Металлический привкус

Лежали так ещё долго, спаянные молчанием и усталостью, будто кто-то сшил их во сне одной нитью, не давая отдалиться даже на сантиметр. Сон подкрался тихо, как преступник, затаившийся в тени, — опустил тяжёлые веки, размыл границы боли и мыслей, позволив телам слиться в неподвижности. Ни один не пошевелился в попытках это рушить. В течение ночи Чуя не раз приходил в себя — не полностью, не осознанно, — ощущая, как тонкая нога Накото судорожно дёргается, будто пытаясь сбросить кольцо с лодыжки. Она явно не привыкла. Новая тяжесть на теле будоражила видения, вызывала рваное дыхание и едва уловимое смыкание пальцев на накахаровской рубашке. Но стоило его ладони лечь на макушку — всё затихало. К тому моменту, как солнце окончательно взобралось на горизонт, Накахара аккуратно — насколько это было возможно — попробовал освободить руку, зажатую между телами. Сделать это бесследно не получилось: медик задвигалась, веки дрогнули, опухшие от слёз глаза медленно распахнулись, затуманенные и красные. Но не испугались. Не вспыхнули страхом. Увидев причину нарушения своего сна, девушка лишь на секунду прикрыла их снова, а потом лениво перевернулась на бок, оставляя исполнителю пространство. Следила молча, сонно, как он встаёт, как собирается. А внутри, глубоко в груди, где-то под остатками тревог и незаконченных мыслей, задержалось странное, почти чужое чувство — спокойствие. Непрошенное. Недоверчивое. Но пугающе настоящее. Чуя устало провёл рукой по лицу, будто надеясь стереть с кожи не только следы пережитого, но и саму усталость, въевшуюся в кости. Тело как налилось свинцом, но он всё же поплёлся к зеркалу, не желая, но вынужденный взглянуть себе в глаза. Отражение встретило мрачным, потрёпанным — слипшиеся пряди, тусклый взгляд, и воротник рубашки, безнадёжно испачканный кровью. Своей. Вытирал лицо, не думая, на автомате, тогда, когда напряжение рвало изнутри, а тьма за окнами казалась милосерднее реальности. Свет же сейчас казался слишком ярким, слишком настоящим, будто разоблачал то, что он старался загнать под кожу. Одним движением затянул штору, погружая комнату в полумрак. Таким решением Накото и сама была довольна. — Возьми отгул, — тихо сказал Накахара, пальцы обвили ремень, прокручивая портупею в руках, раздумывая, стоит ли её надевать вообще. — Зачем? Всё в порядке, — девичий голос прозвучал с лёгким недоумением, не понимала, что могло бы заставить такое сказать. — Это приказ. Возьми отгул и сходи к Верлену. Пусть научит тебя уверенно держать оружие. Ей действительно нужно было отдохнуть, это очевидно. Но для Чуи настоящая причина была иной. Он не хотел сталкиваться с ней в лазарете или в пустых, застывших коридорах. Этот день уже начинался с напряжения, а вечер обещал быть ещё более тяжёлым. Днём, если медик окажется на -1, а это неотвратимо — точно встретятся, и это было далеко не лучшим стечением с учётом планов Накахары. Джуи замерла в удивлении, но, несмотря на недоумение, в глазах появился лёгкий блеск удовлетворения. Наконец-то ей дали возможность подготовиться, спокойно освоить то, что было необходимым шагом, прежде чем двигаться дальше. Без этого не могла бы продолжить и приблизиться к цели, а теперь даже будет собственное оружие. Огромный плюс, что оснований спросить за него ни у кого не возникнет. Чуя бросил последний взгляд на девушку, всё ещё лежащую с поджатыми к подбородку руками, прежде чем наклониться и, почти не глядя, натянуть ботинки. Щелчок замка, мягкое движение двери — и тишина вновь окутала комнату. Коридоры штаба наполненностью не отличались. Так же безжизненно, темно и гнетуще, как обычно. Мафиози шагнул за порог, небрежно накинул плащ на плечи. Вид спокойный, ровный, почти безмятежный, но внутри — сплошная склейка кадров из «было» и «будет». Шаг. Ещё шаг. И вот — чьи-то рваные, неуклюже быстрые шаги за поворотом. Не сдерживаемые. Не скрываемые. Чуя успел только повернуть голову, как в пролёт буквально ворвался Акутагава. Во истину Бешеный Пёс. Лицо — словно резцом вырезано: углы, тени, сжатая челюсть. Взгляд — острый как бритва. Он знает, куда мчится, это не бесцельное скитание по зданию. Он идёт не говорить, не выяснять. Он идёт мстить. Сталкивается с Чуей, а тот и не двигается. Замер, выровнялся, будто случайно, но слишком точно. Стоит в проёме, преграждая путь, словно слился с тенью, став стражем. Только глаза прищурились, ловя каждую деталь: как дёрнулась бровь Акутагавы, как сбилось дыхание, как пальцы судорожно сжались в кулаки. Чувствует этот накал, чувствует его гнев, пульсирующий между стен. — Куда собрался? — прозвучало глухо, лениво, но голос тяжёлый и несгибаемый. В Накахаре не было угрозы — лишь факт, непреложная данность. Мог бы отчитать прямо сейчас, но не делает ни шага. И этого достаточно: понятно, кого он только что оставил за спиной. Куда ещё может рваться юнец, если в этой части башни практически ни души и живут здесь только те, кому из состава, из-за нерешённых вопросов с доверием, не выдают личную квартиру. Акутагава резко останавливается, словно ударившись о невидимую стену. Настроение почти не менялось, но в глазах пылает огонь — такой, что им можно прожечь стены. Точно не ожидал этой встречи. Надеялся на прямой путь — к двери, к расплате. Но теперь стоит, растерянный в своей ярости, и лишь плечи выдают борьбу. Внутри всё кипит, а впереди — Чуя. И пройти сквозь него будет не проще, чем пройти сквозь гранит. — У меня с ней разговор. Или вы её прикрываете, Чуя-сан? — ледяной голос Акутагавы режет воздух. — Напрасно. Это вас не касается. Чуя не отвечает сразу, просто смотрит. Молча. Долго. С прищуром, будто оценивает, взвешивает, подбирает не слова, а вес удара. Веки чуть опущены, поза — вялой может показаться лишь дураку. В этой ленивой неподвижности прячется угроза, натянутый канат перед рывком. — Она моя подчинённая и уверен, Аку, — ты не хочешь, чтобы это начало меня касаться, — голос у него спокойный, ровный, но внутри — звенит сталью. Парень вскинул бровь, склоняя голову на бок. — Или я не прав? Ноздри Рюноске раздулись, зубы предательски скрипнули, но он рискнул и двинулся вперёд. Шаг, всего один, но этого достаточно, чтобы исполнитель, не дав тому и рта раскрыть, резко схватил брюнета за воротник и утащил в сторону. Всё без слов, без лишних движений — просто мгновенно и хищно. Дверь балкона с глухим ударом захлопывается за их спинами. Холод ударяет в лицо, заполняет лёгкие. Перила — стальные, промерзшие до самого ядра. Акутагава оказывается прижат к ним так, что сквозь ткань чёрного пальто чувствуется жёсткий металл. Чуя не использует силу — он не хочет испепелить. Хочет дожать. Натиском. Гневом. Фактами. — Ты башкой ударился? — почти первобытно шипит рыжеволосый. Как перед землетрясением. Как в тот миг, когда небо собирается рухнуть. Акутагава дёргается, пытается вывернуться, но бесполезно — Чуя сильнее. Физически. Морально. И сейчас — даже по-человечески. — Эта мразь перешла черту. В мафии за такие вещи лишают жизни. Чуя медленно склоняется ближе. Слишком близко, чтобы игнорировать. Его глаза — чистый лёд, с трещинами ярости. — Не помню, чтобы у нас убивали за помощь, — отсекает он каждое слово, напирая на собеседника. — А с каких пор у нас пиздеть направо и налево — помощь? — почти с рычанием вырвалось из парня. Накахара с трудом выдерживает паузу, чтобы хоть немного собраться с мыслями. — Ты вообще понимаешь, что, если бы не она — ты бы уже сдох, и не от болячки, а от собственной гордости. Гордость ведь важнее жизни? Акутагава молчит. Зубы сжаты, пальцы — белые от напряжения, но ответа нет. Потому что возразить нечего. И Чуя, не отводя взгляда, ещё секунду держит его у перил. Несколько секунд и наконец ослабляет хватку — не потому что жалеет, а потому что добить юнца во всех смыслах проще простого. — Давай-ка кое-что проясним, — голос Чуи понижается на тон, становится глубже и опаснее, словно земля начала дрожать под ногами. Рюноске от перил не отступает, ровно прибитый к ним — плечи вздымаются от тяжёлого дыхания, руки уже не так готовы к схватке, но расслабляться не намерен. Кипит, но Чуя не уходит. Наоборот — поворачивается к нему лицом, теперь медленно, выверено. Знал, что всё намного сложнее. К тому же Гин далеко не из тех людей, которые сдают своих информаторов. Да, могла злиться и быть неудержимой, если бы действительно взбесилась — сама бы и разобралась, но не стучала бы брату. Подставлять человека, который открыл глаза, уж тем более, не её стиль. — И ты на все сто процентов уверен, что проговорилась Накото? — спрашивает тихо, почти шёпотом. Акутагава вскидывает взгляд, будто его ударили под дых, пытаясь отыскать подвох. — А кто же ещё? — выплёвывает он, едва сдерживая очередное желчное оскорбление в адрес виновницы. Чуя лишь хмыкает, вытаскивает из кармана мятый, переживший дождь и кровь, бумажный блок сигарет и зажигалку. Зажимает одну губами, и с каким-то ритуальным удовлетворением откидывает голову. Взгляд его тяжелеет, но остаётся ясным. Возвращает его прямо на Акутагаву — будто рентген. — Я, — отрезает. Твёрдо. Без сомнений. Без паузы. Воздух сразу же становится гуще, как перед грозой. Молнии ещё нет, но гром уже грохочет в груди. — Что? — Рюноске словно не слышит. Не хочет слышать. Чуя рассматривает стиснутую меж пальцами сигарету и бесстрастно пожимает плечами. — Я рассказал Гин. Захотелось проверить, насколько ты погряз в своём упрямстве. И, знаешь что, — голос его становится ниже, острее, — проверка удалась. В глазах Акутагавы — бешенство, но уже не абсолютное. Закрадывается крохотная тень сомнения, которая разъедает уверенность хуже любых речей. — Вы врёте, — выдавливает он, стараясь держаться на плаву. Чуя усмехается, как тот, кто давно прошёл все круги ада и вернулся со списком слабостей каждого. — Да ну? А если мне надоело смотреть, как ты сжираешь себя изнутри быстрее, чем тебя кто-нибудь прикончит снаружи? Он делает ещё шаг — медленно, намеренно. Теперь голос звучит тише, но от этого только страшнее. Потому что так говорят те, кто действительно готов ударить. — Ты зол, Аку? Не отвечает. Лицо у него каменное, но челюсть сжата до боли. — Ну так давай. Ударь меня. Если не струсил. Только вот вопрос: ты бы напал на меня с такой же яростью, с какой собирался на неё? В голубых глазах не только пассивный, скомканный в недрах гнев, но и вызов. Настоящий. Честный. Проверяет не силу — выносливость. Не в бою — в выборе. Если Акутагава сейчас полезет с кулаками — Чуя не станет играть в великодушие. Увернётся, поставит на место. Без игр в «доброго старшего братца». Даже родных не ценит. Если же нет, если сможет уступить — ещё не всё потеряно. Пауза зависает между ними, густая и глухая, как туман над Набэмацу. Наконец Чуя поворачивается к двери, толкая её ногой. — Проветри голову, — бросает через плечо. — И начни думать. Пока есть кому тебя спасать. Уходит, не оборачиваясь, оставляя по себе загнанного в угол собственными демонами ученика. Накахара просто посмотрел в самый центр души и скрылся. Пальцы всё ещё сжаты в кулаки, но сила из них уходит. Вместе с последними каплями уверенности. Он никого не просил о помощи. Просто позволил это сделать. Потому что не мог стоять на ногах. Потому что… Да, всё-таки умирал. Проклятье. Холод пробирает до костей. Лёгкие сдавлены. В груди — пустота, как после выстрела, только крови нет. Только… глухой гул и звон в ушах от слов Чуи. Он не говорил это с насмешкой. Не для того, чтобы унизить. Озвучил факты, повторил правду. И, может быть, именно это больнее всего. Осознавать, что перед тобой не враг. Он — тот, кто всё ещё пытается спасти, даже когда Акутагава делает всё, чтобы этого не заслужить. Чую ведь никто не просил его защищать. Никто не заставлял стоять между ним и… и правдой, которой он не хотел слышать. Зол? Да. Чёрт возьми, зол. Но не на неё. Не на Чую. На себя. Мог бы ударить. Мог бы рвануть в погоню, мог бы доказывать, что прав. Но зачем? Чтобы снова выглядеть, как истеричный щенок, который лает на руку, что его кормит? Бросился бы? …Да. Да, он бы это сделал. Не достоин был этой помощи. Потому что даже сейчас закралась мысль закончить начатое Просто не знал, что хотел. Смерть? Спокойствие? Ответы? Привык, что любое приближение — это угроза. Учился у тех, кто обнимал, чтобы задушить. Кто хвалил — чтобы манипулировать. А теперь кто-то просто позволяет ему выжить. Отреагировал яростью. Как зверь. Акутагава резко оборачивается к двери, но та уже плотно закрыта. С силой ударяет кулаком по перилам. Металл отзывается глухим звоном, но облегчения не приносит. Может быть, впервые за долгое время чувствует не гнев. А стыд. Учили не просто реагировать, а мыслить. Не срываться, а удерживать. Не уничтожать всё вокруг, а понимать. Злость вспыхивает, как спичка, но быстро сгорает, оставляя после себя не ярость — а усталость. Глубокую, тянущую, на дне груди. Ту, что не выкричишь и не выкуришь. Чуя не просто начальник. Не просто старший. Тот, кто дал шанс, когда другие только качали головами. Кто не отвернулся, когда ушёл Дазай — а ведь мог. Ушёл бы, и никто бы не упрекнул. Облегчил бы себе задачу. Потому что видел в нём не только оружие. Видел человека. Потенциал. Потому что он не из тех, кто отказывается от своих. Даже когда те делают всё, чтобы быть отвергнутыми. Но и терпение не бесконечно. Потому что нужен хоть какой-то ритуал, хоть какая-то пауза между «сейчас» и «пока не поздно».

***

План на сегодняшний день был прост — сначала информация, затем визит к пленнику. Всё должно было идти по схеме, чтобы успеть в собственном, составленном ночью, графике. Чем я думал? Чуя уже долго сидел над фотографией. Мужчина на ней — профессор. Седой, но взгляд живой, даже слишком. Лицо сухое, резкое. Из той породы людей, которые умеют выживать в любых условиях и почему-то не спешат умирать, даже когда давно пора. Особенно когда кому-то этого очень хочется. Перед ним лежали документы — разложенные с педантичной аккуратностью, будто в этом порядке есть надежда найти хоть каплю здравого смысла. Консультант. Биохимик. Частные лаборатории. Конференции. Обычная биография… на первый взгляд, но подозрительно безупречная. Чую не интересовали фасады. Он копал глубже. Вся суть была в связях. В той тонкой нити, что связывала этого упрямого старика Микото с Коди. Вот оно, главное — доказательства. Не домыслы. Не слухи. Улики. Он должен был найти неоспоримое, железное основание, чтобы можно было навалиться всей мощью мафии. Чтобы прижать к стене не только Сэдэо, старого клиента, вывести их обоих на чистую воду — а потом утопить. Но чем дольше рылся, тем яснее становилось, что сеть раскинута колючая. Профессор, при всей своей показной «доступности», оставил за собой след. Узнаваемый, зашифрованный, но след. Старые сделки, архивные контракты — всё это можно было вытащить на свет, если знать, где искать. Но ассистент... Их связь была призрачной. Никаких данных в архивах. Ни имени, ни старых фото. Лишь те скудные зацепки, что их группа внесла вручную, с начала операции. Будто он и не существовал — по крайней мере, в тех базах, к которым у них был доступ. Ясно что Сэдэо хорошо прятал своих сотрудников. Это наводило на неприятную мысль: эти люди не просто скрывались, вероятно, не без помощи правительства или военных. Кто-то, кому выгодно их молчание. Их работа. И даже их жизнь. Чуя нахмурился. Терпеть не мог такие игры — когда враг оказывается не только за дверью, но и за флагом. Чёрт. Всё сложнее, чем казалось. Значит, время действовать не просто осторожно — а на грани. На грани дозволенного. На грани безумия. Мафия умеет ходить по лезвию. И сегодня — тот день, когда придётся сделать это снова. Знаем мы таких гениальных учёных с душком, мозг в пробирке, у которого с моралью как у маньяка с романтикой. Подпольные лаборатории редко возникают из пустоты — у большинства тёмных проектов когда-то был вполне легальный фасад. Так и здесь: начиналось с формальностей, с серых контрактов, с фондов, чьи отчёты были аккуратно подчищены. Но чем глубже Чуя вгрызался в слоистую грязь этих бумаг, тем чаще всплывало имя Сэдэо Микото. Слишком часто. Навязчиво. Тревожно. Тошнотворно. Короткими вспышками ярости. Сначала — как инвестор. Потом — как консультант. А за ним шли следы, оставленные не в деловой переписке, а в памяти тех, кто был достаточно глуп, чтобы помнить. У него был синдром бога — так это называлось в медицинских кругах. В чужих кошмарах Сэдэо говорил не как человек, а как что-то выше: хладнокровно, безэмоционально, методично. А вот Коди был другим. Пустой, мелкий, дерганый. Шавка на побегушках, не способный мыслить дальше своей роли. Но даже такие не исчезают бесследно. То, что в базе данных он числился трупом — ещё не значило, что его юность стёрта. Наоборот. Подобные типы редко умирают без приказа. Если всё шло по наклонной, вот тогда-то они и «исчезали». Фальшивая смерть. Классика. Чуя видел это не раз. Ни тела. Ни свидетелей. Только пустые слухи и аккуратный крестик в базе. А где-нибудь в другом городе или под землёй — новые документы, новая внешность и старая, грязная работа. Театр теней. Сэдэо Микото был не человеком — он был тенью за кулисами. Тем, кого забывают... до тех пор, пока его работа не начинает убивать. И чем больше Чуя изучал структуру их сети, тем очевиднее становилось: зачистка, подмена, псевдосмерть — ровно сам дьявол учил их зарываться под землю. И всё же, как ни старались они стереть своё прошлое, осталась одна деталь, которая их выдала. Одна общая диссертация. Подписанная обоими. Научная работа, в которой всё ещё сохранились имена. Документ, которому никто не придал значения… кроме тех, кто знал, кого искать. Очень хорошо. И теперь — очередь мафии стучать в двери, которые эти двое давно сочли запертыми. Накахара выдохнул с заметным облегчением, откинувшись на спинку кресла. Зал был полупуст — вечер вытягивал из здания жизнь, оставляя лишь тусклый свет ламп и тихое гудение машин. Но даже в этой тишине его присутствие ощущалось как сама гравитация: никто не осмеливался подходить близко, никто не мешал. И правильно делали — вмешиваться в работу исполнителя было всё равно что ставить подпись под собственным приговором. Теперь, когда всё сведено воедино, когда бумажные следы выстроились в логическую цепь, можно было представить боссу итоги. Объективные. Рациональные. Чистые. Связь между Коди и поставками. Ассистент — в логистике. Микото — в разработке. И всё это — внутри допустимых границ служебного расследования. Ни полслова о Джуи. Ни тени намёка. — Чуя-сан, принести ещё кофе? — голос из-за монитора прозвучал несмело. Сотрудница из отдела контроля интернет-контента. Лицо светится экраном, но взгляд — на него. Слишком внимательно. — Не надо, я уже ухожу, — коротко бросил рыжеволосый, даже не повернувшись. Пальцы сжались на листе, бумага хрустнула, как чужие ребра под ударами. Если эти документы попадут в руки Мори, в них не должно быть ни единой лазейки. Никакой грязи, которая не просчитана заранее. Доклад должен точным и смертельно убедительный. Встал резко, с отточенным намерением к продолжению дел. Плановый визит к новому приятелю, ещё и уличные разборки никто не отменял, а нужно успеть проверить и туннели, не забрался ли туда никто. Позади продолжали гудеть серверы, стрекотать клавиши, как дождь по стеклу. Кто-то тихо кашлянул, другой подавил зевок. Но как только Чуя поднялся, зал словно замер. Пара сотрудников непроизвольно встали, склоняя головы, провожая его взглядом. Направился к лифту — вниз, туда, где в подвалах башни жили ответы. Или, если повезёт, свежие «инструменты», чтобы превратить отсутствие этих ответов в оружие. Внутри него всё уже складывалось в стройную, болезненную картину. Но с каждым шагом становилось всё яснее: за очевидными связями скрывается нечто большее. Глубже. Темнее. И если суждено это выяснить — то только на нижнем этаже. Там, где ложь уже не играет роли, потому что остаётся только правда… И кровь. Исчезновение техника из отдела, даже если бы и вызвало вопросы, никого особенно не встревожило. В портовой мафии слишком хорошо понимали соотношение «польза — риск». А если у кого-то вдруг начинали чесаться языки — достаточно было, чтобы исполнитель прошептал Мори о возможной утечке данных. Всё. Труп искать бы никто не стал. Даже кости бы не счистили с бетона — просто зальют сверху новым полом. А вот как объяснить всё Джуи… Чуя найдёт способ. Найдёт слова. Или не найдёт — но сделает, как нужно. Скрежет металла вспорол тишину. Тяжёлая дверь вниз в пыточные открылась со стоном, будто сама понимала, кого впускает. Свет ударил в глаза ярко и в тот же миг зазвучали шаги. Ритмичные, тяжёлые. Узнаваемые. Он спускался медленно, словно давая возможность осознать: время развязывать язык. — Ты у них был за главного? — голос Накахары звучал спокойно, почти вяло, но скрип зубов выдавал настоящее. Под этой маской хладнокровия скрывалось желание сломать. И очень конкретное целевое лицо у этого желания сейчас тяжело поднималось с койки. — Мы… мы втроём были за главных, о чём ты вообще? — с трудом поднимает голову Каэда, щурясь от слишком резкого света. Глаза воспалены. Сидел в темноте долго, слишком долго. Один. Почти без слов, без объяснений, без контакта — только редкие, молчаливые визиты с едой, подносимой так, будто он заразен. Уже не был привязан. Смысл терялся: после нескольких допросов стало ясно — физически этот пацан не представляет угрозы. Не из тех, кто рвёт когтями или бросается с кулаками. Его оружие — в голове. В логике. В схемах. В способности. В переплетениях лжи. Чуя остановился напротив, на полшага ближе, чем нужно. Личная дистанция? В этой комнате она не имела значения. Здесь всё было слишком личным. — Это ведь ты втянул её в это дерьмо, да? — не спросил, а почти выдохнул. Спокойно, маскируя рёв грядущего урагана. — Или ты просто наблюдал, как она тонет, и продолжал писать красивые отчёты? Каэда промолчал. Не потому что не имел ответа. А потому что каждый из возможных звучал бы как приговор. И Чуя это прекрасно знал. Гулкое эхо отдавалось от стен, когда мафиози шагнул ещё ближе. Камера-одиночка будто дышала вместе с ними — спертым воздухом, запахом сырости и засохшей крови. С потолка капала вода, разбиваясь о каменный пол, нарушая тишину вместе с их спорами и стонами боли. — Удобно, да? — голос Чуи прозвучал особенно жёстко в этом тесном, промозглом пространстве. — Списать всё дерьмо на двух девчонок, отмыться и прикинуться равным. Какая же это подлая роскошь — отречься от ответственности. — У нас демократия, если ты не в курсе, — с ядовитой усмешкой бросил Каэда, будто провоцируя, сплёвывая на пол. — Или твой босс забыл рассказать тебе об этом термине? Чуя даже не дал себе времени на размышления — в нём сорвало тормоза. В один порыв кулак врезался в челюсть собеседника, гулкий звук удара разнёсся по камере, будто сама бетонная коробка сжалась от напряжения. — Если ты ещё не понял, с кем разговариваешь, — прошипел Чуя, хватая Каэду за волосы и прижимая к стене. — Я тебе это в твою пустую башку вобью. Ты несёшь мне про демократию — в мафии, сука. Притащил сюда девчонок, которых должен был защищать любой ценой — и теперь пытаешься читать морали? Каэда захрипел, но не отвёл взгляда. — А что, я должен был взять все лавры себе? Командовать ими, распоряжаться их жизнями, как ты своими подчинёнными? — Лавры? — голос Чуи взлетел почти до хриплого крика. Ударил снова, загнав Каэду ниже к полу. — Думаешь, это была игра во власть?! Я говорю об ответственности, ты понял, сукин сын?! О том, что ты должен был встать перед ними, если потребуется — а не прятаться за их спинами! Где-то в углу шевельнулась крыса. Металлическая дверь за спиной Чуи всё так же молчала, отрезая их от мира. Одиночка будто сжималась, впитывая злобу, боль, старую и новую. Накахара дышал тяжело, срывая воздух, будто стены давили на грудь. Для него отсутствие лидера — не свобода, а приговор. Знал, что без иерархии остаётся только анархия, в которой гибнут слабые. В которой такие, как Каэда, прикрываются словами, не делами. — Да что ты вообще знаешь?... — прохрипел тот, с трудом поднимаясь, словно против самого пола. — Что ты, блядь, знаешь о нашей жизни? Чуя стоял, не двигаясь, напряжённый до дрожи, готовый ударить снова, если будет хоть слово, хоть взгляд не в ту сторону. — Достаточно, — произнёс рыжеволосый низко, почти спокойно, подошёл ближе, и каждый шаг отдавался глухим эхом по пыточной камере, будто сама бетонная коробка замерла, выжидая не разовую атаку, а полноценную их череду. — Я знаю достаточно, чтобы сделать один вывод. Ты, гнида, должен был вовремя собрать свои яйца в кулак и остановить их. Не подначивать. Не толкать на подвиги. А просто… увести. Забрать подальше. В Европу, в Америку — куда угодно. Хоть на край света — хоть в сраную деревню у моря. Он склонился над упавшим техником, сбрасывая плащ и слегка ослабляя застёжку на чокере. — Открыть чёртову пекарню, спрятать их за прилавком и просто дать им жить. Понял? Жить. А не тянуть за собой в архив, в архив, блядь, чтобы копаться в бумажках, под которыми бы всё равно похоронили. Исполнитель выдохнул резко, будто задыхался от собственных слов. — Ты ж сидел на заднице в своём уютненьком отделе, в массажном кресле, пока… — Чуя запнулся, но тут же рванулся вперёд. — Как ты там говорил? Как семья? Ну вот, семья — шла на убой. Каэда только усмехнулся сквозь кровь, морщась из-за боли в рассечённой щеке и брови. — Она забыла о задании, — бросил он с фальшивой наглостью. Чуя фыркнул, качнув головой. — Забыла? Да она лезла ко мне под руку, за спину, в любую щель, где можно было хоть на миллиметр пролезть ближе к вашей чёртовой тайне. Цеплялась зубами, когтями, пёрла вперёд, пока её не сдали. Ты сдал. Ты. Своими руками, — показательно выставил он палец на пленника и поправил выбившиеся из-под шляпы пряди. — Ложь, — скривился Каэда. — Я видел вас. Видел вас в ту чёртову ночь. Видел как вы обжимались. Видел в лифте. Видел по камерам. Видел… Брюнет резко замолчал, когда понял, что именно полилось из его уст. Осознание своего положения под расширенными до предела глазами палача дошло с опозданием. Чуя застыл, провёл языком по зубам, медленно, нарочито, будто сдерживал рвущуюся наружу ярость. — Так вот в чём дело… — прошептал он. — Это была ревность? Сделал шаг вперёд, и Каэда машинально отпрянул назад, сдавленно хрипя. — Ты сдал её, подставил, вытащил на прицел — из-за ревности? — Чуя склонился ниже, в голосе дрожало что-то тёмное. — Серьёзно? Мог бы убить его сейчас. Мог бы с лёгкостью. И это — пугало. Что ты подумал, а? Что она стала ближе ко мне, чем к тебе? Что она уже не выберет тебя, не будет слушать, не вернётся? Что ты теряешь контроль? Теряешь всё и всех? Ты не смог удержать, понять, поддержать вовремя — и решил уничтожить? Сломался? Поддался? Подставил? Хватило такой мелочи? А потом стало поздно. — Не выдержал быть хорошим? Не хватило храбрости откинуть эмоции и просто быть рядом? — выдохнул Чуя. — И теперь у тебя хватило наглости изображать заботу. После того, как ты продал её мне. Смотрел на Каэду долго. Слишком долго. А потом вдруг разогнулся, будто в нём что-то оборвалось. Презрение во взгляде стало тяжелее всех ударов, что были нанесены ему сегодня и когда-либо ранее. — Ты даже не заслуживаешь, чтобы я испачкал руки. Отродье без чести и без вины. С таким ни суд, ни пуля — не очистят. Развернулся и уже тянулся за плащом. В камере вновь повисла гнетущая тишина. Только глухой стук капель с потолка — как отсчёт. — Это не так! — голос Каэды хрипит, ломается, будто рвётся из глотки силой. Отворачивается, опуская взгляд, и лихорадочно теребит рукав, словно надеется спрятаться в складках ткани. — Я сделал это ради неё! Ради её же блага! Чуя прикрывает глаза. На голову давит так, что готова лопнуть. От стен этой камеры, от гнилого воздух, пропитанного потом и страхом. От твоего пиздежа. Потом медленно выдыхает, и на его лице появляется улыбка — холодная, почти жалостливая. — Ох ты ж, — произносит он с насмешкой. — Ты куда больший ублюдок, чем я думал. — Нет! — почти вскрикивает техник, поднимая на него взгляд. — Я хотел… Хотел открыть ей глаза. На тебя. На вас всех! Чтобы она поняла, с кем имеет дело! Вы все приложили к этому руку! Все вы часть системы! — Рот закрой, — голос Чуи глухой, срывается с уст почти беззвучно, но с такой тяжестью. Двигается на врага. В этой тесной, голой камере каждый шаг отбивается цокотом дорогих ботинок, бьёт по ушам чересчур объёмно. — Глаза открыть? Ты всерьёз думаешь, что она не знала? Что шла вслепую? Скажи честно, считаешь её тупой? — он хмыкает с какой-то горечью и тянет пальцы к лицу, почёсывая подбородок. — Да, она порой совершает глупости. Да, упряма, как чёрт. Но тупой? Она знала, во что влезла. Ты просто не захотел в это поверить. Чуя резко оборачивается, смотрит прямо в лицо, в глаза, и будто плюёт словами: — Ловко, да? Когда всё разваливается — можно винить мою «тупую сообщницу». А когда нужно было включить мозги и вытащить вас из дерьма — у тебя язык в жопе. — Я просто… подумал… — Ты. Не. Думал, — Чуя будто выстреливает. — Ты ни на секунду не подумал ни о ней, ни о последствиях. Только о себе. О том, как спасти свою шкуру и сохранить контроль. — Это неправда! — Каэда вскрикивает, голос становится надрывным, почти истеричным. — Ты не понимаешь! Ты ничего не знаешь о том, чего я хотел! Я думал, если она может отвлечься от плана, если уже слишком глубоко зашла, мы зашли, то я… я смогу сделать это за неё! Я хотел помочь! Вот почему я пришёл к тебе! Вот почему пытался втереться сам! — И что ты сделал? — Чуя наклоняется ближе. Тихо. Жестоко. — Ты пришёл, настучал. Следующие действия? Мне правда интересно послушать, — театрально поставил парень руку на грудь. — Ты же и не понял даже, что именно сделал. Накахара на миг отводит взгляд в сторону, будто за спиной вдруг возник силуэт. Как же ты ошиблась. Ему даже не нужно говорить это вслух — это написано у него на лице. Каэда ещё дышит тяжело, губы дрожат, будто он и сам верит в сказку, которую себе придумал. Не считает себя предателем. «Я защищал». «Я пытался удержать». «Я не дал бы ей погибнуть». Он — опасен. Именно потому что верит, что сделал всё правильно. А такие — самые страшные. Те, кто совершает «зло во имя добра». В нём нет ни вины, ни раскаяния. Только жалкая убеждённость, что «хотел как лучше». Чуя смотрит на него и видит не соперника. Не врага. Даже не предателя. А беспомощного неудачника. Аматора, который из-за эмоций похерил всё. И — что хуже всего — повторил то, что уже когда-то происходило. История всегда повторяется. Он знал таких людей. Видел их не раз. Тех, кто прячется за спинами сильных, кто не хочет принимать решения — лишь тихо шагает сзади, пока дорога кажется ровной. Но стоит начаться шторму — и те же самые «послушные» овцы вырываются из стада, в панике спасая собственные шкуры. Такие никогда не брали на себя ответственность. Но как только запахло жареным — нашли крайнего. Сдавали того, кто их вёл. Из страха. Из удобства. Потому что так было безопаснее. Чуя ненавидел таких. Не истово — а холодно. Уверенно. Потому что знал: предают первыми. Он опустился на корточки перед техником, глядя тому прямо в лицо. Взгляд был тяжёлым, не мигающим. Накал гудел в камере, как вакуум. — Так кто будет отвечать за поступки? — спросил он глухо. Каэда молчал. — Нас здесь двое, — продолжил Чуя. — Если ты не можешь принять решение — я приму его за всех вас. Пауза. Каэда чуть склонил голову вперёд, голос выдавил из себя почти шёпотом: — Ответь мне только на один вопрос… Он поднял глаза, полные отчаяния, но не раскаяние — скорее, потребность уцепиться за что-то. — Ты не допускал ошибок? Ты всех спас? На мгновение Чуя замер. Его челюсть чуть дрогнула, ровно это смогло задеть. Конечно, ошибался. Терял. Тоже не всех сумел спасти. Но сейчас это было неважно. — Я не прикрывался чужими жизнями. — голос Накахары стал почти утробным. — И не прятал свои просчёты под видом заботы. Зол. Яростен. Но глубоко внутри — запутан. Ненавидел, что Накото увязла. Но ещё больше — то, что сама пошла на это. Выбрала. В решимости Джуи было что-то, что он уважал. Даже если не мог простить и допустить. Каэда вызывал же лишь отвращение — и при этом пробуждал интерес. Зачем? Что ещё он скрывает? Где у него болевые точки? Что его сломает окончательно? Не доверял ему. И не собирался. Будет слушать, наблюдать, вгрызаться. Разберёт его по кусочкам. Сначала морально. А потом — как пойдёт. Но карту свою горе-напарник сыграть будет обязан.

***

Верлен не знал пощады. Достаточно было короткого сообщения от брата — и машина уже мчалась в сторону заброшенной промышленной зоны. Без вопросов. Без задержек. Промозглый, грязный цех, будто вырванный из кошмара. Металл, масло, и едва уловимый запах крови, впитавшийся в бетон и железо. Раньше здесь, возможно, собирали корабельные двигатели или ремонтировали портовые краны — теперь же всё это ржавое пространство превратили в полигон для дрессировки убийц. Цех дышал тоской, насилием и ржавчиной. Под потолком — проржавевшие балки, на которых кое-где болтались оборванные тросы. Свет, еле-еле пробиваясь сквозь мутные оконные щели, падал под острыми углами, вычерчивая серые тени на полу. Бетон потрескался и вздулся — временем, силами, или чьей-то яростью. Вдоль стен — сваренные наспех тренажёры, сбитые мишени, тренировочные манекены, многим из которых не хватало конечностей. Один — без головы, другой — с выбитой грудной клеткой. В углу — следы засохшей крови, не оттертой до конца. Здесь не тренируются — здесь выживают. Центр зала оставлен свободным: ареной для спаррингов, проверок, а иногда — для казней. Камеры слежения под потолком, как слепые глаза: никогда не ясно, включены ли они. Снаружи — ни звука, лишь глухие удары капель по прогнившей крыше. Цех отрезан от мира. Идеальное место для формирования «идеальных солдат». Верлен не отступал ни на шаг. Шесть часов подряд держал Джуи в тени своих команд, словно вытащил из реальности и встроил в собственный ритм: точный, жесткий, методичный. Пистолеты — продолжение его рук. Не дрожащих, не колеблющихся. Его учили убивать, и он передавал это дальше. Без сантиментов. Заставлял двигаться и стрелять, менять обоймы на ходу, прицеливаться в уязвимые точки, реагировать быстрее, чем мозг успевал осознать. — Плечи — вниз. Смотри в прицел, а не сквозь него. Контролировал каждый миг, ровно целью было научить всему за самые ужатые сроки. — Дыши правильно. Не думай. Действуй. Периодически ловил и отводил в сторону, когда запыхавшаяся девушка то и дело натыкалась ногой на какой-то обломок металла позади. — Ты всё ещё жалеешь цель. Это видно по хватке. Задавал вопросы — резкие, холодные, будто из протокола допроса, и тут же, не дожидаясь ответа, резким движением поправлял руки. Иногда, без предупреждения, врезался в её разум, как нож в ткань, вызывая резкую пульсацию боли в висках. — Да-да, сыворотка. Не знаешь, часом, кому она предназначена? — голос Верлена был спокойным. Почти ленивым. — Не понимаю, о чём вы, сэр, — автоматически ответила она, голос дрожал. Шаг, выстрел и в этот миг… Чуя вынырнул. Откинул голову назад, судорожно вдыхая. Из носа тонкой струйкой сочилась кровь. — Чёрт… — прошипел сквозь зубы и вытер рукавом. Знал, что перегибает. Джуи просила не делать это слишком часто. Предупреждала. Но после того как увидел первые слои, уже не мог остановиться. Слишком много нюансов. Ему нужно было знать и прошлое, и настоящее, всё ли она скрыла. И были ли за его спиной другие манипуляции. Джуи впустила его — нехотя, с сомнениями, но впустила. Юлила. Мерцала мыслями, пряталась — но Чуя быстро поставил границы. Не болью. Давлением. Настойчивостью. Авторитетом. Ни у одного из них после поцелуя не дрогнули ресницы от смущения, не запорхали в животе распетые бабочки. Не было света, нежности, прилива надежды. Только усталость. Такая, когда плечи опускаются не от облегчения, а от того, что оборона наконец не нужна. Общий момент слабости. Не больше, как обозначили для себя оба. Накото приняла всё. Даже то, что её голова — теперь уже не совсем её. Что Чуя был внутри. Видел. Смотрел. И, возможно, до сих пор смотрит. Без всяких сывороток и прочего. Это отдавало глухой обидой, которую нельзя было назвать предательством, потому что сама открыла дверь. Согласилась. Позволила. Если нужно — откроет снова. Но это не отменяло чувства, будто её вывернули наизнанку, оставив без кожи. Он видел всё. Знает, кто на самом деле. Узрел ту, кого она сама не в силах выносить. И страх внутри Накото растёт не как взрослый, осознанный ужас. А как нечто детское, уязвимое, брошенное. Голос, что шепчет: «Это было моё. Моя боль. Моё прошлое. Моя вина. Даже это у меня теперь забрали.» А потом — тишина. Стерильная, звенящая пустота. Потому что ничего изменить уже нельзя. Старалась не думать, кем он её теперь видит. Соплячкой? Жалкой? Или полностью контролируемой пешкой? Не важно. Пусть считает как угодно — лишь бы не говорил это вслух. Но Чуя и не думал ни о чём подобном. Ни слова. Ни мысли. Ни взгляда, который выдавал бы отвращение или жалость. Жаль только, что мог видеть только отрезки прошлого, а иногда хотелось послушать её рассуждения в момент тех или иных действий. Не просто картинку, а её исходную. Как можно было презирать или ненавидеть, после всего, что там было. Как она ползла по полу, срывая голос от крика. Как не могла подняться. Как предавала — с благими намерениями, с надеждой, с яростью. Как врала. Как воровала — информацию, ресурсы, доверие. Не приласкал напоследок, не отшатнулся. Просто… принял к сведению. А ты, Чуя… Почему молчишь? Почему принимаешь всё это так легко — без осуждения, без тени презрения? Я ведь всё ещё — лишь шпион, не так ли? Но Джуи не просит. Не станет умолять, объяснять, оправдываться. Если не отвернулся. Если не сказал ни слова, но остался — значит, уже что-то решено. — Чуя… — Нет, Джуи, — отрезал он и поднял бокал с пола, отпивая глоток. — Я ведь ещё даже ничего не сказала, — устало закатила глаза брюнетка и собрала ладони в замок. — Я знаю, о чём ты хочешь поговорить. И нет. Моё мнение не изменилось. Значит, не об этом был утренний приказ? Тогда зачем всё это? Зачем такая резкая практика с Верленом? Готовит к выезду? К провалу? К смерти? Конечно. Это же Чуя. Говорит одно, думает другое, действует по третьему. Медик отвела взгляд, словно в стены были вписаны ответы. Пробежала взглядом по незамысловатым узорам, теням, затаившимся в щелях. Пальцы дрожали — на миг — прежде чем спрятались глубже в ворсе ковра. — Я не жду, что мне поможешь. И не жду, что поверишь, даже после препаратов, — голос её прозвучал ровно, без страха, без желания. — Я знаю, кто здесь главный. И знаю, что ты не обязан мне ничем. Я ничего не прошу. Повисла тишина. Глухая, грызущая, Чуя выдохнул сквозь зубы, выразительно кривя губами, почувствовав какой-то слабый, но сладкий привкус победы. — Вот и славно. Она едва склонила голову. Уголки губ дёрнулись в тени чего-то, похожего на усмешку. — Потому что у меня есть своё дело, — потянулась девушка за вином. Не разрывая дистанции, но вторгаясь в его личное пространство. — И если мне придётся пройти через тебя… так тому и быть. Ну вот опять. Челюсть сводит. В глазах — короткая вспышка чего-то опасного. Не страх. Предупреждение. Не шелохнулся. Не отступает. И не нападает. Внутри только глухой удар: ты действительно готова? Потому что если да — тебе лучше будет чёртовски поднапрячься. — Джуи, ты забываешься. Не кричал, не срывался. Не ярость и не ненависть накатили на него. Скорее… раздражение. Почти отчаяние. Будто сам не понимал, что именно выводит из себя — её уверенность или смирение. Только сжал кулак, тут же разжимая. Снова сжимает кулаки до хруста, чтобы утопить это внутри. Чтобы не дать просочиться ни слову. Ведь не воспринимает Накото как угрозу — и никогда не воспринимал всерьёз. Знает: если дойдёт до конфликта, остановить её не составит труда. Но раздражает не это. — Ты обещал мне. Глупость. Слабость. Что-то поднимается в горле. Нарочно это делает? Даже зная, что это не правда? Бесит то, как она это говорит. Так спокойно. Так буднично. Будто действительно готова переступить через него, если потребуется. Ровно он — всего лишь барьер на пути. Препятствие. Не союзник. Не тон. Не намерение. Не шаг ближе. Взгляд — острый, прицельный. Будто хотел раздавить. Выбить из головы всё то, чем она подпитывалась эти годы. Подмять. Но знал — не сможет без жертв. Да ты просто вишенка на трупе моей эмоциональной устойчивости, Джуи. Чувствует странную, горькую смесь. Гордость — за то, что не боится. И раздражение — за то, что не видит для себя другой опоры. Только стену, которую, при случае, нужно пробить. И ведь сам просил. Сам хотел, чтобы никто не усложнял. Чтобы всё осталось сухо, строго, без лишних слов. И всё же, на каком-то далёком, бессознательном уровне, понимает, что может стоило бы попробовать поговорить иначе. Не на эмоциях, без криков и стволов. Но всё же зол. Как бы не отрицал. Зол на неё, на себя, на то, как всё снова закручивается не туда. Не даст ей влезть в это дерьмо. Передаст наводку Мори. Сделает всё, как надо. А Джуи… пусть остаётся в стороне. Хоть головой в стену пусть бьётся, хоть ногами топает. Даже если прийдется заставить доверять. Если придется снова угрожать, легко. Сам вытащит за шкирку, если сунется. Ни уступок. Ни поблажек. Ни сантиментов. Если Накото подумала на миг, что он начнёт оттаивать — сейчас лёд только крепче — сковал всё изнутри, до самого горла. Чуя выпрямляется. Смотрит ей в глаза. Холодно. Рассудительно. Никаких срывов. Никакой слабости. — Поживём — увидим.