Металлический привкус

Морг небольшой, почти камерный. Узкое помещение, освещённое тусклыми лампами под потолком, отдаёт резким запахом дезинфекции. Вдоль одной стены стоят три металлические койки с приподнятыми бортиками — место для тех, кто уже не проснётся. Стены выкрашены в стерильный белый, но видны следы старой краски, облупившейся местами от постоянной влажности. В углу глухо урчит холодильный агрегат, поддерживающий низкую температуру. На небольшом металлическом столе лежат инструменты — скальпели, пинцеты, ножницы — аккуратно разложенные, но пугающие своим видом. Морг пахнет формалином, сыростью и чем-то неопределённым, что остаётся в воздухе после смерти. Он был охвачен густым, невыносимым, но свойственным для подобного места, молчанием, которое словно сжалось в воздухе, делая каждое движение тяжёлым и отчётливым. Всё вокруг казалось застывшим, пробивающим на удушающее ощущение тревоги. Тела аккуратно уложены, точно кто-то тщательно подготовил их для этого отчаянного мгновения. И этот «кто-то», несомненно — Накото. Никто другой не смог бы так пронести мрачное спокойствие в этом месте. Она не была видна, как скрытая в тени, словно её присутствие — не более чем тень, что скользит по коридорам, поглощая все звуки. Только едва уловимые шорохи и ритмичное, почти беззвучное постукивание какого-то предмета нарушали это гнетущее упокоение. Чуя заметил её, но не сразу. Сидела под столом в левом углу помещения, словно это было её естественное место — вне видимости, вне прикосновения этого мира. Возможно, это её способ сбежать от лишних глаз, не позволяя другим людям видеть те эмоции, которые она так тщательно скрывала. Чуя знал, что у неё нет времени на сентиментальность, такая работа требует полной концентрации, а дети — это не просто тела, это ужас, с которым Накото сталкивается каждый день, пусть и не в таком объёме. Вошёл не спеша, словно даже этот шаг был сделан через силу, будто каждый сантиметр светло-серого кафеля, по которому ступал, противился ему. Всё вокруг затихло, вгоняя в пустоту и заставляя думать о том, что уже не вернётся. Когда взгляд голубых очей упал на одну из простыней, сердце неистово сжалось. Он невольно поддался тягчайшему желанию, которое всё пытался отогнать, и застыл потрясённый, как только поднял угол покрывала. Ему было не больше девяти лет. Как же так? Этот маленький человек, чей возраст едва успел начать определяться, теперь навсегда останется в холодной сырой земле, останется пленником деревянной домовины. Он не успел ничего — не успел полюбить этот мир, не успел увидеть яркое солнце, не успел повзрослеть. Накахара стоял, сжимая зубы, пытаясь осознать, что это всё не сон, а их чудовищная реальность. Тень боли, что возникала в груди, не исчезала. Не хотелось поднимать второе устелание, но нужно. Знал, что там может быть тот самый мальчик, который когда-то был в рассказах старика Намуры. Тот самый, чьи глаза блестели любопытством, когда он спрашивал, не слишком ли долго они будут сидеть с удочкой. Тот, кто хотел поймать рыбу, чтобы все знали, какой он хороший и умелый, как внук, которым так гордился его дед. «Мы поймаем, обязательно поймаем», — говорил старик, и мальчик верил. И всё-таки этот светлый, полный надежды взгляд навсегда исчез. Мальчик, которому так хотелось знать, поймают ли они хоть что-то, чтобы его наверняка взяли и в следующую поездку, ведь повидаться получается не часто — теперь навсегда утонул в холодной темноте. Он мог увидеть его костюм на фото, тот самый, нарядный и красивый, который старик запечатлел с гордостью, желая, чтобы внук был самым лучшим, самым нарядным из всех. Мальчик, которому мечтали подарить хорошую жизнь, не успел стать тем, кем мог бы. Тяжесть не давала исполнителю дышать. И вот теперь, стоя среди этих тел, он уяснял отчётливо: это не просто числа, не просто имена, не просто чьи-то беды, которые случились с кем-то и где-то. Это всё было рядом, слишком близко, слишком по-настоящему. Накахара стоял над телом второго ребёнка, медленно и с явным напряжением поднимая простыню. Его взгляд, уже привыкший к ужасам, наткнулся на знакомые светлые волосы, те самые — почти белые, как снег, наткнулся на синеву губ, которая превращала лицо в нечто мёртвое и беспомощное. Он застыл, не в силах сразу отвести взгляд. «Представляешь, только сходил со мной разок, а уже хочет в клуб юных рыбаков... А я всё говорю ему: рано тебе ещё, если за пару лет не отпадёт желание — скажу, запишем...» — хвастался Намура. Мальчик, с которым так много было связано в коротких обрывках памяти, хотя он не видел его ныне наяву, теперь лежал здесь, среди тех, чья жизнь была оборвана без жалости, как нитка, оборванная без причины. В глазах на фотокарточке, которую родственник носил с собой в кошельке, не вынимая, было столько надежды, столько искреннего детского любопытства. Мальчик, для которого даже рыбалка казалась приключением, безвозвратно стал частью того мира, где такие мечты не успели даже расправить свои крылья. И не рыбалка убила его. И не на первый учебный день он наденет свой модный костюм. Всё в этом происшествии — хладнокровно, продуманно, целенаправленно. С кончика носа, вокруг губ и с маленьких пальцев начали понемногу слезать полоски кожи. Он не мог больше смотреть на это. Каждое движение, каждое новый взгляд на маленькие тела был ударом по его собственному сознанию. Джуи привела детей в порядок, заживила их раны, сделала всё, что могла, используя то, что было при них, те ткани, которые привезли. Но этого было недостаточно, чтобы исправить все последствия этого ада. Была вынуждена работать с тем, что имелось, способность позволяет приживлять человеческие ткани обратно, но идентичное создание их невозможно и чужеродно. И вот теперь, перед Накахарой — те самые кадры, которые он не мог и не хотел видеть. С трудом взял в руки снимки, предназначенные для передачи судмедэкспертам. Как только взглянул на них, вся краска мгновенно исчезла с лица. Побледнел, как сама смерть. Эти фотографии были ужасом в своей чистейшей форме. Все этапы... Все детали. Вскрытие, с его душераздирающими последствиями, всё, что должно было бы оставить только мглу в голове. На снимке с места, где их выбросили, один из мальчиков — его верхние зубы, вся челюсть были вырваны. Не вирус был виноват в этом. Это было сделано специально, жестоко и безжалостно. Нельзя было поверить, что оставшиеся нижние зубы — случайность. Они вырвали всё, потому что так захотели и задумали. Это тоже была часть плана. Чуя оттого почувствовал, как внутри всё съёжилось. Знал, что таких жестоких намерений не было даже у вещества, с которым они пытались бороться, только у тех, кто не остановится ни перед чем. У второго мальчика нашли записку в горле, ту самую записку с «благодарностью», но это была лишь одна из нескольких. На другой же записке значилось: «Привет от Иоши и Тео». Иоши? Что-то вспыхнуло в его голове, но не успел он до конца понять, что это значит, как мысли сбились, и снова возникло лицо того, кто был напрямую связан со всем этим. Подонка Тео он знал прекрасно. Но что за чёртов Иоши? Кто это? Возможно, тот самый эспер-кинетик? Накахара почувствовал, как холодная волна накрывает, ток пробежал по спине. Он не спрашивал, кто стоял за расправой. Он даже не хотел знать, с кем расправился в ту ночь. Но эти имена начали звучать в голове настойчивей, словно зловещая мелодия, не давая ему покоя. Губы Накахары искривились, но это не было выражением омерзения или неприязни — это было что-то гораздо более глубокое, невообразимо разъедающее нутро. Ужас и негодование сжимали, когда глаза снова и снова скользили по фотографии, на которой было запечатлено первичное состояние каждого. Как больно видеть и осознавать, что их жизни были обречены, и они не имели ни шанса, ни выбора. Картины были настолько шокирующими, что он не мог поверить, как вообще можно привести эти тела в какой-либо пригодный для захоронения вид. Маленькие ножки... превратились в набор мягких тканей, не выдержавшие тяжести веса собственного тела, не выдержавшие того, что с ними сделали. Всё, что оставалось — это куски плоти, далёкие отголоски детского тепла, которое так и не смогло дожить до того, чтобы хотя бы раз почувствовать, что такое счастье. Своё, не чужое. Накахара и сам не уверен, знает ли что такое настоящее счастье, но у него ещё есть шанс, есть и будет что вспомнить. Они же впредь никогда не будут носиться по улицам, размахивая ветками, будто это катаны. Больше никогда не будут бояться, что кто-то их отругает. У него в таком возрасте, даже не появилось ещё того, кто отругал бы как следует, а было за что. Помнил, как швырял камень в окно какого-то богача, как драпал от разозлённого владельца магазина, как с разбитыми в кровь костяшками рук стоял в переулке, ухмыляясь очередному улову. Как познал, что вернётся в мафию, и там его хотя бы не убьют. Один из мальчишек на фото с места происшествия был в скомканной, грязной рубашке. Чуя, почему-то, вспомнил свою первую — слишком дорогую, чтобы носить в драках, но всё равно заляпал её кровью. От босса за такое нагоняй не получил, но сестрица подметила, что стоит улучшать сноровку и навыки, чтобы после серьёзной потасовки на рубашке не было следов. Не из жалости к вещам, а ради красивого выхода с поля боя. Их больше никто не возьмёт в магазин за новой одеждой. Никогда не ценил своё детство, но теперь понимает: даже с его жестоким прошлым, — имел возможность выжить, драться, вырывать зубами и реализовать малость своих мечт. Эти трое даже не успели понять, что за существование в этой грязи надо биться. Убрал руку со снимка. Тошнота подступала к горлу, вязкая, тягучая. Он представил себе старика Намуру, который будет смотреть на это после. Его бы точно не впустили раньше, нет, кто позволит смотреть на истерзанное тело своего внучонка. Насколько тяжело ему будет пережить это, если он, такой сильный, отрывается от реальности, понимая, что больше никогда не увидит того, кто был ему так важен. В этом мире старики вынуждены хоронить такие юные души. С каждым шагом, дрожа от представшего пред его глазами, Чуя двигался к медику, пытаясь сохранить хоть немного трезвости в себе. Опустился рядом с ней, едва заметно коснувшись её головы. Она не отреагировала. Сидела, поджав колени, и покачивалась, словно пытаясь сбежать от всего этого, от боли, от того, что было на душе. Плакала. Это было тихое рыдание, полное безнадёжности. Возможно, не хотела, чтобы кто-то оказался рядом, но он уже здесь, и мужская рука мягко, но решительно потрясла её за плечо. Ему не нужно было спрашивать, почему Накото так рыдает, почему не может встать, почему не в силах покинуть это место. Он видел всё. Видел и знал, что это было слишком страшно, чтобы принять. Джуи сидела там, как потерянный, искалеченный человек, который не может обрести спокойствие, а мафиози мог лишь молча наблюдать со стороны, не проникая в голову без стука. Её тело дрожало. Всё существо было напряжено до предела, как струна, готовая порваться, как кто-то задаст любой вопрос, даже самый простой. Нервные импульсы бились в висках, кровь пульсировала, как молот, тяжело стуча, и всё вокруг казалось врывающимся в её естество — шум, паника, сдавливающий ужас, которого не хватало ни на какие речи. Она открывала губы, но ни одно слово не вырвалось. Это было попыткой говорить в пустоте или в воде. Слова застревали, не находя выхода, словно горло было в плену. Знала, что он был рядом, но было трудно сосредоточиться. Взгляд не мог фокусироваться, не мог воспринять ничего, кроме тех чудовищных эпизодов вскрытия. Ногти вцепились в собственные предплечья, а горячие, бесконтрольные слёзы катились по лицу, оставляя после себя лишь усталость и ощущение опустошённости. За весь проведённый день в морге, она не единожды останавливала процесс. Уходила в себя, хваталась за волосы. Кадр. Запись деталей на диктофон. Выровнять голос и перезаписать. Снова за дело. Проверка на постороннее вмешательство. Сперва на видимые травмы и повреждения. Затем на следы удушения. Огнестрельные ранения. Признаки отравления или медицинского вмешательства. Признаки насильственного воздействия. Манипуляции с телом после смерти. Снова кадр. Запись. И согнулась пополам от буквально физической боли под рёбрами. Была истощена, очень видно. Она держала себя одной рукой за голову, пытаясь найти хоть немного покоя, но тело не слушалось. С каждым всхлипом становилась ещё беспомощней, теряя связи с реальностью, с тем, что должно было быть её убежищем. Чуя не был человеком, который позволяет кому-то оставаться в самых глубинах бездны. Наклонился, пальцы коснулись её запястья, но не с силой, скорее с решимостью. Он не особо склонен к нежности, и его жест был таким же — не грубым, но достаточно твёрдым. Склонился ещё ниже, его глаза скользнули по девичьему лицу. Уже давно всё видел. Видел что происходит, знал её, пусть и крайне паршиво, как и знал, что нужно вытаскивать человека из такого состояния. Силой, без уговоров. — Хватит, Джуи, — его голос был низким и твёрдым, как удар молота по металлу. — Приди в себя. Это не было просьбой, это был приказ. И в словах, прозвучавших с холодной настойчивостью, не оставалось места для сомнений. Она всё так же не отреагировала. Сжалась в комок, как если бы могла провалиться сквозь кафель. Закрылась от всего, пытаясь стать невидимой, раствориться в стенах этого кошмара, но не выйдет. Он видел и это, подобные реакции вонзались в грудь, как нож. Чуя прищурился, взгляд его был неумолим. Чёрт, она не была слабачкой. Знал, что она не сдастся, что слишком сильна, чтобы уйти так, без борьбы. Но она почему-то не боролась, и это было слишком. Он на миг убрал руку и сел рядом, спиной к столу, но взгляд не отрывал от её вздернутых плеч и сжимающихся пальцев. — Если хочешь сидеть здесь, валяй, — бросил он с лёгкой насмешкой в голосе, но она не коснулась его. — Значит посидим. Он не мог. Не мог оставить её здесь, как бы ей ни было тяжело. Наверное, это сейчас только капало ей на мозг, и хотя слова парня звучали сухо и жестко, действия были куда более терпеливыми. Рыжеволосый потянул её снова, теперь за обе руки, не так, чтобы заставить встать, а скорее чтобы вытащить из её укромного уголка, куда пыталась убежать, загнаться подальше и Накото не сопротивлялась. Тело словно само поддалось, и девушка вжалась в его плечо, будто там, в крепких руках, можно было найти хоть какой-то момент покоя от этого адского вихря, крушащего с изнанки. Чуя сжал кулаки. Был не из тех, кто даёт утешение, не из числа, кто поглаживает и говорит слова поддержки, не бросал лживых фраз, лишь бы успокоить кого-либо, не произносил речей, которые могли бы облегчить боль. Накахара сам сжигал врагов до тла, не знал жалости, и не искал её, не испытывал того к другим. Он был холоден и прямолинеен, как камень, но не оттолкнул её и это было невыносимо. Вытащил острые металлические шпильки из её волос, освобождая от той тугой хватки, что обвивала голову. Знал, что эта маленькая деталь поможет, хоть на секунду отпустить частичку напряжения. Сейчас всё было чересчур значительным, даже обыденные вещи. Её дыхание сбилось, прерывистое, как если бы лёгкие не могли наполниться воздухом. Резкие всхлипы терзали грудную клетку, как если бы она пыталась поймать свой последний шанс на восстановление. Тонкие пальцы впились в ткань его одежды, сжимая ту до боли в суставах, будто это было единственным способом не утонуть. Наконец она подняла голову. Его глаза встретились с её лицом, иссечённым слезами, истерзанным болью. Кожа была красной, воспалённой от безостановочных рыданий, глаза опухли, а ресницы слиплись, ровно не видели ничего, кроме этой нескончаемой поглощающей тьмы. Щёки покрыты влажными дорожками, которые уже начали понемножку высыхать, но она не могла избавиться от этого чувства груза. Взгляд был пустым, уставшим, в нём не было ничего, кроме тяжести. Тяжести, которая разрывала её изнутри, а сил не оставалось даже для того, чтобы продолжать. Всё было таким чувствительным, что никакие слова не могли передать того, что испытывала. Губы девушки слегка подрагивали. Она не могла. Тело не могло. Накото была настолько измотана, что всё в её мире рушилось, и у неё не было сил на борьбу с самой собой. Волосы спутались, прядки прилипли к мокрому от слёз лицу. Бессильно уцепилась кончиками пальцев за виски, пытаясь удержать в себе хоть часть размытых мыслей, которые стремились ускользнуть. Не было сил. Никаких. В голове медика, как нескончаемая лента, прокручивались сцены, которых она никогда не смогла бы забыть. Воспоминания сжались в один тяжёлый клубок, который невозможно было развернуть, но и избавиться от которого она не могла. Слишком много боли, слишком много картин, уже знакомых ей с детства. Это были ужасы, которые она пережила сама, — издевательства, насилие, бесчеловечность. Хотя её травмы не всегда были такими физическими, такими как эти, Джуи знала, что такое быть уничтоженной изнутри. Какого это, смотреть на койки и быть не в состоянии вернуть кому-то его короткую жизнь, быть не в состоянии дать прожить потерянное детство. Всё это вызывало бурю эмоций, казалось, они могут сейчас разорвать голову. Было тяжело. Тяжело не только смотреть на то, что происходило вокруг, но и просто находиться здесь, в этой комнате. Тяжело подняться, сдвинуться с места, сделать хотя бы один шаг. Всё в ней было парализовано. Не хотела, чтобы её увидели такой, не потому что было стыдно, а потому что эти терзания были глубже, чем что-либо, что она могла бы позволить себе показать. И никто не должен был этого увидеть. Вообще никто. Внутренний разрыв, с которым боролась, — был слишком сложным и страшным, чтобы делиться. С кем-либо. Её мучила не только боль и мандраж от того, что пришлось проделать в этот день. Больше всего терзала несправедливость. Не могла понять, как кто-то может быть настолько лишённым совести, границ, настолько безумным. Люди без целей, ведь какая здесь может быть логичная цель, без объяснимых мотиваций. Её внутренний гнев был неконтролируемым, а настигший их кошмар — всепоглощающим. Она знала только одно лицо, которое было способно на подобное — человек, который без всяких угрызений мог совершать такие извращения. Человек, не видящий границ между теми, кто заслуживает страдания, и теми, кто не понимает, что мир может быть иным. Они не осознают что сейчас будет, когда детские глаза встретятся с тем, кто может уничтожить их, вырезать из списка существовавший, с улыбкой на губах. Но не могла сказать этого. Горло настолько сжалось, что единственное, что могла, — это молчать. Не могла даже крикнуть: «Я знаю, что не имею права на эти слёзы», потому что сама от себя испытывала тошнотворное омерзение. Должна проявлять «мужество». Знала, что её слёзы не могут быть оправданы, и что на них никто не обратит внимания. Знала, что ей это не разрешено. По роду деятельности. По причастному к делу врага под боком. По собственной некогда упорности. Эти всплески эмоций были лишними. Это было слишком схожим, на одном уровне, если сравнивать с тем, что она видела и пережила. Это лишь процент от того, что должна будет пережить в будущем, учитывая, какими узами себя сковала. И, возможно, ему тоже противно было видеть её такой. Накахара — тот, кто никогда не будет теряться в глупых соболезнованиях, кто не будет сидеть и переживать, кто не будет позволять себе поглощаться страданиями. Если он что-то решал, он действовал — разрывал всё на своём пути в щепки, не останавливаясь ни на чём. Они сидели в полной тишине уже почти минут сорок, и, казалось, время замерло, позволяя всем мыслям и чувствам выйти наружу. Никаких лишних слов, ни единого жеста. Мафиози сидел, как всегда, сдержанный и молчаливый, взгляд его был устремлён в пустоту, но мысли метались в хаосе. Бардак из слов и желаемых действий, который он даже в этот миг мастерски маскировал. Чуя чувствовал, как внутри его что-то трепещет, скукоживается, словно пытаясь скрыть все свои чувства и намерения, спрятать их под холодной внешностью. А она? Она сидела, почти не двигаясь, словно тело стало частью этого мрака. Джуи, с её выгоревшим взглядом, была настолько поглощена своим размышлениям, что дыхание становилось едва слышным, как если бы она боялась нарушить ту тишину, которая теперь казалась последним щитом. Не искала утешения, но инстинктивно подчеркнула для себя, что находиться сейчас не одной было чуть менее тревожно. И вот, когда молчание стало уже невыносимым, Чуя вдруг двинулся. — Нам нужно кое-куда съездить. Я буду ждать тебя на выходе. По времени не ограничиваю, закончи с делами, но всё же постарайся побыстрее. Нервно сглотнула, шмыгнула отёкшим носом. Чуть подтянувшись, девушка убрала волосы за ухо и села на колени, отодвигаясь немного от него, чтобы не быть так близко. — Поняла, — с трудом выговорила она. Он не стал спориться, не стал углубляться в вопросы. Просто поднялся, отпуская её руки, потеплевшие от долгого контакта, оставляя брюнетку в том же положении, что и прежде, и, окинув последний взгляд на койки, медленно удалился. Каждый его шаг эхом отозвался в сознании, напоминая о том, что Накото всё ещё не может убежать от сути.

***

Намура всегда был тем, кто охранял тюремные камеры и допросные, поэтому искать его было не нужно — его место было очевидно. Чуя знал, что он там, за дверью лазарета. Обычно, того не так-то просто найти, ведь пленники находились в разных местах и всё зависит от уровня опасности — нужна там вообще охрана или нет. Но достаточно было сделать пару десятков шагов по коридору, чтобы увидеть мужчину, который стал частью этой угрюмой атмосферы. Мужчина стоял, выпрямленный, как часовой у ворот давно павшей крепости, стоял так, будто сам был частью этой стены. Его глаза были усталыми, но в них скрывалось что-то неизмеримо глубокое, что-то, что только годами приобреталось, и чего невозможно было стереть. Возраст выдавала серебристая нить в густой бороде, которая только усиливала его солидность, но эти морщины, глубокие и изрезавшие его лицо, были доказательством того, что он прошёл через многое. Лицо было полным решимости, но в то же время несло на себе тень безмерной усталости, как у человека, который не хочет больше бороться, потому что уже потерял всё, что мог бы назвать своим. Он был высоким, плечистым, но в столь статной фигуре не было той угрозы, которая была присуща, так называемому, псу, стоящему на страже. Скорее он был как незыблемая скала, которая видела, как мир рушится, но всё равно оставалась на месте. Его костюм был безукоризненно чёрным, как и у всех рядовых в организации, который не хотели особо выделяться по высоте статуса, он выглядел как броня, которая должна была защитить его от всего, что ещё могло случиться за этими стенами. Намура не двигался, словно готовый к любому удару, но даже его стоицизм казался как последняя надежда на то, что он всё ещё способен удерживать контроль. По расстёгнутому воротнику белой рубашки угадывалась лёгкая небрежность. Это был едва заметный вызов миру, намёк на то, что он всё ещё способен оставаться обычным человеком, что его дух не сломлен. «Я буду жив, я буду стоять, даже если мне некуда больше идти». Наушник связи в ухе едва заметен, но Чуя знал, что этот мужчина не просто исполняющий едва весомых приказов, не просто деталь конструкции, а заядлый игрок, держащийся на посту с десяток лет. Предан как старой мафии, так и прежней. Он был чем-то большим. В сильных пальцах Намуры сжимался прибор, и его функциональность явно выходила за рамки простого гаджета, нечто большее, чем обычная игрушка из фильмов. И вот, несмотря на его внешнюю стойкость, Чуя не мог не заметить, как глаза выдавали всё, что скрыто под маской. Зачем вообще слова, если есть такие взгляды? Намура, молчаливый и статичный, но внутри него бушевал океан эмоций, и Чуя был не в силах игнорировать это. Его очи были полны того, что невозможно было сказать, даже если ты отчаянно пытался. Смирённый ужас, почти неуловимый для безразличных, но такой ощутимый для тех, кто в курсе, он был в каждом его движении. Так нуждался в поддержке, и Чуя знал, что дать её будет сложно, может быть, даже невозможно. Никто и никак, каким бы ярым ни было желание, не мог дать ему то, что нужно. — Проведи время с семьёй, — тихо произнёс Чуя, стараясь, чтобы голос звучал как приказ, но в тоне всё же звучала некоторая неуверенность. Намура крепче сжал руки за спиной, его тело напряглось, ресницы слегка вздрогнули, плечи вскинулись к стене, а желваки начали играть, словно весь его мир ломался прямо сейчас. Чуя молчал, просто наблюдая. Он видел, как каждое движение подчинённого становилось более отчаянным. Как паутины морщин вокруг его глаз становились глубже, как его взгляд бродил по его лицу, но он мог найти слова, чтобы облегчить его муки. Взгляд стоящего напротив задержался на голубых глазах. Они были такими, как в глубоководных морях — холодными и пустыми. Тогда, не выдержав этого молчания, Намура прикрыл лицо руками, ровно пробуя вдавить его в ладонь, тяжело вдыхая воздух. Всё внутри него закричало, и он едва сдерживал всхлип, который поднимался с самого сердца. Это была борьба, которая выходила за рамки его воли. Чуя не знал, как помочь этому человеку, как поддержать, когда ему самому не хватало силы. Не сдержавшись, старик упал на колени, и это был момент слабости, момент, когда все стены, которые он так упорно строил, не выстояли. Он просто не выдержал, и рыжеволосый, видя это, склонился над ним, положив руку на спину, пытаясь быть хоть чем-то, хоть каким-то утешением в этот момент. Вспомнив, как когда-то кто-то мог поддержать его, вспомнив те голоса, что когда-то говорили ему правильные слова, истинно по-братски, но не знал, как передать это сейчас. Не умел подкладывать плечо так, как того требовала ситуация, даже для товарище по службе, но, может, это было не важно. Меня тоже многому не научили, прости. Пусть это будет его особенностью, просто оставаться рядом, даже когда не знает, что сказать, а говорит лишь то, во что верит. — Я не дам им уйти, Намура. Клянусь, — голос Чуи был хриплым, наполненным безжалостной яростью, и в его словах было столько прыти, что воздух вокруг словно сотрясся. — Эти ублюдки узнают, каково это — терять всё, что дорого. Он говорил это так, будто уже видел их страдания в своей голове. Как они будут молить о пощаде, как будут в страхе смотреть на его руки, разрывающие в клочья. Теперь — только смерть и разрушение. Всё в нём сейчас имеющееся — единственная цель — уничтожить всех, кто осмелился затронуть его священное. Нужно было работать больше. Больше, чем раньше. Без сна. Без отдыха. Без жалости. Порой думал, что его душу уже выжгли, и от этого не оставалось ничего, кроме яростного желания мести, насколько бы не была она ему противна, но всё происходило так быстро, что и тернистой было не назвать. Мести, которая должна была стереть каждого, кто причастен к этой трагедии. Пытаться понять, почему это произошло, было бесполезно. Его задача была ясна — сравнять с землёй, выжигать и уничтожать, пока не останется ничего, кроме горькой дымки, в которой бы не было ни жалости, ни прощения. — Чуя-сан… — голос Намуры был хриплым, неуверенным, полным боли и беспокойства. Он до сих пор стискал руки перед собой, стараясь удержать хотя бы видимость контроля, чтобы не подвести старших по званию. — Я не уберёг свою семью, я недостаточно хорошо скрыл её от посторонних глаз, недостаточно… я сделал недостаточно во всём. Чуя резко вздохнул, его взгляд был давящим, и он смотрел на Намуру, не скрывая своего раздражения. — Не время жалеть себя, Намура. Не время терзать себя за то, что уже потеряно. Ты не можешь вернуть прошлое, но ты можешь сделать так, чтобы они заплатили. Ты же мне говорил, что твоя невестка беременна вторым? Намура кивнул, взгляд его был пустым, как у человека, который не представляет, как начать всё заново. — Да, и я не знаю, что теперь делать… — Не нужно ничего знать, — прервал его Чуя, и его голос был хладным, непоколебимым. — Езжай и поддержи своих детей. Не сиди здесь сегодня, мне ты тут не нужен, никому не нужен. А как вернёшься, помни — ты знаешь, кто это сделал. Ты знаешь, кому нужно свернуть шею собственными руками. Кого нужно испепелить, кого нужно наказать, кто сжёг твой мир. Чуя сказал это так, что слова ощущались как приговор. У него не было времени для эмоций, для сострадания. Боль, которую они чувствовали, была лишь топливом для того, чтобы двигаться вперёд. И когда Намура стиснул челюсти, чувствуя, как каждый уголок его души разрывается, Накахара не предложил утешения. Он предложил только одно, большее: не останавливаться. Месть, которая затмевала всё, но имела важнейшую роль в их общей цели. — Это не вина мафии, — сказал Чуя. Но в его словах звучала горесть признания, ровно он сам пытался оправдать свою всплывшую неуверенность в тот миг. — Это моя вина. Намура молча опустил взгляд, понимая, что слова Чуи были частью его боли. Он не мог его оправдать, но и не мог обвинить. Знал с чем работает и какие утраты порой познают знакомые ему люди. — Чуя-сан… — Намура произнёс это с таким отчаянием, что казалось, будто просил не только опущения, но и спасения. Чуя молча смотрел на него, в стальных глазах было не только сострадание, но и понимание. Сам был на грани, и знал, что единственный путь вперёд — это война, а вернее, победа в ней. — Но знаешь, что ещё? — Он поднял взгляд, и его очи стали такими темными, как ночь перед бурей. — Они пожалеют. Его слова отдали эхом, разрезая тишину. Чуя знал, что это будет не просто бой. Это будет битва на полное уничтожение. Потому что те, кто прикоснулись к его людям, должны были научиться, что не существует сил, которые могут выйти сухими из воды, если решат играть с огнём. Они стали частью этой игры? Решили вести эту игру? Решили играть на драгоценном? Теперь Чуя не позволил бы им выйти невредимыми. Он был готов платить за каждую потерю. И был готов отплатить за каждую каплю крови, пролитую зря. Это не просто конфликт. Это начало кровавой бани, стартовавшей с горькой боли и закончившейся тем, что оставит только горстки пепла. Поднял мужчину с колен и выпроводил на улицу, посадил в своё обычное сопровождение, чтобы ноги его тут не было, пока не отпустит сына с невесткой и не приведёт себя к боевой готовности. Шагнул на крыльцо, провожая взглядом удаляющееся авто, ботинки с хрустом прижались к холодному камню. Он оперся на перила, не заботясь о том, что на них может остаться отпечаток гравитации, которую хотелось выплеснуть, в этот момент было неважно. Рука бессознательно потянулась за сигаретой, и с лёгким скрипом бумаги он прикурил. Пламя прожгло темноту на мгновение, и уже следующий вдох принес с собой глоток дыма. Но дым не смог заглушить привкус в горле — мерзкий, острый, будто отравленная смесь гнева и уныния. Курю как паровоз в последнее время. Обычная расправа не сработает. Он не может просто выследить виновных и расстрелять их, как это обычно делал, не чувствуя ни малейшего колебания. Но сейчас, несмотря на всю подготовленность, не был уверен, кого именно искать. Это раздражало. Очень. Чуя всю свою жизнь привык решать проблемы силой — один удар, один выстрел, и всё заканчивается. Но сейчас… сейчас физические силы были бесполезны. Здесь нужна не только ярость, но и разум. И это опущение в груди не отпускало. Он сделал ещё один долгий, медленный вдох, плотно сжимая сигарету между пальцами. Те слегка дрожали, но исполнитель не позволил себе замечать этого. Даже не обратил внимания на то, что этот жест — нечто большее, чем просто потребность. Это было одно из немногих желаний, которые ещё оставались. И даже оно теперь было искажено. Чёртовы ублюдки, знали, куда ударить. Мысленно проглотил это осознание, как горькую таблетку. Всё, что происходило, было не случайностью. Всё рассчитано, с точностью до мелочей. Они знали, где слабые места. Где ударить так, чтобы почувствовал. И, блядь, это был не просто удар по его людям. Это был удар по нему. Это был удар по тому, что он ценил больше всего. Втянул дым глубже, пытаясь заглушить привкус противной немощности, который всё сильнее разрастался в лёгких. Закрыл глаза, и на мгновение перед ним снова возникли проклятые снимки, от которых кровоточили его собственные нервы. Ощущал, как воздух вокруг пропитался болью, как если бы сама реальность сжимала его в тиски. Взгляд мельком остановился на двери. Джуи. Она всё ещё не вышла и это его беспокоило. Чуя не знал, почему именно её отсутствие вызвало эту тревогу, но что-то внутри подсознательно давало понять, что не нужно оставлять «союзницу» одну в этом кошмаре. Он сделал накануне несколько звонков, выдал распоряжения, но вся информация о том, что стоит за этим инцидентом, ещё не поступила. Мафиози чувствовал, что до тех пор, пока не разберётся с журналистами и не выяснит, кто за этим стоит, ни шагу вперёд. Попробуем действовать постепенно и тише, скопом уже довыёбывались. Мучительно, но ему нужно было понять, кто из всего этого заговора был за кулисами, кто манипулировал ситуацией, кто вытащил все карты, чтобы использовать инцидент в своих убогих целях. Сказал Накото, чтобы встретиться у входа, но даже не знал, куда они поедут. Всё, что имел на тот момент, план без плана — нужно действовать неотложно. Солнце только что скрылось за горизонтом, оставив после себя размытую золотисто-алым сиянием линию на темнеющем небе. Казалось, оно ушло слишком быстро, слишком незаметно — будто всего мгновение назад мир всё ещё утопал в его тёплом свете, а теперь улицы погрузились в полупрозрачные сумерки, окрашенные в стальные и сиреневые оттенки. Как-то непривычно. Вчера оно, казалось, заходило на час раньше, а город жил своей обычной суетой: спешащие прохожие, лениво гудящие машины, мерцающие вывески. А сегодня улицы опустели слишком быстро, оставляя после себя лишь тени тех, кто ещё недавно здесь был. Даже воздух казался тяжелее, как будто спешил погрузить Йокогаму в ночь. Чуя прищурился, наблюдая за остатками света, тающими в зеркальных окнах высоток. Эта смена дня и ночи всегда напоминала ему о чём-то неуловимо важном — о том, как быстро всё может измениться, как легко привычное становится чужим и неподдающимся. Техники уже взяли след, осталось только получить координаты органа, в который нужно бить. Совсем чуть-чуть, чтобы отследить источник утечки информации. Только для этого ему не хватало понимания — что за игра и кто всё-таки был её мастером. Чуя вспомнил слова босса. Сегодня — никаких убийств. Противник должен понять, что все шаги приведут к расплате, но убивать пока не было нужды. Только угрозы. Но что-то внутри подсказывало, что с каждым шагом, с каждым разгадыванием этого плана, его собственный предел терпения всё больше и больше стискается. И когда тот, кто стоял за этим, наконец предстанет перед ним — будет поздно для прощения. Наконец, долгожданное сообщение от техника. Чуя не мог не усмехнуться — этот ублюдок из газеты настолько отчаянно, впопыхах пытался скрыть свои следы, что банально накосячил, оставив явные улики. Всё было раскрыто быстрее, чем он мог ожидать. Имя врага на руках, как и его адрес. Чуя стоял, ожидая. Знал, что медик скоро появится, и не ошибся. Лёгкий шорох шагов позади, и он сразу повернулся, инстинктивно почувствовал именно её присутствие. Джуи двигалась, как всегда, с заметной осмотрительностью, фигура в бежевой рубашке, расклешённых брюках и чёрном строгом плаще была чёткой и собранной, как и её привычная поза — руки в карманах. Внешне она снова была такой же, как всегда: лицо белое, как бумага, с макияжем, чем-то очень напоминающим то же лицо, что увидел впервые в кабинете босса. Такой же лёгкий винный оттенок на губах, хорошо замаскированные синяки под веками, скрывающим следы усталости. Но яркие алые пятна на белках, полопавшиеся капилляры — никакой косметике не скрыть. Он ничего не сказал, молча кивнул, выпустив изо рта кольца дыма, и указал жестом, чтобы та шла за ним. Накото не колебалась, следовала вслед, точно в такт, без лишних слов. Открыла дверь машины, села на пассажирское, и, как всегда, заняла свою позицию. Чуя, после того как выбросил окурок, занял место за рулём и завёл мотор. Знал, что она молчит не просто так, и это напрягало. Неужели, блядь. — Куда мы едем? — её голос был ровным, даже отчуждённым, но без привычной уверенности. Девушка смотрела вперёд, но её взгляд был затмён чем-то таким, чего Чуя не мог понять. Наверное, она думала о чём-то совсем ему неподвластном. — Ты не видела сегодняшнюю статью? — спросил он, не поворачивая головы, продолжая следить за дорогой, но был действительно удивлён. — Статью? Нет, я не любитель газет, — её ответ был безэмоциональным, но во взоре что-то блеснуло — возможно, любопытство, а может, и беспокойство. Чуя не мог точно сказать, но это вызывало дополнительные вопросы. Как она могла не видеть? Или ей даже не сказали, что это за дети, просто привезли тела и сказали разобраться? А может, всё произошло слишком быстро, и она не стала вникать в поспособствовавшие этому делу переменные? Просто закатила рукава и взялась за работу. — Суть проста: нам нужно объяснить одному любителю громких заголовков, что он должен знать, о чём и о ком пишет, — сказал парень, выкручивая руль и выезжая с парковки. Его лицо оставалось неподвижным, но в глазах была тень разочарования — и далеко не только из-за статьи. — Мафию приплели к делу с детьми? — на этот раз интонация была чуть более живой. — Соображаешь, — коротко ответил Чуя, нажимая на газ. Его голова продолжала работать, но уже сам не мог мыслить связно. Она не просто так могла отреагировать на ситуацию в столь эмоциональной форме. А как должна была отреагировать тогда? Неясно. Но это немного странно. Может она просто была настоящей? Исконно, всецело, всей душой? При мне? Она то? Джуи всегда была той, кто мог контролировать себя. Но здесь… здесь позволила себе слишком много. Он не мог это игнорировать, профессионализм не позволял. Может, правда просто задело? Мало ли… Девушка молчала, уставилась в окно, но смотрела будто именно на стекло, а не на вид за его пределам. Чуя не мог отделаться от странных ощущений. Может, о чём-то глубоком задумалась, о чём-то, что не связано с тем, что было в морге. Шумно вздохнул, ускоряя машину. Знал, что уже не время для сомнений, но внутреннее напряжение отказывалось отступаем. Гневался на неё, хотя сам всё ещё не был уверен в ней. Несмотря на то, что она утверждала, что работает только в своих интересах, слишком много фактов заставляло его сомневаться в этом. Слишком много совпадений и странных реакций. Если кто-то и мог использовать её для того, чтобы подставить мафию — то она вполне могла быть частью этой неразберихи. И Чуя собирался это выяснить. Он бы не позволил себе ошибку. Не с такими ставками. — Я не сильна в подобных манипуляциях. Джуи словно взвешивала свои слова, пытаясь скрыть что-то за их простотой. — Я не сомневаюсь, — ответил Чуя, по-прежнему не отрывая взгляда от пути. Голубые глаза не предавали ничего, но в его голосе проскользнула опаска. Может подсознательно и верил, что Джуи не врёт, но просто не знал, чего она на самом деле хочет. Чем она на самом деле руководствуется. — Тогда зачем я тебе там нужна? — её вопрос был тихим, но с тяжёлой неопределённостью, словно искала ответы, но не могла их найти, даже хорошо подумав. Что-то в её интонации заставило Чую напрячься. Она должна понять, что её участие в этой игре не будет лёгким. Что-то внутри предательски колебалось, не мог отмахнуться от мысли, что Накото может быть не так чужда всему происходящему, как ему хотелось бы. Чуя сжал руль. Сильно. Глубже, чем нужно, без тени на остановку, вдавил педаль. Сомнения — это одна сторона, но вот принятие того, что она может искренне переживать. Что если так? Её слова, её действия, всё, что она делала, всё это не укладывалось в выстроенные рамки. Не мог просто забыть, как её колотило в тот момент, как жалась ближе, как хотела скрыть своё присутствие. Позвать с собой после этого — скорее интуитивное решение, побуждаемое чем-то невыразимым. Но когда она встретилась с лицом собственной смерти, то не тряслась так. Когда вжал ей дуло в голову — не билась в конвульсиях. А тут, в этой комнате, в этой ситуации… Почему она была настолько… другой? Совершенно другой. Сколько ж у тебя лиц? — Не тешь себя, — сказал он внезапно, сжимающимися губами, не давая себе времени на раздумья. — Просто хочу, чтобы ты понимала, с чем имеешь дело. Накахара взглянул на неё, быстро, но с таким вниманием, что не глянуть в ответ было бы оскорбительно. Он пытался понять, что на самом деле скрывается за внешней отрешённой маской. Должен был, просто обязан, разобраться и в её мотивах так же. Лицо Накото было слишком бледным, руки, покоящиеся в коленях, казались совсем неподвижными. Губы плотно сжаты. Она держалась и в отличии от других таких моментов, сейчас это было уж слишком очевидно. Блядь, о чём ты думаешь сейчас? — Ты слишком сильно на это реагируешь, — произнёс он с непривычной чёрствостью, направив слова в пустоту. Джуи не пошевелилась. Она продолжала смотреть в окно, не обращая внимания на собеседника. Точно так же, как она всегда, попытка избежать любого контакта — какая халтурная стратегия, но её, по праву. — Не понимаю, о чём ты, — голос девушки был безразличным. Чуя чувствовал в нём отчуждённость, будто она не здесь, не с ним, а где-то далеко, в другом мире. Чувствовал, как мышцы его постепенно приходили в активность, но неприятно ныли, будто Накахара сжимал кулаки на протяжении всей этой злосчастной поездки. Он уже давно не спал, не отдыхал, но всё равно не мог признать себе, насколько ему трудно. Признать то, что он вообще чувствует сейчас. Виски пульсировали, но Чуя не знал усталости. Это было что-то иное. Что-то, с чем он давно не сталкивался. Убрал руку с рычага и сжал пальцы, чувствуя, как тело начинает сопротивляться, но даже это не могло остановить поток мыслей. Не знал, что происходило с ним, но знал одно — всё, что было связано с Джуи, не было таким простым и однотипным, а он был серьёзно намерен всё-таки найти повод и время, чтобы залезть ей в голову. Нужно сконцентрироваться. Чуя не задумывался о том, насколько им повезло, что у журналиста был частный дом. Это означало — меньше свидетелей и меньше шансов на случайные проблемы. Подъехал к дому и сразу смекнул, что их прибытие не осталось незамеченным. Тёмные окна, сквозь которые было видно движение, отражали силуэт кого-то, кто поспешно заглядывал в окно, а затем быстро исчезал, зашорившись в доме. Это не вызвало удивления. В какой-то момент Чуя даже привык к таким мелким неприятностям при каждой вылазке и зачистке. Он не спешил. Руки спокойно лежали в старой позиции, пока он подруливал чётко к двери. Как только машина затормозила, вышел и направился к входу. Вокруг дома не было особого величия — небольшой, аккуратный, но явно с претензией на солидность. Внешний вид был не хорошим и не плохим, непримечательный, себе бы точно такой не купил. Всё, что Чуя видел, не вызывало у него никаких эмоций. Подошёл к двери и, не теряя времени на долгие приветствия, просто сильно толкнул её ногой, не задумываясь о том, как будет встречать их хозяин. Сам он точно не открыл бы им. Внутри раздался нервный, ошеломлённый крик: — Как вы меня нашли? — человек, который явился перед ними, выставил пистолет, пытаясь выглядеть угрожающе. В его домашней одежде и тапочках с принтом кактусов было что-то настолько комичное, что Чуя едва сдержал то ли усмешку, то ли едкое высказывание по этому поводу. Парень лениво бросил взгляд на Накото, которая стояла у него за плечом, и, как всегда, глаза с чёткой уверенности, которой не было у этого мужчины. Будто говорил им взглядом: «Без шансов». — Если поднапряжёшься, сможешь задать вопрос ещё тупее. Я уверен, — произнёс Накахара, не проявляя ни малейшего интереса к тому, что происходило вокруг, даже огромный, толстый мейн-кун, вылетевший из помещения, был замечен только медиком. Журналист на секунду затаил дыхание, но тут же выдавил из себя: — Вы не можете мне угрожать! Если со мной что-то случится, газета сразу напечатает досье на вас! Чуя ухмыльнулся, его лицо не выражало ни гнева, ни страха, лишь безразличие. Он шагнул вперёд, игнорируя сопротивление, и, подходя ближе, чуть толкнул ствол пистолета в грудь, чувствуя холод метала сквозь тонкую ткань рубашки. — Ну что, стреляй, — сказал он настолько спокойно, что это пугающе контрастировало с напряжённой миной пойманного хозяина дома. Журналист метнулся глазами между Чуей и Накото, на секунду, кажется, решив, что это не может быть реальностью, что это просто кошмар. Сжал пистолет сильнее, но по глазам было видно, что в нём не осталось ни капли отваги и дерзости. Он не мог решиться. — Я… — Слабо? — резко перебил его Чуя, выхватив пистолет и нанес удар по лицу журналиста тем же оружием. Человек зашатался, выронив кусок зуба, и сплёвывая кровь, схватился за разбитую губу. Чуя, не обращая внимания на его испуг и озадаченность, заглянул в пустую обойму и громко цокнул языком. — У тебя ж даже патронов нет, — произнёс он, с презрением глядя на оружие, которое даже окажись в руках этого жалкого журналюги вновь, стало лишь бесполезной игрушкой. Весь дом казался теперь ещё менее внушительным, и Чуя снова подумал о том, как легко может разрушить весь этот искусственно выстроенный фасад. Мафиози прокручивал пистолет на пальце, его взгляд был сосредоточен на пистолете, словно он проверял его на скрытые дефекты. Дешёвое, примитивное оружие — то, что обычно продают в Канагаве. Подобные пистолеты часто становились выбором для людей, которые не думали о последствиях, считая, что их хватит, чтобы отпугнуть пару идиотов или справиться с мелкими проблемами. Но в руках тех, кто работал в мафии, такие игрушки обычно не выдерживали испытания, когда на кону стояли настоящие жизни, а не простреленное колено мудака из подворотни. Чуя уже знал: этот журналист не осмелился бы так откровенно лезть в дела мафии. Значит, кто-то стоял за его действиями, может кто решил использовать его как пешку. Кому-то понадобился этот громкий материал, и, возможно, даже не осознавая, он оказался вовлечён в игру, из которой не было выхода. Информация, которую он раскопал, была не просто ценным эксклюзивом — она была опасной. Вирус? Об этом даже в полиции знали только избранные, несколько людей, и те молчали, потому что понимали: если информация выйдет наружу, всё будет разрушено. Обычные люди могли бы запустить статью о зверствах, об убийствах и пытках детей, как они это делают всегда, но именно точность данных в этой статье выдавала в нём не просто журналиста, а фигурку на доске, готовую стать частью чужой партии. Чуя фыркнул. — Кому ты собираешься пиздеть? — голос Чуи был с тенью язвительности. Кто бы стоял за журналистом, но уже ощущал, что ситуация зашла слишком далеко. — Ты даже не решился подписать статью своим именем, а говоришь о поддержке издательства? Кто навёл? Прошлому помог Коди, тебе тоже? Мужчина отшатнулся, попятился назад, прячась за дверным проёмом, стараясь удержать баланс в панике. Он не был готов к такой встрече, к такому давлению. Его лицо исказилось в маске страха, и это выглядело так, как будто он внезапно понял, что оказался в самом центре чего-то гораздо большего, чем он мог себе представить. Джуи стояла, наблюдая за происходящим, её мысли ещё не могли уложиться в голове. Она не понимала, что она здесь делает. Почему она не ушла? Почему она не могла просто бросить это всё и уйти? Этот человек перед ними был не просто испуганным, он, в какой-то степени, был жертвой, а, возможно, это всё было частью того, что Чуя знал, просто не посвящал её в подробности. Мужчина схватился за край стола, пытаясь найти в себе хоть каплю воли. Его дыхание было прерывистым, кровь стекала с его губ, и, несмотря на то что он ещё не мог понять всей полноты происходящего, он знал, что теперь для него не будет пути назад. Он сплёвывал, сжимая челюсть, будто пытаясь справиться с ощущением вероломства, которое расползалось по его телу. Вдруг его лицо поморщилось, он резко полез в задний карман брюк, его движения были нервными и быстрыми, как у человека, отчаянно ищущего выход из ситуации. — А ну, руки, сука, достал! — рявкнул Чуя, его голос был полон угрозы, когда пистолет снова поднялся в его руках. Но в этот момент он был уже готов к любому движению, к любому подвоху. — Может, пуль у меня нет, — произнёс журналист, — но у меня есть кое-что поинтересней. В его глазах мелькнуло осознание, и Чуя на мгновение почувствовал, как что-то в воздухе изменилось. Было слишком поздно. Журналист резко развернул свёрток, и, с усмешкой на лице, дунул содержимое прямо в лицо Чуе. Мгновение — и лёгкие Накахары сжались, как под огромной бетонной плитой. Он не ожидал этого, был готов к любому выбросу, но не к этому, и даже не подумал, что козырь журналиста может быть настолько смертоносным. Его дыхание сбилось, он ощутил, как невидимая сила сжала горло, лишая возможности сделать даже вдох. Силы начали покидать его. Взгляд потемнел. — Сука... — хрипло выдохнул Чуя, падая на одно колено, чувствуя, как пыль ещё глубже проникает в дыхательные пути. Тело начало паниковать, он инстинктивно схватился за воротник, пытаясь оттолкнуть невидимую хватку. Но это не помогало. Он был уязвим. Его грудь будто завязали узлом, будто её выдавливала невидимая рука. Он слышал голос Джуи. Далёкий, приглушённый, будто через воду. Но уже не мог разобрать слов.