Металлический привкус

Когда дверь за Накахарой закрылась, Джуи не сразу собрала себя в руки. Она стояла в центре комнаты, глаза пустые, взгляд устремлён в сторону выхода, замерла, не решаясь двинуться дальше. Страх, волнение, ощущение приближающейся угрозы... и предчувствие, что всё, что было до сих пор, не имеет значения. В какой-то момент это чувство утихло. Мысли будто немного пришли в порядок, и она протрезвела, почувствовав, как реальность снова схватила её за плечи. Шаги были замедленными, словно у человека, который боится нарушить тишину или, наоборот, слишком долго колеблется. Накото подошла к комоду, как будто не могла решиться, стоит ли открывать свёрток, который в данный момент стал для неё чем-то запредельным. Казалось, сам момент был важен больше, чем его содержимое. Хотела ли она увидеть то, что скрывалось внутри? Или не могла сдержать какое-то неудержимое любопытство? Даже сама не знала. Всё было в тумане, и её собственные желания были такими же расплывчатыми, как эта мутная тревога. Её пальцы, сжимающие край бумаги, дрожали. Бумага была жесткой, скрипящей, как бы сопротивляясь, запутанной в слоях, словно пытаясь удержать то, что скрыто внутри, не дать выйти на свет. С усилием разорвала первый слой — простой, грубый материал, неустанно защищающий содержимое. С каждым последующим движением сопротивление усиливалось, пальцы то и дело соскальзывали, но она продолжала. Даже сейчас, при всём своём беспокойстве, что-то в ней оставалось твёрдым, как будто эта оболочка, эта многослойная защитная преграда символизировала нечто большее. В это мгновение она сделала паузу, пальцы едва касались бумаги, и на несколько секунд всё вокруг стало тише. Напряжение, казалось, сжалось до предела, прежде чем она, наконец, решилась и с лёгким, почти невесомым движением, разорвала последнюю преграду. В глазах мелькнула вспышка то ли облегчения, то ли тревоги. Коробочка была небольшой и продолговатой, её края гладкие и твердые. Она лежала в её руках как нечто невесомое, но в то же время казавшееся будто слишком тяжёлым. Джуи присмотрелась к коробке: она была идеально оформлена, словно предназначена для того, чтобы оставаться в памяти, будучи подданой тщательному изучению. Series 0 Shinkansen. Подарочная коллекционная фигурка японского поезда. Вспышка воспоминаний, яркая и резкая, пронеслась через её разум, как электрический разряд. Именно на таком поезде они когда-то ехали в Йокогаму, и этот момент снова ворвался в её сознание — поезд, перепуганные дети, их молчание, утренний свет, резкие повороты и неровности пути. Рука с лёгким усилием открыла крышку коробки. Она чуть скривила губы, когда заметила, что внутри скрыта не только фигурка поезда, но и ещё кое-что. Тонкая, почти незаметная деталь конструкции. Внутри, под сиденьем фигурки, спрятана маленькая зашифрованная записка, аккуратно свернутая, они хорошо освоили искусство таких крошечных посланий. Вытащила записку и медленно развернула её, словно опасалась, что самое незначительное движение может её порвать. На обратной стороне была нарисована маленькая, смешная рожица, плачущая, но явно в какой-то детской ироничной манере. Легкий, наивный рисунок, что-то настолько чуждое в этом мире, что, казалось, даже не вписывается в картину её жизни.

«Всё же хорошо закончится?»

— слова, написанные с таким ощущением грусти и надежды, что ей стало трудно дышать. Благо, навязчивые мысли о доле Рико моментально были отсечены. Джуи глубоко вздохнула, ощущая, как напряжение уходит, и вместо беспокойства о её судьбе пришло облегчение — она бесспорно жива. И судя по подарку, в целости и невредимости. Но что-то оставалось незавершённым, неясным, словно притаилось в её душе. Главный вопрос, который снова и снова прокручивался в голове, был именно таков: неужели он действительно сделал это? Неужели оставил её нетронутой? Пальцы сжали бумажку сильнее, как если бы она могла вытянуть ответ прямо из неё. Допросов не было. Истязаний не было. И, возможно, самый странный момент, объясняющий выводы: Накахара передал ей этот подарок. Он мог бы просто забыть о ней, оставить её в прошлом и не брать на себя роль курьера. Мог бы легко избавиться от коробки, выбросив её ещё по дороге сюда. Но нет, принёс. Взял на себя этот труд, который ему, казалось бы, совершенно не нужен, учитывая всё, что между ними происходит. Это ведь было совершенно чуждо его натуре. Джуи знала, как он часто пренебрегал подобными жестами, его мир был жёстким, а заботы редки, как перерывы между грозами. Но этот поступок... Накахарой был сделан. Не могло ли это значить, что это часть игры, часть его манипуляций? Это был тот самый вопрос, на который она не могла найти ответа, и который, кажется, всё-таки изрядно её терзал. Мама всегда говорила, что если кто-то не хочет сделать что-то, он этого не сделает. Простое обьяснение, но оно тут не помогло. Это был вопрос, который требовал большего, чем просто логики. «Папа отвёз нас в цирк, потому что так нужно было? Или потому что мы просили? Он же не был в восторге, но всё равно повёз. Леди Насэцу принесла рисовые клёцки, потому что так делают все в такие праздники? Мне всегда казалось, что она делает всё по привычке, а не потому, что ей правда хочется. А мальчик, который кинул в меня камень, извинился только потому, что родители его отругали? Или всё-таки ему правда стало стыдно?» Люди поступили так, потому что это было их собственным решением. Неважно, что именно произошло — хорошее или плохое, это их выбор. Нужно просто принять всё как есть, без поисков оправданий и не выдумывать причин. А вот ты, Чуя... Почему ты пошёл на это? Не могла понять его мотивацию, но, наверное, он тоже сделал это просто потому, что захотел. В конце концов, он тоже человек, не так ли? Проявил сочувствие, мало ли, хотя с чего бы. Теперь Джуи понимает, что ошибалась, когда думала, что не получила и не получит ничего взамен на свою преданность. Нет, просто не стоит обвинять поспешно. Если чего-то не видишь — не означает что этого нет. Потому что теперь он, как и все, кто что-то делает из собственного желания, не заставленный никем, не по принуждению, возвращает каждый момент её покорности с лихвой. Была не права, думала, что не отплатит свою долю, но отплатил, может быть, даже больше, чем нужно в этот миг. Решение, осознанное действие, и не нужно больше думать почему. Должна просто принять это, без попыток зацепиться. Чуя показал этим большее, проходя сквозь все вопросы и сомнения. Коробочка по-прежнему лежала на ладонях, почти невесомая, но в какой-то момент стала казаться невероятно тяжёлой. Эмоции, которые накрывали, словно невидимый груз, тянули вниз, и каждый её вздох становился тужнее. Джуи не спешила закрывать её, продолжая смотреть на игрушечный поезд, с его идеальными линиями и яркими красками, тщательно перебирая пальцами мелкие детали. Каждый штрих, каждая линия на нём, казались ей значимыми. Вглядывалась в крошечные окна, словно пытаясь увидеть там не просто стеклянные панели, а целую жизнь, которую она так отчаянно искала все эти годы. Накото снова перечитала записку. Глаза, усталые и напряжённые, скользнули по словам, и снова остановились. Надеюсь, Рико. Очень надеюсь. Она даже не могла до конца осознать, что на самом деле происходит. Но это было реальностью — Чуя оставил Рико в покое, а это главное. Медленно сомкнула пальцы на крышке коробки. В этот момент дыхание, которое она не осознавала, что задерживает, выровнялось. Тело как будто отпустило, и с этим выдохом, всё напряжение, все страхи, будто растаяли, как льдина в груди. Эта маленькая игрушка, этот по-настоящему незначительный предмет, стал для неё символом, мостом между тем, что было раньше, и тем, что возможно, было рядом сейчас, но так мешало себя принять. Она должна сказать ему спасибо. За то, что дал шанс. За то, что, несмотря на всё, на её скрытые сомнения и мотивы, позволил мельком взглянуть на свет.

***

Звук закрывающейся двери ещё долго отдавался в коридоре, а лифт с шорохом начал свой путь вверх. Тусклый свет, падающий на металлические стены, отражался холодными бликами, создавая ощущение уединённости и тишины. Медик стояла рядом с Чуей, ощущая его присутствие, как физическое прикосновение, но не поднимала взгляда. Он был совершенно не настроен на разговор. Всё его поведение выдавало усталость, невыспавшийся взгляд и замедленные движения — явно не мог долго уснуть. В груди у неё поднималась лёгкая тревога, но Джуи сдерживала её, поглощённая своей ролью. Немного подождала, потом неуверенно, но сдержанно, почти с профессиональным интересом, спросила: — Как ты себя чувствуешь? Чуя, не говоря ни слова, просто немного наклонил голову и, почти машинально, сделал жест — коротким движением руки показал, что всё в порядке. Это был знак, его способ ответить на вопрос, не углубляясь в детали. Без лишних слов, ей и этого было достаточно. Секунды тянулись как минуты, пока лифт стремился вверх. Чувствовала, как сердце бьется немного быстрее, но скорее не от волнения, а от привычной напряжённости, которая всегда возникала, когда она и Накахара оказывались в одном пространстве. Вряд ли он ощущал то же самое. Просто был слишком вымотанным, слишком поглощённым собственными мыслями, тяжело откидывал голову назад, опираясь на стенку, пытался вернуть чёткий взгляд, усердно натирая глаза кончиками пальцев, но результат только усугублял ситуацию. Накото должна была добраться до кабинета, отправить вчерашний отчёт, а Чуя уже готовился к личной миссии, зная, что Аку ждёт его наверху. По его словам, наконец-то немного оклемался, был готов работать, выполнять приказы, идти в бой, впрочем, как всегда. Чуя оставался сосредоточенным на этом моменте, собирая в кучу все мысли и планы на сегодня. Совершенно не в том состоянии, чтобы развивать дальнейший диалог с девушкой и терять еле собранные по крупицам слова, предназначенные для сотоварища. Она хотела поблагодарить сейчас. Хотела сказать, как много для неё значит его поступок и как сильно она его ценит. Всё это было так важно, но, как только повернулась к нему, готовая произнести речь, дверь лифта разомкнулась, и в проёме появилась знакомая фигура. Каэда, чёрт... Мгновенно вся расслабленность исчезла, тело напряглось, как струна, хотя внешне оставалась неподвижной. Парень поклонился, вошёл в лифт, не задержав на ней взгляда, словно ничего не произошло. Его поведение было таким, как если бы всё было на своих местах — без малейшего признака на изменения. Вёл себя как настоящий агент, не дрогнув ни на миг. Механизм продолжил движение, слова остались где-то внутри, застывшие, не сорвавшиеся с губ. Всё стало вторичным. Джуи почувствовала, как сжимаются плечи, как дыхание становится неровным. Мало того, что должна была наконец сообщить напарнику о ситуации с подругой, но с каждым днём это становилось всё сложнее, да и Каэда, наверняка, тоже искал момент, чтобы поговорить. Был единственным, кто знал больше, чем все остальные. И, возможно, именно поэтому она чувствовала себя такой зажатой в этом пространстве, словно воздух сдавил со всех сторон. Нужно пойти дальше, попытаться найти другой повод, долго не выходить на связь не получится, но сейчас это казалось невозможным. Каждое её слово было под детальным наблюдением, каждый взгляд и жест — как на ладони, и, несмотря на привычку скрываться, она всё равно ощущала себя уязвимой. А сейчас ещё и ощущала что-то совершенно новое. Словно между двух огней, желая обсудить с Каэдой планы и переменные, и представляя, как бы Чуя отреагировал, узнав, что сообщник был не один, и что стоит с ним прямо бок о бок. Наконец, двери лифта открылись вновь, и Джуи покинула его, почувствовав на себе взгляд Чуи. Он не сказал ни слова, но что-то в его спокойствии заставляло занервничать, хотя это могло быть лишь очередным приступом паранойи. Сам он подождал, пропустив пару этажей, а затем отправился к себе, к Рюноске. Чуя вошёл в кабинет, сразу же окунувшись в привычную рабочую атмосферу. Он бросил взгляд на Акутагаву, который сидел в кресле, но подорвался мигом, как старший явился. Ведёт себя абсолютно обыденно, решительно и с присущим ему уважением. Лицо было несколько напряжённым, как всегда, когда он ждал чего-то важного. — Дело неотложное, — коротко произнёс Чуя, без промедлений направляясь к столу. Рыжеволосый проверил документы, схватив сводку замеченных точек с продажей наркотика, которую кто-то оставил на его рабочем месте. В спешке пробежал взглядом, не находя ничего нового, примечательного, но что-то в этих бумагах вызывало раздражение. Слишком длинный список, слишком много движений. Нервно бросил их в сторону. Открыл стол и достал несколько ключей. Бросил их в карман с характерным звоном, затем, даже не глядя на Акутагаву, выложил на полку пачку сигарет и зажигалку. Сегодня не пригодятся. Но Акутагава это заметил, и ему было трудно скрыть небольшое недовольство, когда Чуя косвенно напомнил о его слабости. Лёгкие всегда доставляли ему проблемы, и такое действие, совершённое без тени сомнения, напоминало об этом, хоть Чуя и всегда так делал, когда им приходилось работать вместе. Он лишь чуть заметно напрягся, сдерживая свои эмоции, так как это было привычно — показывать себя сильным, даже когда каждый вдох даётся с трудом. Всё время думал, что его слабости можно скрыть, что можно контролировать всё вокруг, чтобы не показывать себя таким, какой он есть. Но рядом с Чуей эта попытка становилась всё более бесплодной. Он только сказал — «пойдём», и Аку, не имея и не желая другого выбора, молча выполнил указание, хотя внутри мысли метались в поисках хоть какого-то оправдания своему состоянию. Они ехали не долго, но для Аку каждый метр пути тянулся как вечность. Чуя, как всегда, был сосредоточен и молчалив, оставляя его в неведении относительно того, куда их ведёт этот путь. Он знал, что Чуя не тот человек, который не имеет плана, конкретно в такие спланированные поездки, и ощущение того, что что-то не так, нарастало в груди. Когда наконец доехали, Рюноске сразу почувствовал: что-то не так. Пусто вокруг. Пусто внутри. Он привёз его в какой-то бар, мёртвый, без признаков жизни, хотя здесь было достаточно чисто и полки явно не пустовали никогда. Тусклый свет от настенных ламп едва освещал пол, а снаружи уже царила полная тишина. Внутреннее ощущение напряжения усилилось, но не сказал ничего. Взгляд метался по помещению, оценивая, ожидая, что же будет дальше. Может здесь что-то спрятано, вроде контрабанды или очередной камеры видеонаблюдения, которую нужно забрать за ненадобностью? Заведение было так пустым, что даже эхо их шагов звучало слишком громко. Аку ощущал, как сердце сжалось, словно предчувствуя ловушку. Он спешил заходить в самую глубину, не скрывая лёгкого подозрения. Но Чуя двинулся вперёд, скользнув взглядом по товарищу. Знал, что тот уже понял: это не миссия, это личная встреча. Акутагава замер на мгновение, взгляд был острым, как нож, но из-за пустоты в баре эта натянутость только возрастала. — Чуя-сан… это точно задание? — спросил парень, его голос прозвучал не слишком резко, но Чуя не мог не заметить исходящей тревоги. Вопрос был задан не столько из любопытства, сколько от смятения. Он явно пытался скрыть это и рыжеволосый улыбнулся, скрестил руки на груди, не обращая внимания на его напряжение. — Конечно, задание, — ответил он, его голос звучал спокойно, но со скрытой насмешкой, ровно он знал, что Аку всё равно не поверит. Брюнет фыркнул себе под нос, но этого было недостаточно, чтобы утаить свои мысли. — Зачем вы меня сюда привели? — голос стал ещё резче, он замер в какой-то момент, неуверенно сжав кулаки. Взгляд у Рюноске был обеспокоенным. Пойманным он быть не любил. Чуя посмотрел на него, не отрывая взгляда, и немного помедлил, скидывая плащ на первый попавшийся барный стул. — Тебе нужен этот разговор, даже если ты сам этого не хочешь, — сказал исполнитель спокойно. Прекрасно понимал, что Аку всё равно попытается отбросить любые попытки к разговору, но он больше не собирается спрашивать разрешения на разговор подобного рода. — Мне ничего не нужно, — сжато произнёс брюнет, его глаза сузились до щелок. Он не собирался показывать, что разговор действительно может что-то значить для него. Особенно с таким человеком. Всегда видел в Чуе того, кто стоит выше любых норм и принципов — того, кто справляется с тем, что Акутагава сам был не в силах преодолеть. Чуя не просто казался недосягаемым — он был чем-то вроде силы природы, слишком уверенной в себе, чтобы сомневаться. Легко говорить, когда тебе подвластно всё. Когда ты не сомневаешься в своём праве существовать. — Тогда какого чёрта ты всё ещё здесь? — голос Чуи стал чуть более твёрдым, но не агрессивным. С удовольствием наблюдал, как собеседник начинает терять свою привычную стойкость. Чуя знал, что Аку не хочет показывать уязвимость, но этот вопрос пробивался сквозь все его маски. Он замер. Его губы слегка дрогнули, будто собирался что-то сказать, но не сказал. В этот момент его лицо выражало нечто большее, чем просто раздражение, что-то, что он не мог или не хотел произнести вслух, то ли из уважения, то ли из страха. Только стиснул пальцы ещё сильнее, прежде чем опустить взгляд. Вопрос Чуи, его уверенность, не оставляли ему выбора. Старший в ответ не проявил никакого сожаления. Он был здесь не для того, чтобы вести пустые разговоры, но он знал: сегодня юнец должен признать нечто важное, хотя бы для себя. — Извините меня… — у Акутагавы даже в горле пересохло. Слова звучали с трудом, будто каждый звук вытянут из глубины, где скрывалось что-то болезненное. Чуя не ответил сразу, подошёл к стойке, открыл полку с бутылками и достал стаканы, словно этот бар был его собственностью. Все движения были размеренными, уверенными, но он приступил к этому, скорее чтобы отвлечься от пробуждающегося желания втащить парнишке по затылку. — Прекрати извиняться, Аку, — его голос был твёрд и холоден, но взгляд не отрывался от стаканов. — Но я виноват. Чуя чуть повернулся к нему, глаза вспыхнули, насмешливо усмехнулся, не отводя взгляда. Аккуратно расставил стаканы на барной стойке, взял бутылку и налил жидкость, не обращая внимания на то, как всё ещё напряжённо Аку смотрел на него. — Слушай, Аку… — Чуя подступил немного ближе, так, что его слова звучали как удары. — Я ненавижу каждого, кто заставил тебя чувствовать себя виноватым только за то, что ты существуешь. Рюноске вскинул голову, отчаянно пытаясь восстановить дыхание. Взглядом не мог найти себе места, опоры, а грудь сдавило — будто старые шрамы снова начали кровоточить. Чуя молчал, давая ему тонуть в этом моменте и собраться с соображениями. — Я даже ответить вам не могу, потому что действительно ничтожен, — голос Акутагавы звучал глухо, почти безжизненно. Чуя сделал шаг вперёд. Не то чтобы он пытался загнать парня в угол, но и отступать явно не собирался. — Ты вообще знаешь разницу между субъективным мнением и фактом? — его голос прозвучал твёрдо, как удар об асфальт. — Мне чертовски жаль, что не было человека, который в нужный момент тебе бы это объяснил. Но я здесь. — Я понимаю, за что мне это говорили… За что обвиняли во всём, — Аку попытался сказать хоть что-то, но слова застряли в горле. Накахара вздохнул, склонил голову, а потом хмыкнул — коротко, с какой-то мрачной насмешкой. В голубых глазах вспыхнуло что-то резкое, почти опасное. — Да пошёл ты, Аку. Ты правда думаешь, что я не вижу, что ты творишь с собой? — без жалости спросил он, злобно и устало закрывая лицо руками. — Ты сам себя гробишь, но ради чего? Ради чёртовых призраков прошлого? Парень замер, чувствуя, как его тело сковывает неимоверная тягость. Пытался найти слова, но они снова не сходились с мыслями. В этот раз, Чуя не оставлял ему времени на раздумья, словно напирая и выжидая любого кривого упоминания. — Дазай… — голос Акутагавы был едва слышным, ровно боялся произнести это имя вслух. Чуя взорвался резко, будто молния прорезала воздух: — Да мне плевать, сука! — его слова били, как барабанный бой, не оставляя ни одного шанса спрятаться. Повисло тяжёлое молчание. Казалось, даже воздух стал гуще, а сказанное Чуей оседало в груди, будто свинцовые глыбы. Это был не момент для споров. Не момент для оправданий. Это момент, когда приходилось смотреть правде в глаза. Рюноске сглотнул. Он чувствовал, как слова Чуи закипают, нарастают, будто лавина, готовая снести всё на своём пути. Он пытался сохранять самообладание, но взгляд выдавал. Чуя говорил не для того, чтобы успокоить его, а чтобы ударить точнее, больнее, хотя бы так вырвать из того состояния самобичевания и самопоглощения. Они наконец выпили, когда исполнитель буквально впихнул брюнету стакан в руку, но каждый глоток лишь подливал масла в огонь. Каждый новый обмен репликами пробивал новые трещины в стенах, которые Аку выстроил вокруг себя. Чуя знал — разговор должен был дойти до конца, даже если для этого придётся разорвать всё, что ещё держало Акутагаву на ногах. — Да, Аку, — Чуя посмотрел прямо на него, а голос его стал дерзким. — На тебе огромная ответственность. За свою жизнь. За свою сестру. И ты просто не имеешь права бросаться в пекло, наплевав на всё. Ты важен. Ты и то, что тебе дорого. Не эти глупые победы. Не признание. Не доказательства кому-то. Себе докажи. Себе, что ты можешь. Что ты силён. Что ты, чёрт возьми, ещё жив и можешь двигаться вперёд. И главное, Рюноске, докажи ему, что он не прав. Слова Чуи проникали, задевали те точки, которые Аку так старательно прятал. Он чувствовал, как этот ком сжимает его изнутри, вынуждая признать то, от чего пытался убежать. Это была истина, которую он не хотел слышать, но не мог отвергнуть. Его пальцы плотнее сжались на стакане. Взгляд оставался прикованным к столу, но мысли были далеко. — Думаешь, я не знаю? Думаешь, я не вижу, что ты творишь? — Чуя был неумолим. Он смотрел на товарища так, словно требовал от него большего, чем тот был готов дать. — Ебался бы в рот этот Дазай. Цель — это хорошо, но она не должна тебя убивать. Ты слышишь меня? — голос Чуи снова поднялся, и он резко схватил бутылку, с силой хлопнув ею об стол. Гулкий звук прокатился по комнате, как раскат грома. — Ты важен. Твоё чёртово будущее важно. Не этот ебучий вау-эффект, не похвала. Акутагава замолчал. Понятия хаотично перемещались, врезаясь в сказанное Чуей, возвращаясь к нему снова и снова. Глаза даже после первого стакана почему-то слезились от нахлынувших эмоций. Он не хотел этого признавать, но слова Накахары вызывали смешанные чувства, неприятно пульсируя осознанием. Впервые за долгое время он действительно задумался: а стоит ли продолжать идти по этому пути? Он хотел что-то сказать, но снова не получалось. Всегда было трудно собрать себя воедино, каким важным бы не показывал себя остальным. Трудно было отыскать конструктивный ответ для исполнителя, и даже для себя. Отмахнуться или вызвериться в такие мгновения — настоящее спасение, но не тот человек сидит рядом, а не глядя на затуманенный разум, понимал, кому можно грубить, а кому — нет. Внутри всё сотрясалось, тело наливалось тяжестью, будто в нём разом погасли все силы. Чуя разорвал его представления о жизни, сломал привычные убеждения, и теперь Акутагава чувствовал себя потерянным. В голове мутило, в груди разливалось болезненное утомление, и от этого разговора не было укрытия. Не разговор, а какая-то пытка. Чуя внимательно посмотрел на него — взгляд жёсткий, проницательный. Он видел, что Рю уже не сопротивляется, но не собирался отступать. Ему не нужен был сломленный юнец, но и позволить ему дальше разрушать себя он тоже не мог. Молча поставил бутылку на стол, налил и сдвинул стакан в его сторону. Сердце Аку бешено колотилось, не взял его сразу, но и отказаться не смог. Всё внутри говорило, что это ошибка, что он не должен продолжать, что его восстановление ещё не завершено. Но в этот момент сил на сопротивление просто не осталось. Он потянулся за стаканом и, как по инерции, сделал глоток, чувствуя, как ядрёная смесь горячо растекается по горлу, словно заполняя пустоту. Чуя наблюдал за ним. Во взгляде сквозила сдержанность, но и слабый отблеск разочарования. Он понимал, что это было глупо. Знал, что Джуи будет в ярости, когда узнает, что исполнитель, старший по званию, да и просто умный взрослый человек, накачал только вышедшее из стационара дитя. Но сейчас он не остановил его. Может, потому что убеждал себя: это не алкоголь разрушает Рюноске — Рюноске справляется и сам. Пусть и глупое, но оправдание. А, возможно, Чуя просто не хотел останавливать его в этот момент. — Я никогда не буду достаточно хорош… — голос Акутагавы звучит как признание, которого Чуя не имел желания слышать. Сколько слов уже было сказано, сколько раз он пытался достучаться — и всё впустую. Чуя замирает. — Ты блядь серьёзно? — его голос звучит неожиданно тихо, почти приглушённо, словно пытается переосмыслить. Удивление сменяется чем-то более тягучим, неприятным — смесью отчаяния и изнурённости. Аку моргает, не отвечает. Его взгляд уходит в сторону, он избегает столкновение с выражением Чуи, словно даже смотреть на него теперь опасно. Опускает голову, снова замыкаясь в себе, и в этом жесте не столько смирение, сколько безнадёжность. Чуя чувствует, как между ними образуется пустота — холодная, давящая, тяжёлая. Медленно ставит стакан на стол, и его рука дрожит едва заметно, когда он подаётся вперёд. Взгляд его пристальный, даже требовательный. Но Акутагаве не нужно ничего говорить, чтобы быть понятным. Его молчание громче любых фраз, и Чуя ощущает его каждой клеткой, непроизнесённое цепенеет в воздухе, сжимает атмосферу. Сильнее сжимает кулак, поднося к губам, пальцы белеют от напряжения. Не от злости, от безуспешных попыток втолковать что-то в голову по-соседству. Время тянется, пауза становится невыносимой. Он вдруг глубоко вдыхает, словно пытаясь успокоить бурю внутри. Пальцы разжимаются, и он тихо опрокидывает напиток вновь. В памяти всплывает прошлое. Он помнит Акутагаву в самом начале, когда тот только появился в Портовой мафии. Худой, сгорбленный подросток с глазами, полными яростного огня. Напряжённая пружина, готовая разорваться и разрушить всё вокруг. Тогда никто не понимал его. Кроме одного человека. Дазая. Чуя не выносил этого пацана. Не потому, что жалел, а потому что видел в нём отражение себя — того, каким он был когда-то. Одержимого. Жестокого. Не умеющего контролировать этот огонь внутри. И ещё больше он ненавидел Осаму. Ненавидел так, что эта ненависть распаляла, заставляя доказывать свою силу через победы и боль. Теперь он смотрит на Акутагаву и видит перед собой свою тень из прошлого. Такой же потерянный. Такой же слепо цепляющийся за цель, которая раз за разом ломает его. Вот, видимо, только мне повезло больше. В какой-то момент его жизнь свернула в другую сторону. Он вышел из этого тумана. Чуя выравнивается, глубоко вдыхая. Когда снова смотрит на него — взгляд становится мягче, но не теряет напряжённости. Больше не может отрицать, как сильно этот пацан напоминает ему его самого и далеко не в лучшие времена. Надо собраться. Хотя бы ненадолго. Перед ним — не просто напарник. Он видит в Акутагаве какое-то зеркальное отражение. Того, кем был когда-то. Того, кого воспринимали не как личность, а как инструмент. Сам был таким — оружием, ценным не как человек, а как сила, которой можно распоряжаться. Просто программа, состоящая из 2383 строк. Его существование определялось лишь способностью уничтожать, убивать, подчиняться чужой воле. Обретение собственной ценности далось Чуе тяжело. Он прошёл через предательство, через утрату себя, через слепую веру в тех, кто видел в нём только боевую единицу. Это понимание оставило в нём след, незаживающую рану. Когда-то искал в Портовой мафии семью. Хотел быть своим. Но чем больше старался, тем отчётливее осознавал: для Мори он был пешкой, инструментом власти, пусть и понял его со временем. Для Дазая — объектом вечных насмешек, игрушкой, которую тот безразлично швырнул, как только нашёл себе новую. Смотрел вслед, когда тот уходил, ведь Дазай мог заводить связи, называть кого-то друзьями — пусть даже с его стороны это в основном была забава. У Чуи не было даже этого. Никого, кого он мог бы назвать своим. Привязывался всегда искренне и надолго, но не позволял себе назвать это вслух чем-то близким. Хватило прошлого вполне. Теперь он не называет никого частью себя, чтобы лишний раз не дать повод причинить им вред. Видит ту же пустоту в Акутагаве. Тот же загнанный взгляд, ту же одержимость. Ту же слепую веру в то, что цена его жизни измеряется достижениями и пролитой кровью. Чуя понимает: этот парень не найдёт покоя, если не остановится. Если не перестанет ломать себя ради чужих целей, ради чужого признания. Глядя на него, Чуя чувствует болезненное осознание: Акутагаве ещё предстоит пройти этот путь. Возможно, через ту же боль, через те же потери. Только так он сможет осознать, что его жизнь имеет ценность. Что его существование не должно сводиться к убийствам и бесконечной погоне за одобрением. — Ты не должен уничтожать себя ради этого, Аку, — голос Чуи твёрд, но в нём звучит что-то тёплое, почти щемящее. Понимает, что слов недостаточно, но продолжает, — Ты важен. И тебе не нужно убивать, чтобы доказать, что ты существуешь. Чуя осознал: да, его использовали. Да, его жизнь ему не принадлежала. Но, несмотря на это, она не была напрасной. Хочет, чтобы Акутагаве не пришлось проходить тот же путь. Потому что, каким бы тяжёлым ни было прошлое, каждый из них заслуживает чего-то большего, чем просто быть оружием. Смотрит на мальца, во взгляде решимость, яркая, как пламя в холодной темноте. Он ненавидит не слабость, а эту покорность, это безразличие к собственному существованию. Это не просто фатализм — это готовность исчезнуть, прекратить бороться, просто сдаться. И Чуя не хочет быть этому соучастником. — Чёрт, Аку, я прошёл этот путь, я знаю, каково это. Я знаю, что творится у тебя в голове. Но, блядь, если ты сдашься сейчас — значит, я мог бы сдаться тогда. В голосе его не просто злость, а доказательства. Мало кто знает из членов мафии, но каждый что-то слышал. Слишком личное. Слишком болезненное. Чуя не делает этого из принципа, не пытается быть спасителем. Он рвёт Акутагаву из этой тьмы, потому что иначе его собственная борьба потеряла бы смысл, начиная ещё с трущоб. Потому что если он позволит этому случиться, если не в состоянии донести хоть долю своих соображений, значит, его ад был пройден зря. — Просто… — Аку пытается что-то сказать, но голос его дрожит, и Чуя перехватывает момент, уже и сам не уверен, намерен ли тот произносить заученные реплики. Чуин взгляд становится стальным, а лицо — непроницаемым. Это уже не раздражение, а ярость. Терпение лопается, как натянутая струна, и теперь единственное, чего хочет, — вырвать из Рюноске этот удушающий мрак. — Нет, хватит! — его голос острый, звонкий, на миг умерщвляющий помещение. Аку сглатывает, будто пытаясь скрыть, насколько тяжело ему даётся этот разговор. Но Чуя не отступает, смотрит прямо в его глаза — пустые, усталые, полные боли, видит там не слабость, а капитуляцию. Этот взгляд не просто говорит «я не могу», он говорит: «мне проще исчезнуть, чем бороться». Чуя резко встряхивает голову, отгоняя от себя эту мысль. — Ты не мусор и никогда им не был. Его слова теперь звучат как клятва. Он заставит Аку верить, верить хоть во что-то кроме. Тот поднимает глаза, но Чуя уже не даёт ему возразить. — Ты — это ты, Аку. Ни Дазай, ни мафия, ни чья-то сраная оценка не определяют твою ценность. Понял? Брюнет молчит, но в его груди что-то болезненно сжимается. Он впервые слышит эти слова от кого-то с такой уверенностью, с абсолютной убеждённостью. Для него это как удар, но не физический. Снова чувствует себя крошечным, недостаточным. Понимает то, что должен был понять сначала. — Всё, достал, — Чуя резко подаётся вперёд, его ладонь с размаху опускается на макушку Акутагавы. Резкий хлопок наполняет комнату. Акутагава, ошарашенный шлепком, потирает затылок ладонью. Сидит неподвижно, будто реальность вдруг дала сбой. Его глаза распахиваются от удивления — он ожидал чего угодно, но точно не этого. — Вы… Что вы делаете? — его голос дрожит, но больше от замешательства, чем от боли. — Посюсюкались и довольно, я пытался. Его взгляд настолько пронзительный, что Аку чувствует себя не в своей тарелке. Никогда не видел Чую таким. Но что-то в этом напоре заставляет сердце сжаться, а потом забиться быстрее. Как будто этот удар треснул по его внутренним стенам, тем, что он годами возводил вокруг себя. Накахара грубо ставит перед ним стакан — резкое, но странно заботливое движение в его понимании. Акутагаве остаётся только послушно взять напиток, рука всё ещё дрожит, но внутри поднимается новое чувство. Не облегчение, не привычная тяжесть, а что-то другое. Как подтверждение, что он ещё взаправду может бороться. Почему больше я не чувствую скованности?.. Они сидят молча. Время тянется, но натуга не отпускает. Пьют ещё. Градус растёт, но, как ни странно, становится легче. Уже не так давит груз мыслей. Уже не так одиноко. Накахара откуда-то достал виниловый проигрыватель, покрутился вокруг него, тот был стареньким и в скверном состоянии. Прибитый пылью и в пятнах неизвестного происхождения на нижней части конструкции. Не разобравшись с ним из-за возникающих проблем с координацией — рыжеволосый фыркнул, махнул на него рукой и попытался настроить хотя бы радио. — Так в чём разница между субъективным мнением и фактом? — неожиданно бросает Рюноске, пытаясь увести разговор в сторону. — Ну вот и поговорили, — смеётся Чуя, запуская в него салфетку. Но этот смех уже не такой резкий, не издевательский, а более родной и тёплый. Может тебе просто нужен друг, Аку? Тому вдруг приходит в голову идея. Он немного неуверенно наклоняется ближе, но в тёмных глазах появляется лукавый блеск. — Чуя-сан, а если я кину Расёмон в потолок… и ты не дашь ему упасть? Как думаете в таких условиях испытать способности возможно? Тот приподнимает бровь, не стараясь скрыть удивления от такого вызова, настороженно, но с интересом. Кто бы мог подумать, что у такого мрачного мальчишки есть тяга к перформансам такого рода? — Правильно ли я понял: ты предлагаешь нам пьяными швыряться способностями в баре? — Ну, могу и просто налить без рук. Ваши-то уже подустали, — Аку ухмыляется с едва заметным разочарованием, ровно ещё не услышал ответ на вопрос — но понял его суть. Чуя заливается смехом — на этот раз искренним, почти облегчённым, будто вся тяжесть предыдущей беседы растворилась. — Давай, демонстрируй свою точность! Следующий момент, и Аку прикусывает нижнюю губу, ноздри раздуваются, в искренней попытке чётко контролировать силу, направляет ткани плаща за новой порцией спритного — и раздаётся грохот. — Чёрт, ты разворотил полку с бутылками! Я только арендовал бар, а не купил его, имей совесть! Но Аку уже хохочет, несмотря ни на что. Алкоголь для него был не особо привычным утешением, поэтому и позволить многого он мог далеко не при каждом. — Вам тоже стоит больше тренироваться, Чуя-сан, вы ведь не перехватили её вовремя, — с лёгкой насмешкой замечает он, без единого оттенка прежней боли. — Да пошёл ты! — отмахивается Чуя, но уголки его губ приподняты. Внезапно раздаётся шорох. Они тут же напрягаются. Теперь настроены к обороне были оба. Как бы там ни было, а их обучали почти одинаково, подготавливая к схватке в самый непредсказуемый момент. Чуя щурится, инстинкты мгновенно приходят в боевую готовность, встали с места. — Чужаки? Акутагаве хватает секунды, чтобы нахмуриться. Подходят к двери, прижимаясь к стенке. Стволы с их возможностями не нужны, но, постояв так ещё немного, поняли, что особо никто в дверь не ломится, лишь активный шорох у двери и странные чавкающие звуки. Накахара резко толкнул дверь, а на обратной стороне — один только измученный скулёж. Оба встали статуями на входе. — Выглядит как… пёс, — с откровенной неприязнью тянет Рюноске, разглядывая напуганное животное напротив. Чуя медленно опускает руки приглядывается. Измождённый, взъерошенный, тяжело дышит, зверь будто гнался за ним битые часы, а на улице мороз и мелкий снег. Шерсть взбалмошнее чем у обычных дворовых, глазки уставшие, перекашивается на одну лапу, а язык его высунут наружу. — О, Аку, тут ты ошибаешься, — Чуя прищуривается, в голосе скользит насмешка, но в глазах — неподдельный азарт. — Это не просто пёс. Акутагаве хватает трёх секунд, чтобы пересмотреть все жизненные решения. — Чего? — не выдерживает он, отстраняясь. Чуя, выдержав театральную паузу, наклоняется ближе, поднося ладонь к лицу в скрывающем истину жесте. — Что, если я скажу тебе, что это… — он указывает на пса, — член Портовой мафии? Акутагаве остаётся только тяжело вздохнуть, растерянно посмотреть на Чую и неожиданного гостя. — Чуя-сан, простите, но вы сходите с ума? — наконец выдыхает он, неуверенно, не зная, может он говорить такое вслух или нет. Чуя ухмыляется, приподнимая брови, будто знает намного больше чем юнец. — О, сомневайся сколько влезет, но я его узнал, — скрещивает рыжеволосый руки, разглядывая пушистого. Тот самый, перед которым Накахара вынужденно обронил лакомый кусок корма, когда ссорились с Джуи. Ласковый, как под её ладонью, подтверждая догадки, пёс вдруг делает шаг вперёд, виляет хвостом… и в следующий момент наваливается на Аку, с размаху облизывая его лицо. Животное радостно повизгивает, а Рюноске, мрачно вытирает лицо, и только раздражённо цедит: — Чёрт, он же грязный… — А ты попробуй его отпихнуть, если такой принципиальный. Аку открывает рот, готовый возразить, но встречается взглядом с преданными, полными надежды глазами пса… и так и остаётся сидеть. Животное устраивается у его ног с видом, будто наконец нашло своё место и Чуя усмехается. Хоть этот момент со стороны кажется нелепым, в нём есть какое-то отдалённое напоминание, что даже в самых тёмных местах можно найти частичку света, и даже такой человек, как безжалостный и порочный Акутагава Рюноске, «Адская гончая», может быть не менее человечным чем кто угодно.

***

Дверь в лазарет с треском распахнулась, ударившись о стену, и зрелище, представшее перед Джуи, было достойно звания самого настоящего апокалипсиса. На пороге стояли двое абсолютно неадекватных парней, с ног до головы пропахших алкоголем, и навязчивым запахом местных дворняг, а между ними — совершенно ошарашенный пёс, который, судя по его бешеному выражению, вообще не понимал, как оказалась в этом кошмаре. Чуя, с растрёпанными волосами и перекошенным лицом, мёртвой хваткой держал собаку в объятиях, явно борясь с её отчаянными попытками вырваться. Глаза его горели раздражением. Рядом шатался её завсегдатай пациент с покрасневшими глазами и осоловелым взглядом, он делал попытки приблизиться к собаке и помочь товарищу, но всякий раз получал в ответ угрожающее рычание. В этот момент животное снова рванулось, затрясло головой и, не раздумывая, вцепилось зубами в запястье Чуи. Тот резко дёрнулся, выругался и, кажется, на секунду всерьёз задумался, чтобы запустить собаку в ближайшую стену. Акутагава тем временем неторопливо отступил в сторону. Чуя резко выдохнул, стиснув зубы, и, наконец, разжал пальцы, позволяя собаке спрыгнуть на пол. Та моментально заняла оборонительную стойку, зарычав на всех присутствующих. Накото в спешке убрала важные образцы смесей на дальнюю полку, проверяя, не осталось ли больше на поверхностях ничего ценного. Подчинённый, который секунду назад выглядел так, будто несёт известие о конце света, застыл на пороге, не в силах осознать увиденное. Перед ним разворачивался настоящий фарс: Чуя, с перекошенным от злости лицом, вновь отчаянно пытался отцепить от себя разъярённую собаку, Акутагава, стоя рядом, выглядел так, будто вот-вот впадёт в философский ступор, а сама собака, словно олицетворение хаоса, явно была не прочь утащить кусок второго по значимости человека мафии с собой. Подчинённый медленно моргнул. Снова моргнул. Медленно перевёл взгляд на Коё, которая зашла за ним следом, сложив руки в рукавах своего кимоно, с лёгким прищуром наблюдала за этим действом. — Госпожа Озаки… мне казалось, что это что-то срочное… Коё чуть заметно вскинула бровь, окидывая взглядом происходящий хаос, и сдержанно заметила: — Ну, судя по всему, это действительно нечто важное. Как минимум, для их репутации. Чуя сжал зубы, не замечая ничего и никого, дёрнув руку ещё раз, но собака, словно почувствовав, что её жертва слабеет, только крепче стиснула челюсти. — Да отвали ты от меня, демон! Акутагава, с задумчивым выражением лица, внезапно наклонился вперёд, ему картина казалась предельно ясной, но он лишь взглядом и руками мог принести свои извинения сестрице. Накото же, оценив происходящее, остановилась, стараясь найти логическое обьяснение, затем медленно потёрла переносицу, задержав дыхание. — Что здесь происходит? — очень неторопливо спросила она. В ответ лишь напряжённая тишина. Пёс зарычал, Чуя тихо выругался сквозь зубы, наконец оглянувшись, Коё слегка улыбнулась. Подчинённый глянул на настенные часы, создавая иллюзию, будто ничего не видел, а Акутагава, кажется, начал обдумывать дальнейший смысл своего существования. Озаки с невозмутимым лицом двинулась вглубь помещения, подошла к одному из шкафов, молчаливо проводя пальцами по поверхности полок, а Накото, уже не выдерживая, скрестила руки на груди и переформулировала свою речь: — Во-первых, кто вообще решил, что тащить собаку в лазарет было хорошей идеей? Чуя и Аку переглянулись. — Это был он, — синхронно сказали они, указывая друг на друга. Коё закатила глаза. — Боже, дай мне сил… Дверь снова распахнулась, видимо подчинённый не выдюжал наблюдения за этим театром абсурда и решил не усугублять ситуацию своим присутствием. — Ему плохо. Джуи устало закатила глаза в потолок. — Это пёс, вы притащили пса. В лабораторию притащили пса! — И что с того?! — огрызается Чуя, слегка покачиваясь на ногах, но всё ещё с боевым выражением лица. — Бессердечная! — Чуя, это стерильный лазарет, — с нажимом повторяет Джуи, смотря на него так, будто силой мысли пытается вбить в его нетрезвую голову хоть каплю здравого смысла. Коё снова смеётся, отчего Акутагаву на мгновение передёргивает. — Чуя-сан, это было худшее решение в моей жизни, — бормочет он, но на выход даже не думает идти. Исполнительница лениво склонила голову на бок, снова оглядывая хаос перед собой с лёгкой ухмылкой. — Ложная тревога… — её голос звучал плавно, но с ноткой откровенного разочарования. Она скользнула взглядом по нетрезвому Чуе, Акутагаве, который выглядел так, будто собирался рассыпаться на молекулы. Тяжело вздохнула и, не глядя на Накото, плавно поправила рукав кимоно. — Ну? Управишься тут? Тон был лёгким, но все в комнате прекрасно понимали, что за этим стоит «мне неинтересно, но если ты скажешь «нет», придётся заняться ими и сделать взбучку самостоятельно, а мне откровенно лень». Джуи коротко кивнула, а Озаки подошла чуть ближе, легонько пихнув медика в плечо. — Такой трогательный момент. Два полудурка, пёс и женщина, которая задаётся вопросом, чем же она заслужила такое зрелище. Затем, разворачиваясь на каблуках, плавно направилась к выходу, но в дверях ненадолго замерла. — Вы абсолютно не усвоили уроков поведения в обществе леди, — в её голосе не было злости, только ледяное высокомерие, словно она комментировала неисправимых невежд. Короткая пауза. Исполнительница чуть склонила голову, будто задумалась, стоит ли добавлять что-то ещё. — К слову, даже пёс ведёт себя достойнее, чем вы двое. После чего, не теряя грации, удалилась из лазарета, оставляя их разбираться с последствиями. Дверь мягко закрылась, оставляя после себя ощущение чьего-то презрительного, но утончённого вздоха. Несколько секунд в комнате абсолютная тишина. Собака, удобно устроившаяся теперь возле ног Накото, громко зевнула. Чуя медленно моргнул, переваривая услышанное. — Сестрица что, сейчас… сравнила нас с собакой? Аку, который выглядел так, будто его организм пытается экстренно перезагрузиться, слабо поднял голову: — По-моему, она сказала, что собака лучше нас. Чуя встал чуть ровнее, выражение лица сменилось на возмущённое, ровно вот-вот взорвётся, но Рюноске медленно перевёл взгляд с Чуи на собаку, затем обратно. — Честно говоря… она правду сказала. Накахара резко обернулся к нему, прищурив глаза: — Твою ж мать, Аку, ты на чьей стороне! Пёс, с любопытством наблюдая за происходящим, мягко покачивал хвостом, Джуи, продолжая до боли тереть переносицу, устало вздохнула, её взгляд был устремлён в пол, где почти каждый объект казался элементом неуклюжей сцены, над которой все уже давно потеряли контроль. — Если бы я знала, что в этот вечер мне придётся нянчить двух пьянчуг — то однозначно выпила бы первой, — произнесла девушка с грустью в голосе, будто, несмотря на всю свою профессиональность, уже не могла справиться с этой невообразимой ситуацией. Чуя чуть прищурился, услышав её слова, и шагнул вперёд, но тут же остановился, когда она подняла ладонь, словно успокаивая его. — Вас отрезвить? — снова спросила она. — Ты мне угрожаешь? — злобно скривив губы, уставился на неё рыжеволосый, Джуи в ответ метнула взгляд, полустрогий, твёрдый, и добавила, не меняя интонации: — Нет, я просто действительно могу сделать это, если требуется. Акутагава в этот момент не выдержал — его лицо побледнело, и он, сжав зубы, присел на колени, не в силах удержать равновесие. В следующее мгновение желудок отказался от любой остальной нагрузки, и его стошнило прямо на пол рядом с лабораторными приборами. Присутствующие замерли, а Чуя не сдержал раздражения, резко повернув голову в сторону Акутагавы, когда тот схватился за край стола, пытаясь не опрокинуть стойки с пробирками. Они покачнулись, но Аку удержал их в руках, переведя взгляд с лужи на расходники, и с трудом выровнялся. — Я… так извиняюсь, простите, я вам тут всё… — сказал брюнет дрожащим голосом, стоя в полусогнутом состоянии, пытаясь собраться с силами, но все понимали, что тот едва держится, чтобы не свалиться окончательно. Он прервался, переводя взгляд на Накахару, который, явно выжидал, когда тот снова наорет на него за всё, что происходило. Но Чуя, вместо того чтобы накричать, лишь резко опустил голову и кивнул ему в ответ, будто успокаивая, но при этом не предлагая прощение. — Да, — коротко ответил он, не углубляясь в объяснения, словно всё уже, итак, сказано.