Металлический привкус

День за днём. Ощущение клетки. Двери, которые запирались не только снаружи, но и внутри. С того самого дня, когда вернулись в башню, не было ни секунды передышки. Постоянные проверки, как удавка на шее: учёт всех использованных препаратов, контроль за каждым граммом расходников за последний квартал, дотошные медицинские осмотры членов мафии. Общий медосмотр — проверка физического состояния ключевого состава, включая выносливость, скорость реакции и возможные травмы. Если боец разваливается на части, его либо лечат, либо списывают. Токсикологический анализ — мафия не терпит наркоманов в своих рядах. Исключение — если вещества принимаются по приказу, вроде стимуляторов перед миссией. И то, под строгим контролем минимум одного из исполнителей. Психологическая оценка — не из-за заботы, а чтобы понять, не сдвинулся ли кто-то окончательно и не планирует ли предать организацию. Если психика нестабильна, могут либо устранить, либо использовать. Раны и увечья — если кого-то ранили, важно понять, вернётся ли он в строй, слишком много вылазок в последнее время, от того такой анализ зачастую перетекал сразу в оказание помощи. Тут же фиксируют, кто где получил травму, чтобы понимать, не скрывает ли кто-то стычки с врагами. Некоторые этим злоупотребляют, чтобы оставаться в строю и не показать слабости перед Накахарой и боссом. Отчёты об аномалиях тоже не исключение — если у бойца начались странные симптомы, его не просто списывают, а изучают. Особенно если есть риск распространения заразы или связанного с этим проклятья, не хватало вдобавок к вирусу подцепить ещё какую-нибудь дрянь. От секретных экспериментов и сбору генетической информации в этом году решили отказаться, собирать пока анализы ДНК только у недавно присоединившихся. Не искать подмен в старом составе. Хотя нет, Мори сказал что-то про отсрочку, просто приняли это все за отказ. Какая может быть отсрочка с такими насущными проблемами. По сравнению с тем, что происходит и разворачивается на улице — это сейчас совсем не к месту. И слежка, слежка, слежка. Даже к тёмным отчётам и старым медицинским сводкам Накото не подпустили. Всё это заняло столько дней, что оказавшись в этом водовороте, Джуи познакомилась со многими, включая тех, кого раньше знала только по слухам. Так она впервые лично встретилась с Гин. Полноценное знакомство, которое началось с холодного, оценивающего взгляда. Девушка задавала вопросы спокойно, но настороженно. Никто не доверял, оно и не мудрено. — Как ты обо мне узнала? — тихо, но требовательно. Джуи почти не задумывалась, ответила машинально, чересчур прямо: — Так Рюноске Акутагава же твой брат? Я услышала вскользь, когда приехала его лечить. И этого оказалось достаточно. Вопросы посыпались, как град во время шторма. Что значит «лечить»? Когда? От чего? Почему он не говорил? Почему медик говорила об этом так просто? Как часто происходит такое лечение? Гин смотрела в упор, такому яро враждебному взгляду нельзя было сопротивляться, нельзя было спрятаться. Оружие здесь доставали как свежую газету, без особой нужды и причины для применения. Даже если бы Джуи хотела отмолчаться — это было бесполезно. Да и хотела ли? Рюноске уже давно не появлялся в лазарете, хотя назначенные дни приёма стояли в его графике, ровно это хоть что-то значило. Принялся за старое. Работал на износ, игнорировал себя, сжигал, пока не оставалось ни сил, ни кожи. А Гин, осознав это, не стала дожидаться объяснений. Не слушая, не медля, развернулась и стремительно ушла. Нет, не ушла — полетела. Туда, где был её брат. Разбираться с тем, что скрывалось под этими простыми, но проржавевшими словами. Джуи на мгновение осталась стоять в одиночестве, чувствуя, как к горлу подступает неприятная смесь стыда и раскаяния. Но это чувство длилось недолго. Гораздо сильнее било другое — осознание того, что теперь, когда этот разговор состоялся, следующим, кто ей напомнит о границах дозволенного, станет Накахара Чуя. Чуя молчал. Не втягивал её в разговоры, не давал даже намёка на то, что происходит у него в голове. Лицо оставалось бесстрастным, жесты — отточенными и ограниченными, без лишней суеты, без привычного раздражения. Не оглашал приговоров, не создавал иллюзий. Единственное, что сделал после внепланового допроса — отдал Акутагаве короткий, сухой приказ: забрать Рико. Куда? Зачем? Это оставалось загадкой, но Джуи почти не сомневалась: домой её точно не отправят. Больше не отвечал на вопросы хотя бы отговорками. Не реагировал, даже когда пыталась заговорить первой. Скажет Мори или нет? Справится с этим сам? А может, уже принял решение? Может уже уведомил главу или это всё можно считать новым испытательным сроком? Эта неизвестность разъедала медленно, но неотвратимо. Раньше вёл хоть какой-то диалог, но его молчание отличалось от молчания Накото. Если девушка изначально не отличалась разговорчивостью, то Накахара, в свою очередь, за словом в карман не лез. Как и за действиями. Сейчас его отношение направилось на отрицание наличия Накото в помещении, отметание любых ситуаций с обязательным общением, даже на медосмотр он решил не являться, а на прямой вопрос об этом ответили лишь: «Ты достаточно хорошо знаешь моё тело, пиши что хочешь, нет на это времени». Тишину Джуи исполнитель настоятельно сменил заботами. Если Чуя и правда сомневался в чём-то раньше, то теперь выбрал единственную тактику — перегрузить медика настолько, чтобы не осталось ни сил, ни времени думать о последствиях и наступлении. Работа с документами, сводки, исследования. И каждый отчёт — лично. В одной только цифровой системе их больше не принимал, заставляя проговаривать всё вживую, глядя прямо в глаза. Не упускать деталей. Разговоры с ним стали отрывистыми, наполненными только сухими, приказными фразами. Скорее не только потому, что решил ужесточить контроль. Он ждал. Ждал поставку. Изначально видел в её идее лишь манёвр, попытку выкрутиться. Но если девчонка сама готова пойти на такую сделку... значит, стоит сыграть дальше. Если уж действительно намерен залезть в её голову — найдёт средство и получше. То, что сработает быстрее, глубже, эффективнее. Не дешёвую игрушку для богачей. Без последствий? Конечно, нет. Но если их можно свести к минимуму — почему бы не попробовать? Время у Накахары поджимало. Вирус снова пошёл в ход, накатывая на преступный мир новой волной. Пока он оставался товаром, его могли контролировать. Пока за него платили — он имел цену. Но Огай, с присущей ему холодной проницательностью, вынес куда более тревожное умозаключение: Продажа будет продолжаться, пока есть покупатели. А когда они исчезнут… вирус начнут раздавать. Ну, как «раздавать». Распылят. Воздух, вода — слишком много вариантов, слишком мало времени, чтобы их предотвратить. Единственное, что было очевидно: враг стремился набить карманы перед тем, как перевести свою игру в финальную стадию. Как босс к этому пришёл? Кто-то сказал? У кого-то купил информацию? Огай не раскрывал источники, но одно было точно: он знал куда больше и намного раньше других, говорил всё за круглым столом только тогда, когда это должны были узнать. И пока собирали данные, приходилось одновременно отбиваться от нежелательных гостей. Отдел по делам одарённых внезапно решил проявить инициативу, хоть все договорённости с ними уже были заключены. Официально они не могли вмешиваться, но слухи об аукционе заставили их сунуть нос туда, куда не следовало. И это бесило всех. Абсолютно всех. Но даже они знали, когда пора отступить. Стоило Огаю вновь грамотно осадить их интеллектуальный пыл, как «старый знакомый» из отдела сжал губы, скрывая раздражение. Разговор был коротким. — У вас и без того ситуация незавидная, — напомнил Огай, насмешливо опустив голову на переплетённые пальцы. — Может, сосредоточитесь на ней? Напоминание о нераскрытых делах, висящих мёртвым грузом у них на балансе, сработало моментально. Двадцать. Двадцать крупных, незакрытых кейсов. Двадцать поводов не соваться туда, где вас не ждут. И то, это лишь количество подтверждённых. А что стоило сказать о министерстве, перед которым им уже давно приходилось оправдываться на коленях. Всех поражало, как Сакагучи до сих пор ходит с таким объёмом критики, засунутой ему в задницу правительством. От подобных картин даже низы мафии заходились в смехе и выставляли расчёты по количеству полученных советником пощёчин. Вопросов больше не возникло. Чуя сидел, откинувшись на спинку кресла, скрестив руки на груди, но лицо — слишком многозначительное, слишком выразительное, чтобы казаться бесстрастным — выдавало всё. Каждый надменный жест, каждый выверенный, заносчивый взгляд, каждое поправление дурацких очков, сидящих на носу этого слизняка. Анго Сакагучи. Слишком гладкий, слишком точный, слишком самоуверенный даже после того, как в башню проник втихую — под покровом какой-то невыразительной легенды, без официального допуска, без оповещения, просто чтобы никто не разнёс слухов. Исполком ведь игнорировал его письма, верно. Значит, решил действовать иначе. Старая гниль, засевшая в его голосе, в его движениях. Чуе буквально приходилось сдерживать себя, чтобы не раскроить этот хрупкий фасад, чтобы не вдавить стекло очков в слишком заумные глазницы. Хотя… Возможно, дело было даже не в Анго. Возможно, его раздражала сама суть происходящего. Кто угодно, кто сейчас осмеливался врываться с пафосными заявлениями, кто ставил напоказ нелепые обвинения в каких-то «тайных химических разработках мафии», был бы им тут же поднят в воздух. Бросить. Заблокировать гравитацией любое неправильное движение. Дать секунду осознать, что земля уходит из-под ног. Разрушить. Но пока он лишь сидел, показывая комитету выструганное практически из ничего терпение и умение держать себя в руках. Так было нужно и верно. Отдутся можно на менее примечательных персонажах. Чуя не спал уже третьи сутки. Для него это было непривычно — всегда следил за своим состоянием, знал, что для нормальной работы нужна выносливость, а для выносливости — хоть какой-то чёртов отдых. Но сейчас было не до этого. Носился по грязным переулкам, как загнанная шавка, бесконечно вылавливая заражённых, пока они не успели проредить и без того уменьшившийся состав. Продажа вируса вспыхивала всё новыми очагами, а с ней росли и риски. Чем активнее шло распространение, тем меньше шансов было предотвратить катастрофу. Их ещё и поодиночке сбывали, ублюдки. Не оптом. Не толпами. По-умному. Каждого заражённого — отдельно. Мать бы их побрала, кто вообще придумал эту схему? Вероятно, мозг у их группировки всё же был не скудный. Тут не ворвёшься в логово, не снесёшь всех разом. Приходилось выслеживать. Вычислять. Успевать до того, как кто-то станет новой проблемой. Иногда им везло — перехватывали носителей прежде, чем те успевали заразить ещё кого-то. Иногда натыкались просто на обдолбанных идиотов, которые сожрали слишком много флакка или мета и начали буянить. Их тоже приходилось гасить. Никакой чёртовой разницы. Чуя был настолько холоден и беспощаден в своей работе, что его действия начали настораживать даже тех, кто находился рядом с ним каждый день. Расправлялся с каждым случаем с такой бескомпромиссной быстротой и расчётом, что даже Верлен не мог не заметить. Заметил сперва на одном из собраний, коих в последнее время становилось больше, с тех пор постоянно и находился рядом, снуя по зданию, не упускал ни одной мелочи. Поначалу просто наблюдал, подшучивал, пытаясь расшевелить коллегу, но уж зачастили догадки о том, что Чуя стал каким-то другим. Моментами не просто был человеком, который решал задачи — становился похож на нечто беспощадное. Как зверь, готовый наброситься на свою добычу в любой момент. Не было ни малейших следов сомнений в его действиях. Неясно было, что Поль от этого ощущал, хотя думал ранее, что подобное заставит его, в определённой мере, ликовать. Так подействовали на братца события или что-то другое? Кто его знает. Но Полю это нравилось всё меньше, особенно когда пытался добиться от брата бы какого-то отклика. Странные вопросы, казалось бы, ни к чему не приводившие, становились всё настойчивее. Из Накото ни единого слова о произошедшем на мероприятии вытащить не удалось, стоило припугнуть, но Верлен решился на более открытые действия. Не сработает? Раскрутит девчонку, делов то. Чуя пусть и включил молчуна, но если продолжить попытки — эмоции возьмут верх. А там уже и неважно, размажут его по асфальту или нет, для Верлена не существовало слова «стоп», если уж взялся. Пожалеет? Да и чёрт с ним. Не был уверен, что произошло что-то фантастически страшное, но отчёты о том аукционе всё равно не давали полной картины происходящего. Всегда было невыносимо оставаться в неведении, особенно когда речь шла о таких важных изменениях. Вот только Чуя не реагировал как раньше, а предпочитать агрессию и огрызательства — старший брат привык. Лучше так, чем никак вовсе. — Ты что, зачастил в пыточную? Или мне показалось? — А ты, может, шататься за мной перестанешь? — ядовито бросил Чуя, втягивая дым и бросая в миску Клыка ещё пару кубиков сухого корма. Верлен шагал из-за угла, нарушая хрупкое спокойствие, которое в последнее время было для Накахары сродни роскоши. Подошел с обыденной настойчивостью, знал, что его не остановить. Только тебя мне сейчас и не хватало, блядь. — Не хочу... — Лезть в чужие дела? — перебил его голос, полный сарказма. — Ты меня достал, Поль. В печени уже сидишь. Сколько можно? Сколько ещё ты будешь продолжать это, сука? Сколько ещё будешь продолжать пытаться разрывать то, что давно во мне сгнило? — Столько, сколько потребуется, Чуя. Я не ослеп, — Поль стоял, не двигаясь, взгляд устремлён вперёд, ровно оценивал не только бурную и мгновенную реакцию, но и то, в каком состоянии сейчас собеседник. Как осёл. С упрямством, которое не знало границ, Поль всегда пытался довести свою правду, но никогда не мог сделать по-человечески. Без ненависти. Без колючих слов. И ему крайне было по душе, что даже заводить и подначивать особо не пришлось. Чувствовал гордость за его силу. Чувствовал разочарование, от того, что Чуя мог бы быть свободен, мог бы выйти за пределы навязанных ролей, но выбрал оставаться в тени организации. Сам выбрал свою дорогу, и даже если Верлен считает её неправильной, он больше не станет мешать. Несмотря на всю свою жестокость искренне хотел дать брату расправить крылья, пусть и радикальными методами. Осознавал, что перед ним не ребёнок, которого нужно спасать, но не допускал, что тот окажется на грани. — Отстань. Просто отстань, — на мгновение Чуя потерял терпение. Глаза налились яростью, но он сдержал её, запирая в себе. — Я пытаюсь игнорировать тебя, пытаюсь всё забыть, пытаюсь это пережить. Но ты, Поль, каждый чертов раз ты пытаешься разжечь во мне ебучее кострище. Зачем? — Не злись. Я хочу тебе помочь, — признался Поль и протянул ладонь вперёд, но в следующий момент Чуя схватил блондина за воротник бордовой рубашки, гневно вдыхая и выпуская дым прямо в лицо брату. Был готов взорваться. Одно и тоже. Не доходит. — Мне не нужна твоя помощь! — Нужна, и это нормально, — блондин немного сморщился, когда горечь ударила в глаза, но не отступил. Выдержал паузу, сосредоточив взгляд. — Я тоже так думал. Думал стыдно, думал слабость. Я не принимал и не просил, но когда понял — было слишком поздно. — Не сравнивай меня с собой, Поль! Просто заткнись! — Чуя рвался, поддавшись накатившему возмущению. С радостью швырнул бы через всё здание вон с его нравоучениями. Внутренний мир Накахары давным-давно не был таким шатким и открытым, не был тем, что Поль мог бы понять. Не смел быть воспитателем, и точно не смел ставить себя в пример даже со стороны и лёгкими намёками. Чуя бы лучше взял пример с пса, что прыгал вокруг, требуя новую порцию лакомства, чем с брата, который каждую секунду влезал в его личное пространство и искал способ вытащить его на поверхность. Поверхность, на которой Полю места не нашлось бы. Верлен мог бы стать для Чуи тем, кого он искал, но сам оказался слишком сломанным, чтобы дать ему настоящую семью. Шершавый камень, который пытался раскопать истину, но только всё больше терял её, оставляя за собой пыль. — Я помогу. Со всем, чем попросишь, — слова вырвались из него как резкий глоток воздуха, когда парень вновь тряхнул его на месте. Рука Чуи дрогнула, но тут же сжалась на ткани ещё сильнее. — Молча, без вопросов, без осуждений, без платы. Просто скажи, что тебе это нужно. Признай это. — Какой ты благодетель, Поль, — рыжеволосый не знал, как реагировать, и чувство беспокойства почти сжигало изнутри. Чуя был огнём, а Верлен, бесспорно, ветром. И как бы первый не убеждал себя в том, что его хотят разнести по всему чёртовому пустырю, заставить испепелять и уничтожать — второй лишь хотел не дать погаснуть. Накахара не хотелось более продолжать эту «тёплую» братскую беседу. Не хотелось идти на провокацию. Не хотелось быть должным кому-то вроде Поля, но заставил себя говорить. — Дай мне сыворотку «Чернильного сна». Не одну ампулу, а минимум десять. И не ту, что уже разбавлена, а свежую. Из-под самого производителя. Без проклятых перекупов. Без отчёта перед боссом. Докажи делом. Поль вдруг осознал, что вопросов у него всё же стало гораздо больше. Итак, не отчитывался, но для кого эта сыворотка, зачем такие дозировки, и что стоит за этим мракобесием, о котором Чуя говорил вдруг так спокойно? Хватка его расслабилась, дым наполнил лёгкие. Ощущал невероятную тяжесть, давящую на грудь. Посвящать кого-либо в это дело не планировал, но ещё была целая гора дел, которые не могли подождать. Снова не закончил отчёт, не ответил на бесконечные сообщения Акутагавы, а юнец не переставал звонить и отправлять текстовые сообщения каждые двадцать минут. Странно, но Чуя даже не захотел взглянуть на ещё одно из них, хотя в голове уже сложился ответ. Тот разговор должен был ему хоть немного помочь, что-то даже на время сдвинулось. Проблема не в том, что Рюноске раскрыли — нет, давно мог бы поделиться этим сам, его же не просили выйти в холл и заорать во всю глотку: «Я смертельно болен и с каждым днём нарочно себя добиваю!» Проблема в том, что Аку не сказал об этом первым, не набрался мужества, не поделился болью с тем, кому доверял. Вывод был прост: Рюноске и не хотел меняться. Просто не мог собрать яйца в кулак и признаться, что несовершенный. И Накахара больше не собирался тратить силы на попытки переубедить. Сколько раз они уже обсуждали это? Всё без толку. Нянькой он сейчас точно не стал бы. Ему тяжело справляться с собой, и вот теперь лично стоял перед выбором: помочь Рюноске или пустить собственные проблемы на самотёк. Для Акутагавы оставалась одна единственная проблема: ему нужно было быстрее отбросить своё желание найти виновного и начать действовать, а не топтаться на месте. Накахара после таких грузных размышлений вспомнил, что давно не заглядывал в камеру. Может от того, что сбегал там от реальности или от того, что получал всё больше занимательных фактов о некомпетентности некоторых служб в мафии. Как оказалось, было слишком много моментов, которые организация упускала из виду, что и приводило к дезертирству и сливам информации. Но пленника уже несколько дней не проверял, и самые важные вопросы остались без ответов. Продолжали гложить. Знал, что не сможет избавиться от этого беспокойства, пока не разберется. И снова не сегодня. В конце концов, нужно было поговорить с Намурой, чтобы забрать обещанный инструмент. Закрыться в кабинете. Закончить с бумагами. Принять решение. Растолковать самому себе, как лучше преподнести всё боссу.

***

Взгляд Накото блуждал по комнате, останавливаясь на полке с принадлежностями. В руках оказалось лезвие, скользнувшее по коже и моментально выброшенное в урну, как если бы само её тело не хотело нести эту тяжесть. Перепила, как часто после работы в осточертевшую прошедшую неделю. Это было её единственным способом не сойти с ума. Уснуть с головой, жужащей как пчелиный улей? Нет, невозможно. Могла себе помочь хоть немного, пусть это лишь временно и иллюзорно. Выпить, протрезветь, измотать физически и лечь, разве что так сон накроет. Глаза снова встретились с урной и руками, уже мокрыми, почти беспомощно висящими у тела. Если бы ты была обычным человеком, — могла бы хоть уйти, когда захочешь. Множество попыток, каждую из которых она считала очень давно каким-то новым шансом. Лезвие, яд, утопление, даже нечто более изощрённое — всё напрасно. «Необъятное пламя» всегда вырывалось изнутри, восстанавливая её даже тогда, когда сознание потеряно. Чувствовала, как тело и разум сопротивляются, как эта безжалостная сила не позволяет освободиться от боли. В первый раз, когда решила покончить с собой, смотрела так же, чётко на своё отражение в маленьком зеркале и думала, что вот теперь она действительно сильна. Сильна, что наконец-то нашла способ закончить всё. Решилась. Но позже, почувствовала, как попытка разбилась о реальность, оставив живой, потеряла надежду. Что за сила такая, что не позволяет носителю управлять ею, как вздумается, — скорее ахиллесова пята. Что вообще она творила? Путалась. Не от того, что собиралась убежать от жизни, а от того, что не смогла. Даже этого сделать судьба не позволила. Сердилась. На саму себя, на способность. Со временем отказалась от этих попыток, закрылась, коря себя за каждую мысль о смерти, за каждое желание вырваться из этой ловушки. И вот сейчас, в ожидании ответа от Чуи, начала думать о сдаче. Сдаться Мори. Винила себя за то, что тонет не одна, а тянет за собой друзей и некогда... врагов. Это казалось хуже, чем самоубийство. Это было как признание своей неполноценности. Рико исчезла. Каэда вслед за ней, даже не оставив следов. Просто растворились в воздухе, как если бы их никогда и не было. Как-то, стоя в кабинете Накахары, в полумраке, не выдержала с этим вопросом: — Что с ними сделали? Но Накахара даже не поднял глаз от бумаг. Голос безразличным, как теперь повелось: «свободна». И тут же, не обращая внимания, развернулся в кресле, принимая очередной звонок от подчинённого. Всё, что она когда-то хотела знать, исчезло, как и всё остальное, что касалось её судьбы. Шорох за дверью. Накахара вошёл, не потрудившись постучать. Тихо пошуршал пальцами, провернул щеколду, и через несколько мгновений окно захлопнуло с грохотом, сквозняк пронизывал комнату. Скидывая пиджак на вешалку, он лениво стянул ботинки, помогая себе второй ногой. Шляпа осталась на туалетном столике. Перед зеркалом, в котором отразился уставший, но всё ещё непреклонный взгляд. Снял портупею, глубоко вдыхая, словно пытаясь освободить себя хотя бы на мгновение от всей тяжести, что носил весь день. Не сказал ни слова, не произнёс приветствия, но Накото сразу немного склонила голову, понимая, что лучше не рисковать. Уже пару раз испытала на себе последствия немой строгости. Стал слишком жёстким, ещё непривычно. Раньше был более снисходителен, более терпим, хоть и не обязан. Исполнитель был таким с каждым. Сдержанным, бескомпромиссным, не дающим ни малейшей поблажки. Может, раньше не так акцентировал внимание на её положении, на том, что она не является частью боевого состава, что живёт в своём исследовательском мире, где порядок и субординация не играли такой важной роли. Но это больше не имело значения. Всё равно требовалось соблюдать дисциплину, и он, видимо, понял, что не может позволить себе больше закрывать глаза на её ошибки. Не мог продолжать смотреть сквозь невидимость в плане подчинения. Уроки, которые медик должна была усвоить, приходили слишком поздно. Всё, что она знала о должностных отношениях, это молчать вовремя, поклоняться, и говорить на «Вы». Но не так, как этого требовалось. Чуя же привык, что на всё есть ответ, что можно объяснять и проговаривать, но с ней было по-другому. Накото, похоже, не воспринимала его слова всерьёз, и это начало раздражать, пусть и с опозданием. Странно, но понимал, что виноват. Сам попросил избавиться от надоедливого «сэр», сам попросил вести себя менее принужденно — а стоило быть жёстче, поставить её на место. Тогда бы, возможно, не пыталась вырваться из-под контроля, не задумывалась бы о своих планах за спиной. Может быть поняла бы тогда, что здесь ловить нечего. Или, возможно, испугалась достаточно, чтобы убежать. Шагнул вглубь комнаты. Накото не сразу заметила небольшие кейсы в его руках. Ни в одном из них явно не было ничего, что могло утешить. Мысли метались, пытаясь найти способ заговорить. Сказать всё без химии, без препаратов — выпить, да что там, напиться до беспамятства, чтобы слова лились, а правда вырвалась сама. И забыть, как страшный сон. И чтобы он этого ей не припоминал. Но Чуя бы не дал этого. Не поверил бы, и не стал бы слушать. Всё это уже порядком ему наскучило. Все попытки. Все люди, которые заставляли чувствовать, что он в этой грязной игре был абсолютно один. Осточертело. Один из кейсов отложил, но второй, поменьше, бросил на кровать, и жестом подал ей сигнал сесть. Не мог бы принять такое решение, если бы не её глупая выходка на прошлой неделе. Думала ушёл, решила, что раз нет хозяина на месте, а папка сама себя не поставит на место, можно немного осмотреться в том, что хранится на рабочем месте Накахары. И не ошиблась — мафиози ведь действительно нашёл информацию, нужную для её запроса. Но когда рука потянулась к мышке, не заметила, как дверь ванной, о существовании которой девчонка, возможно, и не знала, открылась. Мафиози вытирал мокрые волосы бархатным полотенцем, и уставился так, будто её присутствие выглядело для чем-то шутейным, неуместный розыгрыш. Подло? Возможно. Дура? Абсолютно. Но не стал кричать. Зачем? Всё было предельно ясно. Только коротко донёс, что такая своевольность с рук ей не сойдёт. И если у Накото оставались пустые ячейки в графике на такие глупые идеи, то времени на них у неё станет ещё меньше. После всего, что произошло, не стоит рассчитывать на какую-либо информацию от него. Конечно, она и не рассчитывала. И именно поэтому снова и снова лезла в пасть крокодилу, думая, что может выйти из этого без потерь. Чуя же понял, принял, но больше не допустит подобного. Готов закрыть глаза на многое, но не на это. Я заставлю тебя выбросить это из головы. Девушка замерла, не сразу понимая, что от неё требуется. Ногу? Чуя не торопился, действия были медленными, взвешенными. Уселся рядом, не переставая следить за её реакцией и перебрасывая прибор в ладонях. Паяльник? Ты серьёзно? В этом ли всё дело? Будет пытать? Мысли взрывались в голове, внутри всё гудело, как перед бурей, но внешне оставалась спокойной. Через несколько секунд парень снова действовал. Поднял ногу сам, при этом крепко держась за щиколотку, и неспешно откинул штанину пижамных брюк. Из заднего кармана извлёк маленькую чёрную коробочку. Небольшое металлическое кольцо, смесь красного и белого золота. Украшение? Нет, не просто. Устройство — датчик слежения. Не объяснял, а медик объяснений и не требовала, лишь закусила щеку изнутри, сдерживая недовольство. Ещё на цепь меня посади, чтобы наверняка. Датчики такого спектра не следили за перемещениями в широком радиусе, а за каждым шагом, каждым движением носителя, буквально прослеживал его путь по сантиметрам. Мгновенно пришло осознание — действительно решила поставить под сомнение всё, что казалось незыблемым — значит и мафиози обрежет все нити. Накахара не испытывал эмоций по поводу её глупости. Знал, что достаточно умна и хитра, чтобы пройти мимо охраны, да и сам он порой недооценивал её изворотливость. Уверенность в том, что Джуи может взять на себя роль малость опасной фигуры в этой игре, когда его не было на месте — глупая, но правдоподобная. Девушка в настоящем частый гость в кабинете исполнителя, и не потому может сработать достойно, что работники стали ей доверять. А потому что присутствие подчинённой здесь обосновано не только отчетами или выдуманными историями о посланиях от Накахары, но и спасением команды на аукционе. Тонкий браслет на ноге — скрытый, незаметный. Все, кто на неё смотрит, скорее обратят внимание на миловидное лицо, а не на ноги. Никто даже не заметил бы этот небольшой, но смертельно опасный след. Старик Намура не подкачал с выбором инструмента, — тонкий, почти ювелирный, способный соединить концы браслета так аккуратно, что шов станет едва различимым. Ни замка, ни застёжки — значит, снять его без посторонней помощи будет невозможно. А если она вдруг решится попробовать… Что ж, без опыта в пайке либо не справится вовсе, либо оставит слишком явные следы, которые выдадут с потрохами. Парень осторожно подставил серый платок между кожей и металлом, поглощённо продолжая свою работу. Здесь не было сложных соединений, но и ранить её не. Всё только начиналось, а то, что ждало их впереди, обещало быть куда более интересным и опасным. Решение было принято, и теперь оставалось только действовать. Девушка сидела неподвижно, взгляд был прикован к его рукам, которые, словно в танце, двигались по металлу. Тонкие пальцы бережно держали «украшение», не спеша, почти с нежностью, поднимали стопу, то чуть ближе к себе, то снова отдаляя, прокручивая кольцо и внимательно оценивая каждую деталь. Искал малейшие изъяны, внимательно изучая каждую линию, каждую незначительную царапину. Пол дела сделано. Отставил инструмент, меняя кейсы, выпрямляя спину. Верлен действительно постарался. Практически за сутки перерыл половину Йокогамы, в выполнении запроса от брата. Вспоминая те времена, когда ещё был агентом, вытряс душу из опытного исследователя, чтобы добыть самую свежую информацию, которая была доступна не только в городе, а в целом на рынке Японии. Это было не просто, но обещание сдержал и теперь заветный набор умелого химика покоился на колене у исполнителя. Накото заняла султанскую позу, упираясь ладонями в постель и склонившись поближе, чтобы рассмотреть содержимое. Пальцы нервно сжимались, а взгляд, казалось, не мог оторваться от того, что было перед ней. В груди что-то заскребло, ощущение неприятного беспокойства не отпускало. Другого выбора не было и не было надежды на его появление. Завтра, через неделю, через месяц — ей нечего предложить. Сидела, стараясь скрыть дрожь в руках, необдуманно хрустела костяшками. Желудок сжимался от предчувствия чего-то очень нехорошего. Эта тревога была не из-за разоблачения — ей было нечего скрывать, нечего стыдиться. Но мысль о том, что кто-то, пусть даже тот, кто ей в недалёком прошлом частично доверял, может заглянуть в память — перелистать страницы сознания, увидеть все страхи, боль, слабости… Это было невыносимо. Мгновение этой мысли — как застывшее в воздухе лезвие гильотины. Отступать не собиралась, только вот собственное тело вероломно отказывалось выполнять тот единственный шаг. Всего через несколько мгновений предстоит открыть то, что так долго держала под замком в глубинах всего своего естества. Это же было её частью, но отчего-то прямо сейчас, когда стрелки часов бьют 1:20 — хотелось исчезнуть. Слиться с воздухом, стать тенью, раствориться в темноте, лишь бы не ощущать этот липкий холод, сковывающий грудь, и не чувствовать, как тяжело давит комок из паники и внутренней истерики, застрявший в горле. — Попробуем сначала немного? — голос девушки дрогнул, едва уловимо, пока смотрела на то, как пальцы Чуи распечатывают шприц. Молча протянул ампулу и расходные материалы. Несколько секунд колебаний, и Джуи таки взяла их в руки, не отрывая взгляда от перетекающих, как жидкая ночь, чёрных разводов в прозрачной жидкости. Внутри пробирки расплывающаяся, как медуза, капля. — Трусишь? — его вопрос не был жестким, но что-то в таком тоне заставило сердце забиться быстрее. Да, Чуя. — Нет, просто это правда не безопасно. Мозг может не выдержать нагрузки. Не поднимала на него взгляда, словно боялась увидеть в голубых глазах осуждение. Чуя не был склонен к мягкости и в этот раз тоже не склонится. — Думаешь, я слаб? — фыркнул он, уже закатывая рукав. — Думаю, что это не игрушка, Чуя, — не пыталась скрыть своего беспокойства брюнетка, в голосе не было и намёка на нежность. Холодный, отстранённый медицинский диагноз. Опять проигнорировал, сейчас он не потерпел задержки. Подталкивал к действию, не давая времени на раздумья. Девушка, едва взглянув в голубые глаза, поёжилась, но хватило этого мгновения, чтобы понять, что ему не важна её нерешительность и настроение. Медик медленно обвила мужское плечо жгутом, похлопав по нему пару раз, стараясь повлиять на руки, тоже сжимающуюся от напряжения. Поднесла иглу к коже. Всё-таки сделала то, что должна. Половина была введена, но как только заметила недовольный взгляд мафиози, почувствовала, как нервы начинают сдаваться. Взгляд был слишком знаком — такой, ровно отбивался в ушах невысказанным: «Я не ясно выразился?» Будь по-твоему. Чуя стиснул зубы. Сначала сыворотка была холодной, но через мгновение, ощущение изменилось: тёплый поток странно гиперболизировался, казался куда более интенсивным, чем должен был быть. Почувствовал, как кровь начинает бурлить, как каждый удар сердца передаёт волну жара, пронизывающую от кончиков пальцев. Инструкция была понятна. Изучил её до мелочей, прежде чем явиться. Отбросил перчатки на тумбу, делая это неспешно, почти с каким-то внутренним намерением продлить момент. Ладони Накахары, твёрдые и решительные, опустились на предплечья девушки. Пальцы осторожные, но уверенные обвили её тонкие, синеватые вены, будто запечатывая их в кольце. Этот жест — почти ритуальный — был неотъемлемой частью их обмена, их молчаливого соглашения. Кожа к коже, прямой контакт. Ничего лишнего. Не спешил, и, как бы странно это ни звучало, в этом акте проявлялось что-то успокаивающее. Мир будто перестал существовать. Веки опустились, окружение стало слишком слышимым, и дыхание тяжёлым, насыщенным. Но тогда, внезапно, волна накрыла разум. И волна та не могла сравниться ни с чем, что когда-либо ощущал. Могущественная, дикарская и неумолимая, как шторм в узких заливах Аляски. В следующие мгновения Чуя стал наблюдателем, стоящим за стеклом, но не имеющим силы вмешаться, как бы того не возжелал. Безтелый зритель, смотрящий на то, что происходит, не в силах ничего изменить. В голове звучало всё громко и искажённо, перед глазами проплывали кадры, сливаясь в одно ужасающее полотно. Её лицо, её боль, её страдания. Чужие руки, чужие удары. Разрывы. Круговорот смертей, тех, кто попадал под руку чудовища. Те, кто не выдерживал его экспериментов, его жестокости. Это врезалось в его сознание с невыносимой силой. Десятки, сотни препаратов испытывали на ней без колебаний. Какой смысл жалеть? Всё равно восстановится. Её организм был в тех стенах не более чем живым инструментом — подопытной, на которой отрабатывали сыворотки, прежде чем пустить их в ход на других. Если эффект был удовлетворительным — методику внедряли. Если что-то шло не так — исправляли, снова тестировали, снова загоняли в лихорадочные судороги, в изнеможение, в кошмар бесконечных мутаций. Но мало просто экспериментов. Безликий ассистент доктора Микото, с болезненной одержимостью к процессу, нередко превышал допустимые дозировки. Ради чего? Удовольствия ради? Какая цель оправдывала этот беспредел? Какой прок от этих исследований, если они оставляли после себя не открытия, а исковерканные судьбы? Судьбы, которые Накото была вынуждена склеивать по осколкам. Лечить, если их живые игрушки приходили в негодность. Если очередное тело, измученное передозировками и экспериментами, больше не могло двигаться, если лёгкие заливало кровью, если кожа покрывалась ожогами от агрессивных реактивов — её руки должны были приводить их в порядок. Чтобы завтра всё началось заново. Чтобы мучители могли продолжить свои эксперименты. Восстанавливать не ради спасения, а ради новых пыток. И от этого тошнило сильнее всего. В один момент, когда тело девочки потрясённое током, волнами электричества, согнулось — Накахара будто перенял часть на себя. Разряды, как невидимая сеть, пробежали по венам. Внезапно его грудь, живот и плечи пронзают несколько кольев. Чувствует, как гул в ушах становится громче, и уже не может различить, где реальность, а где боль, которая так плотно оплела тело. Собственный крик, стоны боли сливались с эхом, и он не мог ничего с этим сделать.

«Увеличить напряжение!»

Сознание затуманено химией. Его тело не подчиняется. Конечности немеют, чувствует, как всё внутри теряет управление.

«Чуя-кун, это больно?»

Его личная тюрьма. Его собственный кошмар. Следующий разряд снова проникает в тело, электрические цепи, соединяющие его с чужим миром боли. Кровь движется сквозь разорванные сосуды, каждый мускул сжимается от страха. Ощущение не уходит. Прожигает насквозь.

«Твоё рождение само по себе было ошибкой, понимаешь?»

«Видишь, Джуи, что происходит, если ты не слушаешься папу?» — смех, холодный, безжалостный, раздается в его голове. Бессилие. Страх. Злость и ненависть. История насилия, утраты себя и борьбы за остатки свободы. Тень Накахары становится ещё более отчуждённой, когда образы сливаются. Эти слова, они давно стали частью его кошмара. Начинают материализовываться призраки, давно забытые, давно отброшенные на второй план. Все эти лица, эти моменты, полные боли и унижения, снова входят в сознание, как тёмные силуэты, преследующие по пятам. Новая вспышка. Смена обстановки. Коди. Или, как было написано на бейдже его халата, ассистент Кохэку Дитояма. Мужчина, чьи губы были искажены шрамами, кто всегда носил взгляд, полный ненависти. Его присутствие оставляло след на всех. Он был тем, кто провоцировал, запугивал, и заставлял их, этих детей, принимать участие в грязных играх. Словесные нападки. Угрожающие вопросы, неприкрытые намёки. Предлагал «помощь» в обмен на молчание, заставляя их чувствовать, что они ничто, не имеющие значения, и что только он, тот, кто был чуть ближе к власти, мог им помочь. Дети даже вряд ли могли понять, к чему клонит этот паршивый рот. Обещал, что отец исчезнет на несколько дней, и всё это станет возможным. Хотелось сорваться с места. Размазать чёртов череп по белым-белым стенам, но только делал пару шагов, как тот мужчина снова появляется пред взором. Тот, кто заставлял Чую чувствовать, как мир рушится, как все надежды, вся его борьба за свободу и независимость превращаются в прах. Это было тем, что он сам хотел забыть, что стирал из памяти. Шаг назад. Её лицо. Его слова. Параллели с персональным фильмом ужасов. Теперь он понимает, почему Джуи не помнила. Огай объяснял ему, что мозг способен вытеснять такие воспоминания, как механизмы самозащиты, чтобы не сломаться. Это не было просто забвением. Это был защитный блок. Когда травматические события становятся слишком сильными, — превращаются в недоступные для сознания. А теперь всё это возвращается, обрушивается градом. Не убежать. Не скрыться. Огонь. Пламя, что разгоралось с яростью в печи, казалось, поглощало не только воздух, но и саму душу. Мужчина в ярости, с бешеным взглядом, схватил девочку и бросил в вагранку — адскую литейную печь, где железо плавилось, а всё живое превращалось в пепел. Закрыл решётку с таким звуком, будто затворял дверь в могилу. Зачем ему было это жуткое приспособление? Почему оно стало необходимым элементом её воспитания? Неясно. Но, очевидно, он сам придумал это, потому что очередной отказ, очередная непокорность, вырвавшаяся из её уст, накаляла его изнутри. И снова отказалась. Снова не подчинилась. И вот, его рассудок замкнуло, а безумие взяло верх. Крик Джуи резал воздух, разрывал тишину. Цеплялась пальцами за металлические прутья, кожей, что уже начинала облезать от ожогов, но всё тщетно. Мольбы о помощи не доходили до его ушей и ушей персонала. Отец просто стоял, наблюдая, как огонь танцует вокруг ребёнка, как языки пламени поглощают её — собственное дитя, и не шелохнулся. В его руках был только сигаретный дым и взгляд, холодный и безжалостный, уставший от всего. Наконец, когда крик стих, когда в теле что-то сломалось, когда она вырвала из себя последний, отчаянный вопль, подался свет — яркий, жёлто-белый, ослепляющий. Окутанная этим светом, упала, потеряв сознание. Всё прекратилось. Подача огня была прекращена, и мир, кажется, замер, оставив Сэдэо удовлетворённым. Это был результат. Результат, которого он добивался. Сломлена, обессилена, пуста. Довольно. Плотно сжатые веки, под которыми глазницы бегали бешено, распахнулись. Кровь на лице — большая капля соскользнула с носа Накахары. Сорвалась и устремилась вниз, а Джуи, неведомым инстинктом, потянулась стереть её, едва касаясь пальцами окаменевшего, бледно-мёртвого лица. Лицо Накото было иссушено слезами, но даже не шмыгала носом, пытаясь не вмешиваться в процесс. Не скрывала свою боль. Ресницы, затрясшиеся от невидимой борьбы, отпускали слёзы одну за другой. Не от того, что осознавала что Чуя мог там видеть, а потому, что переживала это с ним. И понял он это слишком поздно. Наблюдателей в этих стенах из отчаянья было двое. Разрывающее душу, разрывающее сознание. Слишком многое, слишком болезненно, слишком не вовремя. Вспышки воспоминаний, картины из прошлого, как молнии, били по нервам, оставляя после себя жгучий, ноющий след, словно рана, которую невозможно залечить. Всё это было слишком тяжело, слишком невозможно вынести. Не уходило. Не отпускало. Джуи не могла сдержать внезапно накатившую горечь. Карие глаза, словно затянутые прозрачной пеленой, беспокойно метались, пытаясь найти опору в реальности, но снова и снова погружались в бурю воспоминаний. И перед ней — такие же глаза, такие же беспомощные, голубые, расширенные от страдания и шока, потерянные и наполненные тем же ощущением безысходности. В этот момент, несмотря на близость, было настолько трудно… настолько больно, что их дыхания смешивались с тягучей тяжестью молчания. Оба не могли говорить. Это было слишком сильно, слишком разрушительно, чтобы искать слова. Теперь, когда Накото сама начала вспоминать, кто тот человек на самом деле, ситуация становилась только сложнее. Проблема с вирусом перестала быть просто медицинской, терзала на более глубоком уровне. Его влияние не ограничивалось лишь угрозой для Йокогамы — оно всё сильнее тянуло её к самой сути того, что она не могла и не хотела осознавать. Если эта тварь, Коди, действительно до сих пор связан с её отцом… Это означало, что борьба с веществом приобретала новый, гораздо более личный оттенок. И теперь не только желание остановить распространение стало её приоритетом, но и желание добраться до того, кто был за всем этим. Связь между вирусом и отцом теперь выглядела не просто подозрительной — она словно вырисовывалась из тумана, создавая картину, которую было невозможно игнорировать. Её догадки начали склеиваться в цепочку событий, обретали всё больше логики. Отец мог создать мутанта с такими способностями, экспериментируя с детьми лаборатории по сей день. Создал сосуд. Создал одарённого. У него получилось то, чем он грезил? Но почему именно Йокогама? Почему этот город стал его целью? Почему именно здесь началась эта игра? А что, если он всё-таки знал, где она? Как? Накото работает под прикрытием мафии, её настоящее имя до сих пор скрыто от всех возможных городских инспекций. От глаз самой страны. Если бы он действительно знал, где она, разве не выкрал ли бы её? Не использовал бы? Вопросов стало слишком много, а ответов не было. Голова начала кружиться. Все мысли сводились к чёрным пятнам перед глазами, и каждое из этих пятен, казалось, было частичкой правды, которую так боялась теперь раскрыть. А ты, Накахара? Что ты теперь обо мне думаешь? Это заставит тебя поверить или ещё туже связать меня со всем этим мраком? Плечи девушки низко опустились, пальцы от безысходности до сих пор покоились на щеке рыжеволосого, застыв в одном положении и мелко подрагивая, и его это ничуть не смутило. Ни один из них не думал о том, что происходит. Всё, что ощущалось — пульсирующая боль, такая сильная, что грудь, казалось, готова была разорваться на тысячи осколков. Накахара не ожидал, что слова Накото на пирсе окажутся такими жёсткими, такими ужасающими в своей буквальности. Не думал, что существует нечто более мучительное, чем заточение в четырёх стенах, на привязи, что он однажды пережил сам. Годы, Накото, годы… Как она смогла всё это вынести? Как можно быть настолько сильным, чтобы не утонуть в этих демонах и продолжать каждый день стоически носить свою профессию? Он ненавидел лазарет. Этот проклятый медицинский кабинет, полотно боли и бессилия, где каждый запах и звук вызывали лишь отвращение. Ненавидел стерильные белые стены, всё это место, наполненное грязными воспоминаниями, и не хотел оказаться там ни за что на свете. До того как Накото стала заведующей этим отделом, он бы предпочёл быть раненным и мучатся от долгого самостоятельного заживления. Вынужденный поход в её крыло, чтобы оставить пленника. И понять не успел, как тонкие девичьи пальцы стягивали перчатки и обволакивали несчастные царапины в тот день. Борьба с её стойким характером, с её странной, но успокаивающей тишиной. Лечила даже его банальные порезы или осколочное, с этими беспокойными, но не требующими ничего жестами. Без этой помощи можно было обойтись… Но у меня ни единого нового шрама, Джуи. Он ненавидел каждого, кто был хоть как-то причастен к этим извращённым экспериментам — Сэдэо Микото, профессора Н. И хотя последний был давно мёртв, первый, как показывали сводки, — живее всех живых. Таких животных хочется убить дважды. Ненавидел их всем своим существом, за то, что ради своих амбиций были готовы ломать, уничтожать человеческие судьбы, разрушать тех, кто был ещё в самом начале своей жизни. Первым разорвал цепочку из рук Накахара. Пусть сказать было нечего или наоборот речи были слишком длинными, больше не мог находиться в этом куполе из терзаний. Знал, что Накото не оттолкнёт, знал, что сопротивления не будет. Рука, твердая, как сталь, легла на девичий затылок, притягивая ближе. Губы Чуи нашли её губы. Напористо надавил пальцем на челюсть и Джуи поддалась. Был прав. Не станет противостоять ни секунды. Тепло. Отвлекающе. Крепко и беспокойно одновременно. По сравнению с тем, что он погрузился ей в голову, поцелуй ни в какие сравнения не шёл с уровнем той интимности и близости, которую Накото допустила в эту ночь. Влажно — от слюны, от слёз, от крови, которая потекла новой каплей, скользнув по устам парня, прямо к зубам. Каждый прикосновение ровно снимало спазм в груди. Это столкновение растерянным, прерывистым, как спасение друг в друге, как последний островок в бурном море, где они могли хотя бы на мгновение забыть, что сознание их рушилось от душевной агонии. Мужская ладонь потянулась к спине брюнетки, сильно, почти жёстко, будто пытаясь втиснуть в грудную клетку. Так плотно, что медик едва могла освободить руку из оков, пытаясь хоть как-то ответить на это объятие. Не могла отстраниться и не хотела. Даже в этом моменте, полном боли и пустоты, была готова стать частью, раствориться в этом прижиме, лишь бы хоть как-то притупить разум. Вся та боль, тревога и хаос… Не была напугана этим порывом, Наоборот, была готова даже к тому, что руки Накахары сожмут до хруста, если это единственный способ услышать заветный белый шум. Парень, с тихим, почти утробным рычанием, повалил её на мягкие подушки. Ладони, словно подчинённые инстинкту, вплелись в мягкие волосы, цепко и уверенно захватывая каждый локон. Проводил пальцами по голове, ощущал тепло кожи. Кусал губы, медленно скользил по линии подбородка, щеке, пока снова не вернулся к губам, оставляя на них следы дыхания и нетерпения. Впитывал каждое бережное прикосновение к собственной шее и спине. Так мягко и бдительно. Огненно-рыжие волосы спутались с его почти чёрными, дыхание стало тяжелым, горячим, смешиваясь с едва заметными, но чувственными вздохами Джуи. Тонкая влага проступала на лбу, под рубашкой, невыносимая жара заставляла ткани одежды прилипать к коже, а пряди — цепляться друг за друга. Легкое, но обвораживающее чувство тяжести, словно не было пространства для воздуха. Прижимал её плотно к матрацу жилистым телом, чтобы медик чувствовала, что его присутствие покрывало всё полностью, не оставляя места ничему иному. Сердце колотилось в груди. Отстранились всего на мгновение, и только Джуи собиралась что-то сказать, прорываясь через густой лес эмоций, но любые слова затмило одно тихое, почти нечеловечески спокойное, произнесённое на выдохе: — Молчи. Накахара был здесь, чтобы сделать что-то невообразимое, чтобы нарушить предел. Не собирался идти дальше — только быть здесь. Быть так близко, как никогда раньше. Хотел остаться, замереть в этом промежутке времени, где все звуки, все голоса исчезали. Где не было слышно ни его старого мучителя — «отца», ни тех, кто терзал Накото. Где не было печали и никаких сожалений о прошлом. Внимать лишь их дыхания, их тела, как одно, тесно переплетённые. Голоса людей, которые однажды разорвали его сердце, ушли в тень. Всё исчезло. Вдруг понял — и это было тяжело осознать — что её память могла бы быть намного легче, если бы и Накото, как Чуя, была способна забыть. Как бы сурово он не проклинал своё неизведанное прошлое, порой лучше не помнить. Эгоистично, но девушке лучше было бы без этого груза. Да, несмотря на всё, именно те воспоминания сейчас держали Джут той, кем она являлась. Страшная, непостижимая сила. Но лучше бы у неё тоже с корнем было вырвано такое детство. Челюсти Чуи начали ныть от напряжения, но боль не могла затмить мыслей. Слёзы у медика давно кончились, и руки стали спокойными, больше не дергались, не дрожали, а просто легли на его тело. Мафиози сжал её затылок, вторая ладонь удерживала тонкую талию, приковывая к себе, но без прежней жестокости. Не отстранялись полностью до сих пор, даже когда губы устали. Лишь лежали рядом, не говоря ни слова, но уткнувшись каждый в одну точку. Джуи слышала его сердце, бешеное, нервное, тяжёлое, контрастирующее с тихим, уравновешенным ритмом дыхания Накахары. Звуки переплетались где-то в безмолвном пространстве между ними. Всё стало таким настоящим, таким острым, как никогда раньше. Знал, что для неё, как и для него, были моменты, который старались держать лишь в своей голове, несмотря на всё увиденное. Но в этой битве Накото уже проиграла. Ключевые события. Чёрт возьми. Это были лишь ключевые события. — Чуя… — Давай просто помолчим, — прошептал он, низко и тихо, с нотками усталости, скользнув вниз, и зарылся носом в тёплое плечо, вдыхая аромат — сладковатый, шоколадный.