой счёл бы безрассудными. Но никогда — ради себя. Всегда ради них. Ради тех, кому хотела дать хоть немного покоя, хоть один миг, когда можно дышать без страха. Потому она и не спорила, когда пришлось расстаться. Просто кивнула, сжала кулаки, улыбнулась сквозь ком в горле. Расплакалась, тихо, без отчаяния. Слёзы текли по щекам, а она смеялась — будто хотела, чтобы её запомнили не сломленной, а живой. И где она теперь? После случившегося с ней могли сделать что угодно. Джуи чувствовала, как внутри всё жутко трепещет от одной этой мысли. Ошибка. Просчёт. Это вина Джуи? Безусловно. За эти дни ни одного нового пленника в камерах. Ни намёка на то, что велись новые допросы. Кто сдал? Накото действовала осторожно, даже слишком. Не совершала лишних движений, не полагалась на удачу. Перед тем, как выйти, проверила себя — на ней не было прослушки, не было ничего лишнего, что могло бы сыграть против. Телефон с маячком остался в комнате, привычные вещи — тоже. Она знала, что делает. Обойти охраны — несложно, если знаешь маршруты. Обмануть технику — ещё проще, мало того, знала как она устроена, так и Каэда решал эту проблему в миг. Всё работало, как часы. Люди на постах в нужные моменты были отвлечены, персонал, включая самых незначительных, был занят подготовкой в холе. Не было ни одного логичного объяснения, как её могли засечь. Но факт оставался фактом. Значит был некто, кто вывел Накахару на нужный след и привёл к обнаружению места встречи. Причём, на что указывали последствия, только его и никого больше. Да и Чуя тогда лишь приоткрыл завесу, дал ей крошечный намёк, скользкую нить догадки, которая тут же начала сжиматься петлёй у неё на шее. «Кто начнёт говорить быстрее, ты или она?» Означает ли это, что не убил? Что она точно жива? Не сделал того, чем угрожал? Это могло бы быть хорошей новостью. Даже слишком хорошей, чтобы в неё поверить. Может, он действительно пытается наладить с ней контакт, просто сказать: «Мы не враги» — но его голос был слишком монотонным, спокойным, как у человека, который ни в чём не сомневается. Или же он просто оставил Рико, как козырь в рукаве? В стиле: «Дёрнись — и я прикончу девчонку у тебя на глазах»? Этот сценарий казался куда более реальным, поэтому Накахара не должен увидеть на её лице ни малейшего намёка на дерзость, ни одной искры гнева. Она и вправду не дёрнется, не проявит ни капли слабости. Научена с детства: паника — вернейший путь к гибели. Джуи уже испытала этот страх прежде. Тот самый, сжирающий тебя заживо изнутри, когда дыхание срывается на удушливый хрип, когда ты знаешь, что ничем не можешь помочь, что в следующий раз — а может, даже и в этот — угрозу приведут в исполнение. Уж отец был в этом мастером. Когда физическая боль перестала действовать, когда угрозы, унижения, нарочные увечья уже не вызывали слёз, когда моральное давление и пытки превратились в рутину, когда понял, что издеваться над другими детьми невыгодно, ведь, о Боги этот «ресурс» тоже имеет свойство заканчиваться, он успешно выявил другую слабость. Воспоминания. Отец раскрывал перед ней мир кошмаров, где тонкими, изящными мазками расписывал картину, от которой хотелось вырвать себе глаза, лишь бы не представлять. Рассказывал ей, в красках, что произойдёт с матерью, где-то в холоде бетонных стен, в месте, куда её заперли, ждёт самое страшное. Говорил это ровным, почти заботливым голосом, будто делился чем-то важным, будто готовил её к неизбежному. «Она пока не кричит и пока не умолкла навеки. Это ненадолго.» Сэдэо обещал, что пропустит через её мозг разряды тока, заставляя тело изгибаться в конвульсиях, пока разум не сгорит, пока воспоминания о дочери не сотрутся, как исписанный мелом на доске рисунок. Обещал, что оставит мать в морозильной камере, заставит чувствовать, как кожа теряет чувствительность, как медленно умирают клетки, как холод забирается глубже, под рёбра, в кости. Обещал, что отрубит ей ступни, чтобы она больше не могла ходить. Чтобы осталась заперта там, навсегда. «А ты, дитя моё, будешь здесь. Будешь лечить и лечиться. Затягивать чужие раны, сращивать чужие сломанные кости, а мамочку свою не спасёшь. Ты не сможешь даже прикоснуться к ней, и когда наступит время — я покажу тебе результат наших совместных трудов.» Он бы сделал это не сразу. Он бы мучил её так, чтобы в глазах всё ещё тлела надежда, чтобы в душе ещё жила вера, чтобы у неё был стимул двигаться вперёд. Чтобы страдания длились дольше. Вот почему Джуи не дёрнется. Если подруга в плену — она жива. Пока жива. Сейчас то же самое могли провернуть и с Каэдой, и с Рико. Да, люди другие, но от этого не легче — не менее жестокие, не менее безжалостные. У каждого из них своя мотивация, но в итоге всё сводится к одному: пытки, страх, разрушения личностей. Да, она не ожидала раскрытия так быстро. Конечно, знала, что поймают — рано или поздно. Это было неизбежно. Но не сейчас. Не так. Не успела достаточно подготовиться, не успела оценить все варианты, не успела найти лазейку, которая бы оставила их с союзниками в безопасности. А терять их не хотелось. Они были так близко, почти рядом, но теперь казались недосягаемыми, словно разделённые невидимой стеной. Они были её семьёй — не по крови, но по выбору. И мысль о том, что из-за неё, из-за одной ошибки, они могут исчезнуть… Хотелось взять их в охапку, бросить всё к чёрту. Бежать. Не думать о плане, не думать о мести, не думать о том, что будет дальше. Просто схватить их за руки и вырваться на свободу, прочь, пока есть шанс. Но так же, как не могла допустить их смерти, девушка не могла допустить и их разочарования. Сколько всего они прошли? Сколько сил вложили? Сколько ночей потратили на подготовку? Накото — сердце этого механизма, тот двигатель, который заставлял всё вращаться, соединял их усилия в единую цепь. Если сейчас остановится, если сдастся, если забудет обо всём, даже ради спасения друзей, это будет не просто поражение. Да это плевок в лицо каждому их шагу, каждой жертве, каждому решению, которое привело в это место. Каэда бы не понял сразу. Возможно, он бы разозлился, высказал бы всё, что думает, он не тот, кто быстро соглашается на спонтанные перемены, у него всё по полочкам, даже не всегда понятно что именно на них расставлено. А Рико… Рико бы поняла. Но разве можно было позволить себе слабость? Спрашивать про подругу сразу было нельзя. Накахара бы слишком быстро вспыхнул. Оценил бы по-своему. И вряд ли его выводы обрадовали бы. Теперь, когда их разговор вышел на новый уровень, когда они сделали шаг к откровенности, когда пошли на сделку, было бы глупо бросаться с расспросами при первом же диалоге. Сначала, по-правильному, нужно заслужить ответ. А не выдирать его нагло, рискуя тем, что её поставят перед самым худшим выбором. Рука Чуи скользнула в волосы — привычное движение, резкое, выдавшее раздражение, которое тот всё же пытался заглушить. Пальцы нервно постучали по столу, отбивая рваный ритм, словно мысли внутри головы разбегались во все стороны, не желая складываться в целостные эпизоды. Он обдумывал многое, но, видимо, надоело сидеть в тишине. Лёгкий наклон вперёд, почти незаметный. Но взглядов они так и не сталкивали — будто оба понимали, что в этот момент прямой контакт будет лишним. — У тебя есть что выпить? Она не удивилась. Конечно, было. Периодически выпивала по стаканчику — не ради удовольствия, ради тишины. Ради того, чтобы руки не дрожали так сильно во время операций. Как бы там ни было, тремор скрыть не всегда удаётся, особенно когда он на почве эмоционального истощения. Да, это не спасало полностью, но позволяло сохранить хотя бы иллюзию контроля. Джуи кивнула в сторону настенного шкафчика и Чуя, помедлив всего секунду, поднялся с кресла. Двигался плавно, но его шаги, даже по ковру, казались твёрдыми, весомыми. Открыв дверцу, он сразу заметил бутылку — полупустая, с уже немного стёртой от частого использования этикеткой. Бифитер? Какая безвкусица. Он никогда не был его любимым. Но выбирать не приходилось. Чуя взял джин, недовольно хмыкнул и нашёл единственные стаканы — невысокие, простые, без излишеств и вензелей. Других здесь, судя по всему, никогда и не было. Исполнитель опустился на ковёр напротив Накото, поставил стаканы между ними и, не торопясь, открыл бутылку. Запах резанул воздух. Джуи едва заметно вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Ноги сами собой подогнулись под неё, будто хотелось отгородиться от пространства, сделать себя меньше, спрятать смущение, но ни слова протеста с её губ так и не сорвалось. Не собиралась отпираться, не собиралась демонстрировать недовольство или удивление. Он здесь, делает, что вздумается — и это просто факт, который нужно принять. Чуя же казался совершенно равнодушным. Не выглядел человеком, который пришёл с чётким планом, с заранее продуманными вопросами. Возможно, сам не до конца понимал, зачем сюда заявился и почему остался. В последнее время было слишком много дел, слишком много решений, слишком много чужих проблем, которые оседали в голове грузом. И теперь, оказавшись в этой комнате, не мог сосредоточиться на чём-то одном. Не смотрел на неё, на её реакцию, на позу, на случайно обнажившееся плечо, из-за резкой смены позы, или на то, как она передвинулась, создавая бессмысленную дистанцию. Всё это было вне его зоны интересов. — Поль ничего не наболтал? — спросил он, хотя в голосе не было ни капли ожидания. Скорее, просто подтверждение того, что он уже знал. — Спрашивал только, добровольно ли я с тобой, — ровно ответила Джуи, мигом поправляя одежду. — А ты? — Сказала, что у нас достаточно сложные отношения, — честно повторила она те же слова, которые произнесла недавно перед мужчиной. Чуя лишь хмыкнул и поднёс напиток к губам, вдыхая цитрусовый аромат. — Хорошо. Так будет лучше, — он откинулся назад, устало потирая шею и мысленно проклиная Верлена за неоднозначные вопросы. — Раз уж мы решили играть так грязно, нужно придерживаться этой истории. Так проще объяснить любую ситуацию, которая может случиться. Даже то, как я выйду из твоей комнаты, удобно. Рыжеволосый не выглядел обеспокоенным, но его руки всё же выдавали напряжение — то сжимались в кулак, то разжимались снова, словно до сих пор терзали мысли о пирсе, о том выборе, что он тогда сделал. И о том, сколько ещё впереди таких ночей и внезапных встреч, таких ситуаций, когда он сможет сидеть перед ней, будто всё в порядке, хотя может просто взять да придушить — быстро, бесшумно, без свидетелей. Джуи чуть глубже втянула воздух, но не дала страху проявиться. — Тебя не смутит это клеймо? Исполнитель и подчинённая. Я ведь новое лицо здесь. Чуя взглянул на неё, но без тени поддержки её домыслов. — Мне плевать на иерархические связи, – спокойно бросил он. — А если этот нелепый «служебный роман» и вызовет молву… Мафиози усмехнулся, коротко, холодно. — Поверь, я найду, как их отсечь. — Так тебе всё здесь позволено? А босс? Как он отреагирует? Почему-то уверенна, что он будет не в восторге. Джуи внимательно смотрела на Чую, стараясь выловить в его лице хоть какую-то эмоцию. Но маска оставалась такой же невозмутимой, как и всегда — будто даже сам вопрос был для него незначительным, хотя ей казался вполне резонным. Мори, очевидно, мог воспринять это весьма прагматично. Внутренние связи в организации могут укреплять верность, но также повышают эмоциональную уязвимость. И она понимает прекрасно, что может, он не стал бы прямо вмешиваться сразу, а лично, так тем более, но в любом случае, без внимания это не останется, а от него этого внимания хотелось меньше всего. Мори — искусный манипулятор, и он всегда играет на несколько шагов вперед. Покажи себя хоть на миг в неправильном свете — и твоё будущее, прошлое, настоящее уже в его цепких руках. — Мори — моя забота, — ответил он без колебаний, будто этот разговор был для него обычным делом и в своих заключениях был убеждён на все сто процентов. — Если у него появится претензия к нашему внезапному союзу, то я буду последним, на кого обрушится кара. В голосе не было ни тени фальши, ни страха, ни даже показного пренебрежения. Простая, сырая констатация, произнесённая спокойно, с почти ленивой уверенностью человека, который знает своё место в этой системе. И это место, в отличие от медика, не в первых с конца. Джуи замолчала. Поняла, на что именно он намекал. Пальцы крепче сжали тонкий стеклянный стакан, но она быстро отпустила, сделала вид, что просто перехватывает поудобнее. Опустила взгляд, устремив его в пол, и, не торопясь, отпила глоток, позволяя обжигающей жидкости на секунду отвлечь от мыслей. — Да, правильно думаешь, — негромко проговорил мафиози, поднимая палец вверх. — Осторожность тебе всё ещё нужна, Джуи. Впрочем, как и раньше. Если Мори захочет тебя убрать, это только облегчит мою участь. Она снова посмотрела на него, всматриваясь в лицо. Он прав и вполне натурально ручается за каждое слово. — Но как ни глянь, мы в одной лодке? — то ли с надеждой, то ли с утверждением спросила она. Чуя не сразу ответил. Он чуть заметно качнул головой, коротко усмехнулся, словно обдумывал, но, судя по всему, нужное уже лежали у него на языке, речь оставалась непоколебимой. — Не совсем, — наконец проговорил рыжеволосый, наклоняясь чуть ближе. — Может, ты и права в чём-то, но мы в разных лодках. Его губы дёрнулись в почти хищной ухмылке. — У моей есть вёсла — у твоей нет. Он сделал небольшую паузу, будто специально растягивая нарастающее в груди Накото напряжение. — И пока ещё я решаю, подплыть к тебе и подобрать, — подался он к ней ещё немного. — Или всё-таки бросить посреди морской глади. Пока что твои слова — только слова и не более. Голос Чуи прозвучал спокойно, холодно, почти отстранённое. Будто он не просто сомневался в ней, а ждал момента, когда её маска наконец снова спадёт, когда она докажет, что их общий выбор был тотальным промахом. Ждал не просто подтверждения этому, хотел увидеть, как она своими руками, действиями, опрометчивыми поступками — толкнёт Накахару на расправу. — То же можно сказать и о тебе, — ответила Джуи. То ли смелости прибавил алкоголь, хотя на деле она выпила совсем немного — ровно столько, чтобы мышцы расслабились, но разум оставался ясным. То ли это была гордость, которая медленно возвращалась к ней, требуя хотя бы одного ответа. Хотя бы одного. Её губы дрогнули, но тут же взяла себя в руки, сделав вид, что это всего лишь тень усмешки. Накото могла бы воспользоваться возможностью на пирсе. Могла бы ещё тогда сломать всё, не дать этому соглашению даже вступить в силу. Но не сделала этого. Вместо этого, выполняет свою часть уговора, и не безуспешно. Шла по тонкому лезвию, не оступаясь, не позволяя эмоциям взять верх, выполняла то, о чём они договорились — честно, до конца, который ещё оставалось спланировать и согласовать. А в ответ не получила ничего. Внутри что-то снова болезненно сжалось. Обидно. Но Джуи не отвела взгляд. Её финал напишет тонким пёрышком либо сам Накахара, либо организация, когда правда полностью всплывёт. Но всё по порядку. Он протянул руку, намереваясь забрать её стакан, но не рассчитал движение и случайно коснулся пальцев. Тёплая, мягкая кожа. В разы нежнее, нежели шершавая и плотная на мужских, потрёпанных боями руках, хотя она сама слишком много соприкасалась с химикатами, чтобы держать её в таком хорошем состоянии. Чуя тут же дёрнулся назад, будто обжёгся, словно это был не случайный жест, а опасный рубеж, переступать который не стоило. Стакан всё же оказался у него в ладони, но напряжение в воздухе повисло едва уловимо — тонкими, невидимыми нитями. Тот поцелуй. Память выбрасывала его наружу, как сгусток мутной воды, который он так и не смог вытеснить. Осадок остался — густой, липкий, тяжелее, чем хотелось бы. И не потому, что он видел в этом что-то большее, не потому, что в этом было хоть капля романтики, упаси боже. Просто потому, что это было вынужденным. Потому, что не должно было происходить. Мафиози никогда раньше к такому не прибегал и не знал, что заставило его потянуться тогда. Может, инстинкт, может, обстоятельства, может, что-то ещё, чему не собирался давать имя. Да это и не имело значения. Ни он, ни она не собирались рассматривать это как что-то важное. Именно поэтому повторять это снова не хотелось. Такая практика встречалась в организации, ничего зазорного в подобном нет, если есть веская на то причина. Да и Накахара сам давно не стеснительный и робкий мальчуган, был ли вообще таким когда-то и не припомнить. Никаких лишних движений, никаких ненужных касаний. Никаких вопросов и обсуждений. Просто мера, на которую порой нужно пойти — и которую оба согласились забыть. Прошлось — и ладно. Главное, чтобы не пришлось делать это снова. Особенно на глазах у остальных. Но ком внутри был, и чем больше он осознавал его природу, тем больше это бесило. Бесило то, что всё было сделано не по желанию, не по собственному искреннему порыву. Бесило то, что момент, которому не стоило придавать значения, внезапно застрял в мыслях, мешая вести себя как прежде. Как-то строкато всё сейчас, скованно, неорганично. Даже этой ночью, в такой спокойный обстановке, случившееся не должно было иметь никакого веса. Не должно, а оба вели себя иначе. Острее. Резче. Избегая даже случайных пересечений глазами, не говоря уже о прикосновениях. Глупо. Настолько глупо, что не стоило бы и вспоминать. Всего лишь короткое, показное соприкосновение губ — ровно настолько мягкое, насколько требовала ситуация. Лёгкое скольжение языка по зубам, на грани механического действия, пустая имитация, продуманная на то время, пока это кому-то нужно было увидеть. И вроде бы, в свете более серьёзных событий, об этом не стоило даже задумываться. Почему тогда так паршиво? Хотелось наорать на себя, на неё, но Накото ощущала то же самое. Может, даже сильнее. Так же хотелось держаться дальше, чем когда-либо. Выстроить между ними Великую Китайскую стену, раз и навсегда убрать даже намёк на возможность продублировать что-то подобное. Чтобы не возникало недопонимания, чтобы не случалось неловких ситуаций. Но теперь эта дистанция была для них недоступна. Заложники короткого воспоминания, но в голове оно растягивалось от нескольких секунд к часам. Глупо думать о границах, когда тебе чуть ли не в лоб задают вопросы о том, что видели. Когда чужие взгляды пронизывают, когда за твоей спиной строят догадки, когда вся твоя выстроенная хрупкая защита рассыпается в один миг, стоит кому-то слишком пристально присмотреться. Глупо думать о расстоянии, когда ваши пути пересекаются теперь слишком часто, слишком близко. Когда избежать встречи невозможно, когда каждый новый день приносит очередное происшествие, в которой его присутствие становится неизбежной. Глупо утверждать, что вы бесконечно далеки друг от друга, когда кто-то слишком нагло, почти лениво, в разговоре теребит ткань твоего халата, и ты никак не можешь это предотвратить, потому что это уже не замечают ни он, ни ты. И уж тем более глупо, когда человек, чьи пальцы ты упорно называешь чужими, наклоняется к тебе и молча наполняет твою рюмку, словно так и должно быть. Стоило признать: за такой короткий срок её пребывания здесь всё вокруг слишком быстро создало почву для того, чтобы привыкнуть. Будь то что угодно. Интерес к проклятому вирусу, на который уже было потрачено слишком много времени и сил. Обычная помощь пленникам, которых, пусть и не за что жалеть, но всё равно иногда жаль. Искреннее желание помочь сбившемуся с пути ребёнку. Образ Мори и той белокурой девочки, всё ещё всплывающий в памяти, как тёплая дымка, напоминание о том, что в этом мире не всё так однозначно. Тот же Верлен. Ну и, конечно же… — Как Аку? — Чуя сжал край стакана чуть сильнее, чем обычно, на мгновение ткань перчаток натянулась, скрипнула от трения, но он тут же ослабил хватку, словно спохватившись. Да. Накахара Чуя. — Состояние стабильное, но… — Джуи замялась. Сказать или нет? Прозвучит ли это как донос? Как поведение шестёрки, которая бежит докладывать начальству? Но если не сказать — кто тогда поможет? Да и Чуя не слепой, сам всё видел. Она глубоко вдохнула. — Только прошу, не наседай на него. Чуя чуть прищурился, склонив голову набок, и в его взгляде мелькнуло что-то внимательное, изучающее. Лениво усмехнулся, поднял стакан и, прежде чем осушить его до дна, заметил с лёгкой, почти издевательской ноткой: — Волнуешься за пацана? Как неожиданно. Брюнетка не ответила. Или, точнее, ответила молчанием, которое само по себе было достаточно красочным. Голубые глаза плавали от точки к точке, находя всё новые детали для исследования, перебирал ковровый ворс, бесстрастно и неосмысленно, не ощущая мягкости голой кожей. Такой странный прямо сейчас. Ей не было страшно пить с ним. От этого бы ничего не произошло — её способность позволяла оставаться в состоянии алкогольного опьянения ровно настолько, насколько она сама того хотела. А пьяного Чую, если понадобится, можно вырубить хорошей дозой снотворного. Но он держался. Это было даже похвально, чуть непривычно. Будто он сознательно не позволял себе выйти за грань, хотя обычно не особо сдерживался. И, пожалуй, самое удивительное — он даже не подкурил, не дозволил себе такого хамства, которым был пропитан насквозь, ведь в такие моменты это было для него естественнее, чем просто сидеть. Накото не знала, к чему сперва привыкла больше — к его припадкам, в которых Накахара был комком агрессии и претензий, бурей, сметающей всё на своём пути; или к этим редким моментам, когда он был абсолютно отрешён от реальности. Вопрос оставался открытым. И, возможно, ответа на него не было. — Я думаю, что ты волнуешься, — заметила она, спокойно отпивая ещё немного, перекатывая на языке сладко-горький напиток. Чуя не отреагировал сразу, а медик продолжила, внимательно следя за его реакцией, за тем, как он чуть напряг плечи, хотя сам, возможно, этого и не замечал. — Ему очень плохо. Эмоционально. Что-то разъедает его изнутри, но я не смогу понять, в чём корень этих терзаний, — тон откровенный, без давления, но за этой спокойной манерой скрывалась настойчивость. — Он всё же мой пациент. И я не могу просто стоять в стороне. Девушка сделала короткую паузу, чтобы позволить этим словам осесть, проникнуть глубже и полностью привести собеседника в чувства. — Если бы ты мог ему помочь… было бы славно. В воздухе повисла натянутая тишина. Чуя сжал челюсти, а затем, чуть склонив голову набок, медленно выдохнул, пряча глубоко в себе зарождающиеся гневные комментарии. — Не расценивай это как приказ. И не ищи здесь предвзятости. Это лишь врачебный совет, — позволила себе чуть прищуриться и объясниться. — Просто постарайся не растоптать его ещё сильнее. На этот раз он отреагировал. Не словами. Чуя медленно провёл языком по внутренней стороне щеки, зубам, будто обдумывая её слова, затем слегка прикусил угол губ, поморщился, от осознания того, насколько всё запустили, но так и не заговорил. Вместо этого потянулся к бутылке, молча налил джина — себе и ей. Взял свой стакан, осушил его залпом, словно пытаясь запечатать всё, что крутилось в голове. Поставил обратно на пол, зафиксировав на нём глаза, и молча прокручивая случаи их с Акутагавой встреч, нередких возможностей поговорить нормально, по-мужски. — Только не в таком состоянии, Чуя. Джуи спокойно, но твёрдо констатировала, внимательно следя за его выражением. Чуя цыкнул, отводя взгляд, будто её замечание его поддело, но не настолько, чтобы он это признал. Глаза задержались теперь на лампочке прикроватной тумбы — бесполезный объект, в который можно уткнуться, чтобы не показывать эмоций. И всё же… на миг во взгляде мелькнуло что-то мягкое, почти неуловимое, но тут же исчезло, как будто он сам отмахнулся от этой мысли. Так и не говоря ни слова, он поднялся. Движение было резким, но не раздражённым — скорее, рефлекторным, словно ему стало неуютно сидеть на месте. Медленно шагнул ближе к свету, но не из-за лампы, а потому, что его внимание зацепилось за что-то другое. Какие-то книги. Накахара протянул руку и кончиками пальцев коснулся обложек, едва уловимо проведя по ним, как если бы пытался ощутить материал подушечками пальцев. Они были почти новыми — страницы ещё пахли типографской краской, но, судя по их состоянию, времени на чтение не было. «Поющие в терновнике» — старая классика, о любви, боли и судьбе. «Вирусы сознания» — научная работа о психологии манипуляции. «Атлант расправил плечи» — идеология, завернутая в художественную форму. Он хмыкнул, не скрывая лёгкой усмешки. Такой набор… странный. Или, может, слишком показательный? Помотал головой в стороны и снова попытался вернуть чёткий взор. — Правда, не лучшая идея идти к нему нетрезвым, — произнесла девушка, откидывая голову назад, но тот не обернулся, всё ещё разглядывая маленькую стопку. Пальцы чуть сильнее сжали уголок одной из обложек, но он не стал их открывать. Просто скользнул взглядом по корешкам, задержался на названиях, снова и снова перечитывая одну и ту же строчку. — Ты хорошо стоишь на ногах, — добавила брюнетка. — Но это может быть лишь иллюзией. Парень посмотрел на неё, но в этот раз не пытался ничего скрыть. Во взгляде не было насмешки или недовольства — скорее, трезвая оценка ситуации. Как если бы он впервые за долгое время обращался не к подчинённой. И даже не к подозреваемой. А просто к человеку. Чуя недолго колебался. Мысль пойти в палату Рюноске прямо сейчас засела в голове, свербила, требовала ответа. Он хотел понять, что именно произошло там, за закрытыми дверями, что заставило его сломаться даже при постороннем человеке. Акутагава всегда был закрытым, слишком сухим. Пусть Накахара давно привык, что тот никогда не показывает истинных переживаний, держится до последнего, как бы тяжело ни было. И вот теперь — терпение лопнуло. Неужели всё настолько плохо? Почему он молчит? Почему ничего не рассказывает? Почему отмахивается от всего и всех? Чуя прислушался к словам Накото, развернулся, мгновенно теряя интерес к своему сотому объекту изучения на этот вечер и коротко похлопал её по плечу. Она едва заметно дёрнулась, будто этот жест застал её врасплох. То ли не ожидала, то ли не была уверена, что это вообще было, но он уже на неё и не смотрел. Небыстрым шагом направился к выходу, накидывая шляпу, будто делая это на автомате, а плащ просто набросил на плечи, даже не пытаясь как следует в него влезть. Одной рукой уже потянулся к дверной ручке, но вдруг остановился, сунул другую во внутренний карман, задумчиво пошарил там пальцами. Что-то искал? Или просто градус разыгрался? Может, именно это ощущение лёгкого опьянения стало причиной его внезапного ухода, но только тогда он вспомнил, зачем вообще пришёл. — В следующий раз приду со своим. Чуя уже приоткрыл дверь, не с особым удовольствием перегоняя во рту сухое, чуть перечное послевкусие лондонского напитка, с долгим, не самым приятным, травянистым шлейфом. Но перед тем, как шагнуть за порог, чуть повернул голову в её сторону. В полутени, отбрасываемой тусклым светом лампы, взгляд его задержался на ней дольше, чем обычно. — И ещё, — голос звучал невозмутимо, но в нём скользнуло нечто, что сложно было уловить. — С Рождеством, Джуи. Он наконец посмотрел прямо в карие глаза. Небольшая коробочка опустилась на комод для обуви. Простая, без украшений, нечто неприметное. Издалека, да ещё и без очков, даже сложно было разглядеть, что это. Джуи на секунду нахмурилась. Это же не какой-нибудь чёртов рождественский сувенир из фильма ужасов? Вырванный глаз, отрубленный палец? Она почти слышала саркастичный голос в своей голове: «Держи, подарок от души.» Чуя молча кивнул, спиной толкнул дверь. — И тебя с Рождеством, Чуя…