Металлический привкус

Лифт опускался медленно, с металлическим скрежетом, будто сам механизм сопротивлялся, скрипел от нежелания подчиниться приказу — и всё равно ехал вниз, предательски, будто из-за страха не мог остановиться. Панель этажей молчала. На экране — лишь чёрный прямоугольник, проглотивший любые обозначения. Металлические створки лифта сомкнулись за их спинами с глухим звуком, в том не было ни капли жизни — как будто сама сталь вынесла вердикт, лишённый права на обжалование. Лифт дёрнулся, будто с сожалением, и двери раскрылись с сухим шипением. На миг впереди промелькнуло что-то знакомое — металлическая створка, ведущая в помещение, к которому уже привыкла и приросла так, будто работала не первый год, — но Накахара резко свернул направо. Не медля, не глядя, словно заранее знал маршрут, который не обсуждается. Джуи шла чуть в стороне, стараясь не касаться ни стен, ни его плеча, ни даже собственной тени, и всё же чувствовала, как холодные стены приближаются — не физически, а тяжёлым, почти удушающим давлением. Где-то наверху остались улицы, затянутые неоном, и лаборатории, пахнущие стерильной ложью. Всё, что можно было назвать «миром», с его шумами, смыслами и привычным бегом времени — всё это осталось наверху. Чужое. А такой уровень не значился ни в одной схеме, его не было на официальных планах. И если ты знаешь, на какую кнопку нажимать — значит, знаешь, куда направляешься. Или думаешь, что знаешь. Но с Накахарой сегодня нельзя было быть уверенной ни в чём. — Пытать меня будешь? — бросила Джуи, отворачиваясь, взгляд её скользнул по фигурам подчинённых, что стояли с опущенными головами, точно не замечали происходящего или делали вид. Какого, спрашивается, чёрта, Накахару не смущает, что их в таком виде наблюдают люди? Она едва держалась на ногах, потрёпанная, с запястьями, на которых ещё оставались следы от ремней. И этот его ледяной взгляд, словно медик очередная из, просто незначительная помеха на пути, а не человек, с которым он… с которым он. Конечно, в лазарете их и раньше могли видеть вместе — обмен короткими фразами, за лечением, редкими взглядами. Совместные миссии. Рабочие пересечения. Всё это ещё можно было списать на протокол. Но сейчас Накото шагала с ним вглубь тоннеля, где стены были слишком тесны, а тишина слишком плотной, чтобы её не услышали. И уже не могла понять, что страшнее — то, что её ведут, или то, что она не сопротивляется. А Чуя молчал. И, как всегда, не собирался объяснять. — Да. Тебе точно не понравится то, что я покажу, — сказал он вдруг. Не оглянувшись. Не повысив голоса. Ровно. Словно это было частью инструктажа. Экскурсия по владениям Анэ-сан. Но за этой ровностью — ничего. Ни угрозы, ни злости. Ни желания причинить боль, ни сожаления. Только пустота. Будто внутри него что-то уже умерло. Или умирает сейчас. Та самая тишина — звенящая, вязкая — уже не оставляла простора для выбора. Пустота, в которой всё решено за тебя, где слова становятся излишними, а любые протесты тонут в том, что предопределено. Перед ними тянулся узкий коридор, напоённый запахом ржавчины, пыли и чего-то ещё — неуловимого, но цепляющегося к горлу, как затхлый страх, когда-то пролитый и въевшийся в стены. Это место не было для неё новым, но всё же оставалось запретным. Отсюда обычно приводили кого-то другого. А медика внутрь не пускали. Не пускали и не пустили бы — если бы не шёл рядом с ней исполнитель. Тусклый свет растекался по потолку, мутный, будто фильтрованный через воду из гнилого колодца. Лампы потрескивали, выдавая редкие вспышки, и одна мигала с такой навязчивой тревожностью, что её ритм начинал совпадать с пульсом. Стены были грубыми, в шрамах — мелких, рваных, будто оставленных ногтями или чем-то, что царапало изнутри. Пол — бетонный, шероховатый, под ногами отзывался глухим, вязким эхом. Если бы Джуи тогда, в лифте, хотя бы на секунду увидела, что будет дальше, заглянула на миг в будущее — вырвалась бы. Бросилась назад, не думая, криком, зубами, ногтями. Но пошла за ним. Почему? Потому что всё ещё пыталась понять. Потому что хотела верить, что знает его. Что ко всему приспособлена. Но шаги Чуи звучали как удары молота. Мерные, тяжёлые. Не злые — решительные. Каждое движение будто говорил: «Допрыгалась». А Джуи лишь пришлось идти следом. Собственные шаги тонули в вязком воздухе и всё же продолжала — почти автоматически, как человек, который уже не уверен, жив он или только снится себе. Правда, в какой-то момент всё-таки мелькнула мысль: неужели он и вправду сдвинулся настолько, что решит мучить? Это не похоже на него. Совсем не похоже. Но и на Накото не было похоже такое показное, грубое поведение, которое вылилось в публичный конфликт. Оба были злы. Злы по-своему, злы по-разному, но у каждого — свой предел. Разве не могла эта ссора закончиться иначе? В конце концов, у них были и другие — «бытовые» — перепалки. Словесные перестрелки, в которых каждый оставался при своём, но никто не разбивался до конца. Сейчас же… сейчас всё было как-то иначе. Джуи вроде готовилась к разбору, к его гневу, к холодным укорам. Да, думала, что отругают. Что влетит знатно. Что будет зол. Но не настолько. И, если быть честной — думала то вовсе не об этом. Всё больше — о побеге. О том, как проскользнёт обратно, проберётся в глубину системы, снова возьмёт контроль. Всё остальное было… как фон. «Не погладит по голове, но и не убьёт же он меня», — думала она. И ошибалась. Не в поступках — в ожиданиях. И всё же — почему-то не страшно. Не по-настоящему. Что бы он сейчас ни задумал, она… стерпит. Нет, не потому что готова — просто потому что знает: в нём нет той жестокости, которая бы истязала ради удовольствия или только ради урока. Да и времени у них нет — у неё ещё незавершённый этап работы, ей предстоит довести до конца сыворотку. Он это знает. Умный, слишком умный, чтобы выбросить из уравнения ресурс. По его же словам, объёмы — по одним только бумагам — могут покрыть заражением полгорода. А если записи неполные? Если реальное число больше? Расследование ведь ещё не завершено. А значит — убивать Накото сейчас смысла нет. Это было бы глупо, нерационально. Не в его стиле. Хотя… а доложили ли боссу? Узнал ли кто-то ещё, что она была в той башне? Прибыл ли отец после Коди — если получил от ассистента сообщение? Вопросов больше, чем ответов. Но вот что странно: сейчас они перестали волновать. Совсем. Хотелось просто лечь прямо здесь, на холодный бетон, пропитанный болью и влагой, притвориться бессильной, выдохнуть и не продолжать эту абсурдную взбучку с Чуей. Не спорить. Не оправдываться. Не объяснять. Потому что уже не было ни сил, ни желания. Потому что даже злость уступила место выжженной пустоте. Пахло хлоркой. Резко, до едкости. И ещё чем-то… Как кожа. Как тепло после долгого одиночества. Пахло потом. И страхом. И этим тонким, едва уловимым — запахом безвозвратного. Когда свернули за угол, начались ступеньки. Вниз. Ведущие будто в глотку чудовища. Джуи поймала себя на том, что сердце с каждым шагом билось сильнее. От ощущения, которое снова, в который уже раз, подкралось раньше логики. Это дурацкое, липкое предчувствие. То самое, что было в лифте на мессе. Перед входом в лабораторию. Перед тем, как дверь впервые закрылась за спиной. И каждый раз оно оказывалось правдой. Каждый чёртов раз. Начинала бояться уже не того, что чувствует его, а того, что снова не послушается. Коридор закончился. Перед ними — дверь. Металл. Сбитый, поцарапанный, в мелких вмятинах. Кто-то оставил на нём следы пальцев — засохших, будто запёкшихся. Рядом — панель. Пять цифр. Простая. Без защиты от посторонних глаз, словно никто и не рассчитывал, что сюда дойдут те, кто не должен. Чуя набрал код без единого взгляда. Быстро. Привычно. Как человек, который делает это не в первый раз. Возможно, даже сам его и придумал. Он здесь бывал. Часто. Настолько часто, что уже не думал, кто смотрит. А те, кто смотрит — не говорят. Клиннеры, вечно блуждающие по этим этажам, словно тени. С вёдрами, в которых вода меняет цвет с прозрачного на буро-красный после каждой комнаты. С тряпками, воняющими железом. С лицами, в которых нет ни слуха, ни языка. Как будто их создали специально, чтобы не слышать и не помнить. И на этом фоне — его безмолвие, казалось, выворачивало наружу. — Ещё и навещать меня будешь только ты? — выдохнула Джуи, почти не думая. Голос сорвался с губ сам, как нервный тик, как бессильная попытка вернуть контроль, хотя бы над словом, если уж не над ситуацией. Чуя не ответил, лишь дверь отварил одним махом, приглашая внутрь. Но в лицо ударил не звук, а тишина. Глухая, абсолютная, такая плотная, что её можно было резать ножом и складывать в мешки. Воздух за порогом будто сгустился, точно за этим проходом начинался не просто новый уровень здания, а другой мир, где живут под чужими законами — там, где страх пахнет пылью и забвением. Внутри — камера. Узкая, давящая. Ступени вели вниз, почти сразу, не давали ни секунды на раздумья. Серые стены, сальные, тусклые. Пол — в пятнах, потёртый, со следами чьих-то шагов, давно въевшимися в бетон. На одной из стен — тёмное пятно, засохшее, как старое вино. Или кровь. Та, что уже давно не свежая, но память о боли оставила. С потолка свисала цепь. Одна. Пустая. Бесполезная, но пугающая именно этим — своей обыденностью. Тишина сменилась звуком. Лёгким, но отчётливым. Что-то зашевелилось в углу. Послышался скрип пружин, и из тени медленно поднялась фигура. Чуя щёлкнул выключателем. Свет вспыхнул резко, ослепительно, больно. Джуи морщилась, на мгновение закрыв глаза — слишком резкий переход, слишком ярко для того места, где не должно было быть света вовсе. А когда открыла — застыла. Потому что в центре камеры, на грязном бетоне, стоял он. Господи... Каэда. Полусогнутый, с растрескавшимися губами, со старыми, не зажившими ранами на лице. Губа была рассечена — давно или недавно, сказать трудно, потому что боль здесь не делилась на вчера и сегодня. На руках — следы попыток выбраться. Раны. Глубокие, но уже не кровоточащие. Он, вероятно, пытался. Тянулся к свету, к выходу. Не вышло. Но глаза — были живыми. Ужасающе живыми. И в этот миг, когда увидел Накото, распрямился, сделал шаг вперёд, Джуи почувствовала, как напрягся воздух. Он всматривался в них — в неё, в Чую — в лица, которые теперь были ответами. На вопрос, знала ли она об этом? Знала ли, к кому идёт? Пришла ли осознанно, или только здесь поняла, кого пришла проведать. Он смотрел не с упрёком. С ожиданием. С надеждой. И с чем-то ещё — с вопросом, который нельзя задать вслух. А Джуи молчала. Потому что не могла даже дышать. Когда дверь со щелчком захлопнулась за их спинами, и девушка шагнула внутрь, чуть в сторону, вставая сбоку, Чуя остался на месте. Не шелохнулся. Не сделал и полшага. Только смотрел. Как её плечи дрожат — чуть заметно, но для него достаточно. Как зрачки расширяются. И как в глазах, раньше почти тёплых, осторожных, порой упрямых, а порой — по-домашнему усталых, переливающихся янтарём в щадящем свете её комнаты, медленно возникает то, что он больше всего боялся увидеть. Страх. Боль. Шок. И в самой глубине — ненависть. Не яркая, не вспышкой. А та, что вырастает из предательства, вползает под кожу, делает голос тише, а взгляд — холоднее. И всё это было обращено к нему. Знал, что так будет. С самого начала знал. Каждое движение, каждый шаг, каждая бессонная ночь, каждый взгляд сквозь пальцы — всё вело к этому. К моменту, где они будут стоять вот так: он — рядом с дверью, она — под потолком с цепью, а между ними — мальчишка, чья сломанная спина станет кровавым компромиссом. Да, морально сломать его, кажется, получилось. Или почти получилось. Хотя… этот подонок умеет притворяться. Умеет играть в эмоции, как в карты. Может, и не сломался. Может, всё это — спектакль. Но хуже было не это. Паршиво. До зуда в пальцах. До чесотки под кожей. До рвоты. Не из-за неё. Не из-за него. Из-за себя. Потому что впервые за долгое время чувствовал себя по-настоящему грязным. Не хладнокровным. Не расчётливым. Не профессионалом. Не справедливым вершителем чьей-то судьбы. А… предателем. Не её. Себя. Продал что-то важное. Нечто такое, что хранил под рёбрами. И это что-то теперь смотрело на него взглядом человека, который ещё вчера доверял, хоть и мнимо. Показал всё самое сокровенное. Ужинал с ним за одним столом. Лечил. Не оставил гнить от неизведанной заразы. Не бросил, когда можно было даже скрыть это за другими обстоятельствами. Человек, который полностью снял маску бесчеловечной, продуманной до деталей, куклы. Не желая вылезать из скорлупы, не желая открывать нутро кому-либо. Открыл себя так, как не открыл бы никто. Даже сам Накахара не смог бы. Прикладывал руку к раненной груди, смотрел в упор и не стрелял, даже когда имел на это все основания. — Это… это что? — спросила она. Или прошептала. Или выдохнула — он не был уверен. Это не был вопрос. Это был приговор. Он молчал. Просто смотрел на неё. И чувствовал, как внутри сжимается что-то хрупкое. Потому что впервые за всё это время смотрела на него — как на врага. Действительно. Не через неприязни и «на зло». Не сквозь упёртость и «уйди с дороги». И от этого горело всё. Сжирало изнутри. Так, что ни одна боль в этом чёртовом подвале не шла с этим в сравнение. — Ты же не глупая, Джуи, — начал Чуя, ровно, отчуждённо, будто диктовал отчёт, а не разрывал чужое сердце. Голос звучал спокойно, — слишком выверено, будто за каждым словом стоял скрип прикушенного языка. — У нас уже вошло в привычку — тащиться к твоим друзьям, когда ты не хочешь со мной разговаривать. Видел, как её лицо едва заметно дёрнулось. Как плечи сжались. И всё равно продолжил: — Просто метод усовершенствован. Теперь никуда идти не нужно, и до дома недалеко. Видишь, как всем удобно? Холодная ирония. Резала — не Джуи, а Накахару. С каждым словом выдирал из себя куски чего-то живого. Потому что внутри всё уже давно не было спокойно. Там билось. Стучало. Кричало. Не от злости. От отвращения к самому себе. Знал, что увидит в её глазах. Знал, и всё равно не был оснащён стратегией на оборону с собственным ором в голове. Потому что сейчас она смотрела на Каэду — и в этом взгляде было всё. Боль, ядовитая, хлесткая, сжигающая изнутри. Ярость, будто кровь в венах закипала. Ужас — живой, настоящий, почти детский. И… желание броситься к нему. Просто дотронуться. Проверить, насколько живой. А Чуя стоял. Не двигаясь. Не дыша. Потому что если не он — тогда никто. Никто не будет держать рамки, никто не останется хладнокровным, никто не вытянет её, когда механизм щёлкнет и начнётся необратимое. Если сейчас дрогнет — её сотрут. Не завтра. Не через неделю. Сейчас. Да Накото ж сама себя поглотит. А не она, так Мори и Сэдэо. Холодно, точно, без малейшего сожаления. Так, как делают это в мафии. Так, как делали всегда. Знал, что это уже не первый раз, когда выкручивается, ломает алгоритм, сбегает из-под гильотины в самый последний момент. Но даже самые точные системы рано или поздно дают сбой. И он, и она были к этому близки. Сейчас ещё было время. Поговорить с боссом. Узнать, что её ждёт. Что с ней сделают. Узнать, будет ли она живой — или нет. Верлен, по голосу и нервам, и так ничего не знал. Он звонил как мог, срываясь, говорил, что «пасёт», спрашивал, нужно ли спрятать. Чуя тогда не ответил. Не смог. Потому что прятать её уже было не от кого. Мори знал. Всегда знал. Без докладов, без донесений. Мог бы просто пальцем щёлкнуть — и всё. Только вот почему-то не щёлкал. Значит ещё не выполнила всё, что могла. Верлен вот не знал. И всё равно старался. Как обещал — не задавал лишних вопросов, не «лез». Просто делал, что мог. И если бы не он… Джуи была бы уже в руках Сэдэо. Потому что он шёл по тому же маршруту, по следам, но, кажется, увидел толпу, понял, что не один, и отступил. Теперь Микото остался ни с чем. Ни с сосудом. Ни с Джуи. Но и Чуя знал: будь она абсолютно одна, без поддержки, без случайных совпадений — всё могло закончиться совсем иначе. И потому стоял на своём. Говорил. И разрушал её доверие — чтобы, чёрт побери, оставить хоть малейший шанс, что она вообще останется. Но всё это — всё равно не помогало. Ни холод в голосе, ни тщательно выстроенная логика, ни доводы, которые повторял себе всю дорогу сюда, не делали проще видеть, как Джуи смотрит. Этот взгляд был не обвинением. Без слов, без крика — чистая, неразбавленная ярость, треснувшая изнутри. Видел, как подрагивают её пальцы, как сведены в судороге губы, как дыхание рвётся короткими толчками — не от страха, от злости. От боли. От предательства. От понимания, которое наконец догнало. И всё, что он мог — стать стеной. Стать щитом. Ледяным, безжалостным, равнодушным. Стать именно тем, кого она сейчас проклинала в мыслях. Выдержать ненависть — вместо того, чтобы позволить системе забрать её насовсем. Не позволял себе смотреть ей в глаза слишком долго. Не потому что не хотел — потому что боялся. Боялся сломаться. Сделать шаг назад. Разжать кулаки. Забрать всё сказанное обратно. Потянуть наверх, накачать снотворным или чем ещё и поутру притворится, что не понимает, о чём она. Потому что уже видел нарисованное на девичьем лице то, что говорил себе сам, когда приходил в себя среди дыма и чужой крови: «Ты не лучше моего отца.» И от этого хотелось выть. Помнил, как она выглядела, когда утопала в слезах про «просмотре» детства. Про боль. Про унижение. Про бессилие. Да что там помнить её реакцию, самого потрясло. И сейчас — стоял перед ней в той же позе. С тем же выражением лица, как тогда у ублюдка, проворачивающего шею ребёнка на её глазах для покорности. Накахара и раньше делал ей больно. Но сегодня… Сегодня переступил черту. И то, одной ногой, пока что. Это уже было не то. Это уже не просто «показать правду». Это была настоящая пытка. И каждый её вдох напоминал Чуе о том, насколько глубоко вбивается гвоздь в собственную грудь, когда целишься в другого. Джуи стояла так, ровно даже не дышала. Не моргала. Ни один мускул не шелохнулся. Только руки — сжаты до белых костяшек. Только зрачки — бешено расширенные, как у загнанного зверя. И даже это было не самым страшным. Потому что Чуя не знал остального. Не знал, что это не просто потрясение. Это было ещё одно — четвёртое, может пятое за последние три часа. Девушка уже не держалась. Просто зависла, как хрупкий механизм на грани сбоя. Не отходила от двери. Потому что ощущала: стоит двинутся — и рухнет. Шагнула. Одна ступень. Одна попытка удержать себя в реальности. Ноги не слушались. И, возможно, в тот момент даже не вникала больше ни во что. — Ты… — начала медик, но голос тут же сломался, захлебнулся в горле, сдавшись боли, которую уже невозможно было втиснуть внутрь. Судорожно вдохнула, сглотнула воздух, как ком, и всё-таки выдавила, хрипло, сорвано: — Ты что, с ума сошёл? На фоне дрожащего голоса брюнетки кашель прозвучал почти неуместно. Каэда, опершись на стену, зашелся короткой, но хриплой серией — то ли от слабости, то ли от сухости в горле. А потом, как ни в чём не бывало, с надтреснутой ухмылкой сказал, удивительно бодро для человека, которого оставили гнить во тьме и тишине: — Н-ну, слава Богу, хоть кто-то задаёт тут здравые вопросы. И усмехнулся — так, будто они не стояли в камере пыток, а обсуждали затянувшуюся операцию в офисе. Он был чист. Неестественно, вызывающе чист для того, кто провёл тут недели. Ни старой крови на одежде, ни грязи. Ни запаха страха, только влажный пот от духоты и одиночества. Чуя держал его тут не для того, чтобы рвать кости — нет. Знал, как ломаются одарённые. Долго, мучительно, изнутри. И тьма была самым страшным инструментом. Неудавшийся побег, пустота, отсутствие контакта — и на третий день даже сильнейшие начинали слышать голоса, а техник слішал их и без того. Каэда, конечно, не был дураком. Наверняка знал, за что и для чего его до сих пор держат. Даже принимал участие в прослушке для Накахары, пусть и не согласился на это сразу. Но верить ему, его словам, интонациям — было невозможно. Шпион, связанный с делами отдалённо, с модификацией информации, с техникой. Всё, что он говорил, могло быть обманом. Иллюзией. Манипуляцией. А ведь когда-то ему доверяли. И в этом всём — голос. Голос, которого Джуи не слышала так долго. Голос, который она почти похоронила в памяти, пытаясь не думать, не вспоминать. Не вспоминать, на какой ноте закончился их последни разговор. Не вспоминать, ту обиду, которая кольнула аж где-то в желудке, когда Накахара сообщил о их сотрудничестве на складе. Вытащил её из ступора, зацепил за старую рану, за ту самую, которую так и не залечила. И пошла вниз. Быстрее. Резче. Шаги перестали быть осторожными. — Подойдёшь к нему ближе — я не отвечаю за последствия, — спокойно, почти вяло бросил Накахара, отступая спиной к заложнику. Мафиози не кричал. Не срывался. Тяжело, решительно. И даже без объяснений было ясно — он сделает. Если понадобится — сделает. Лампы мигнули, резко, предупреждая — дальше будет хуже. И непонятно, сами по себе, или от силы исполнителя. Свет снова осел мутным налётом на стенах, а Джуи застыла на месте. Нога так и осталась на ступени, не смея сделать шаг вперёд. Не из страха. Из чего-то другого. И Каэду, кажется, от этого перекосило. Посмотрел на неё, сморщившись — будто передёрнуло от брезгливости. Претензия? Обида? Разочарование? Или всё вместе? Не понимал, какого чёрта она сейчас стоит перед ним — ровно, послушно, словно ждёт команды. Как собака. «Сидеть». «Лежать». «Голос». Технику стало тошно. — Хоть сейчас ты наконец-то видишь? — голос Каэды окреп, зазвенел сталью. — Видишь то, о чём я тебе говорил? Видишь, какая гниль в этих людях, Джуи? В каждом. В нём. Особенно в нём. Того, кого ты подпустила так близко. Так глупо близко. Шагнул в сторону, чуть покачнулся — но говорил всё громче, отчётливее, стараясь врезать каждое слово ей прямо под рёбра. — Заткнись, пока жив-здоров, — отрезал Чуя. Не поворачиваясь. Не давая ни взгляда, ни лишней эмоции. Холод. Абсолютный. В челюсти гулял спазм — от сдерживаемого раздражения, ярости, чего-то, что тлеет и грозит вспыхнуть. Бесил он. Особенно сейчас. Не потому, что говорил — потому что знал, как говорить. Потому что делал именно то, что Чуя однажды в нём уже распознал: подстрекал. Сеял сомнение. Влезал в мысли, ковырял самые болезненные точки. Путал. Умело. Жестоко. И, чёрт возьми, эффективно. Джуи сбивалась с толку. Он это видел, заставлял её выбирать — между прошлым и настоящим, между спасением и предательством, между собой прежней и той, кем она стала. Играл на контрасте. А вдруг и правда? А вдруг всё, что ты видела в нём — иллюзия? А вдруг был прав всё это время? И Чуя, как ни хотелось этого признавать, знал: у парня язык всегда был подвешен. Даже тогда. Когда они были детьми. Когда всё только начиналось. Он вспомнил это — коротко, как вспышку: Фраза. Шёпот. «Сбежать мы сможем только втроём.» Тогда помог. Именно Каэда подсказал Джуи, как уйти. Помог им всем. И всё же — верить ему сейчас было равносильно смерти. Как же так, он ведь так рвался отомстить отцу и освободить всех? Всех, кого сам предложил бросить? Как благородно. Ведь там были и не менее умные ребята, не менее способные, вот только двумя девочками управлять проще, чем сбитым стадом. И Чуя это распознал, но не Джуи — слишком добрая, чтобы в подобное вникать, слишком привязана, чтобы сказать ей, что мальчик изначально и не собирался забирать Рико. Он как быстро ко всем привязывался, так и отвязывался быстро. Просто Джуи была важна, а Рико была к ней настолько пристрочена, что пришлось. Настолько крепко любила и хотела опекать, что отцепить её от них уже было равно получить отказ и от Накото. И говнюк этого признавать не хотел. Побеседовав с ним разок, стало ясно даже, почему он пошёл первым в мафию. Нет, не великая цель. Понадеялся, что сможет решить всё сам, собрать информацию и стать героем. В чьих же глазах? Вот только не вышло. А девчонки оказались куда умнее, чем думал. Притом что обе видели только самое дерьмо в подполье и прогнивших кабаках. Но видели больше. И их желания не затмевала вина за содеянное вперемешку с желанием показать, кто в доме хозяин. Потому что таким идиотам приходилось об этом кричать. А если кричишь, что ты крут, то ты не крут вовсе. И неважно, какие намерения у него были на Джуи отдельно — добрые или не очень. — Да ладно тебе, Чуя-сан, — продолжал Каэда с той самой… тупо провоцирующей игривостью, от которой хочется ломать стулья об лица. — Ты же понимаешь, ты не убьёшь меня. Не потому что не можешь. А потому что не хочешь, чтобы она тебя возненавидела. А ты уже поняла это? — глянул брюнет на союзницу. Молчание. Тишина встала тяжёлой глыбой между ними. Чуя отвернулся на полсекунды, взгляд — в сторону стены. Будто просто думает. Но Джуи увидела — он дышит глубже, чтобы не рявкнуть. Каэда продолжил, почти ласково, точно шепчет на ухо самому дьяволу, то ли от измученности, то ли от режучего чувства внутри. Как бы там ни было, а предавать проще, чем ощущать себя преданным: — Скажи… Если бы действительно хотел меня убить — давно бы убил, правда? — голос дрожал от злости, от боли, которую не удавалось спрятать за маской сарказма. — Но ты привёл её. Привёл её, а приставил нож к моему горлу. Раз вся эта комедия... значит, ты надеешься. Надеешься, что она поймёт. Что решит: всё это — для неё. Что даже твои безумные слова — ради неё, — с усмешкой добавил он, — больной ублюдок… Каэда наклонил голову, будто пытался разглядеть в её глазах нечто большее, чем страх. Ищущий. Ожидающий. Молящий — без слов. Изучал лицо Джуи, надеясь найти в нём понимание, искру, пламя, которое зажжёт прежнюю веру. Верность. То, что ещё можно спасти, если сама в это поверит. Если докажет себе и им — Накото не потеряна, не сломлена, не подчинившаяся, не ушла навсегда в тень мафии и лжи. Но Джуи стояла, сжав кулаки, словно только так могла удержать равновесие. Карие глаза метались — от одного к другому. Жгли взглядом, но не давали ответа. И единственное, чего хотелось, — чтобы это всё исчезло. Чтобы сегодняшний день растворился без следа. — Видишь, как всё совпало? — голос Каэды стал ядовито спокойным. — Он говорил мне о защите, о самопожертвовании. О силе, о лидерстве. А теперь сам стоит здесь — жалкий, почти униженный, надеющийся, что даже в образе чудовища будет принят. Прости, Джуи, но скажи честно — ты принимаешь? Безусловно, был уверен: все их разговоры давно где-то зафиксированы — если не на микрофон, то в записной книжке Накахары. Верил, что Накото уже знает всё. Тогда зачем всё это? Для чего весь этот спектакль? Проверка? Испытание? Попытка узнать, кому она верит больше? Почему каждое его слово оставляет за собой беззвучный вопрос: зачем? — Рот закрой, — прорычал Чуя, шагнув вперёд, тяжело, будто собственная ярость вела его за руку. Джуи сорвалась. Сделала шаг, встала между ними, словно могла защитить хотя бы тишину. Хоть что-то. Держалась на расстоянии — как будто само прикосновение к кому-то из них могло разрушить остатки мира. — Хватит… — выдохнула она, судорожно сжав пальцами полы плаща. Словно хваталась за них, чтобы не упасть. Голос её сорвался. Хриплый, надломленный. — Просто… прекратите. Медленно повернулась к Чуе. В глазах — блеск. Не от слёз, от напряжения, от боли, которую больше не могла прятать. — Выпусти его, — сказала тихо. Но даже в этом вакууме слова прозвучали как провал. Чисто. Без надежды. — Нет, — Чуя ответил почти мгновенно. Но не резко. Его голос впервые дрогнул. В нём сквозила не злость — усталость. — Я прошу тебя, — шаг. Один шаг. Ближе. — Ты просишь меня не думать. Не чувствовать. Не видеть, — говорил тише, но каждая фраза била в висках сильнее, чем крик. — Ты хочешь, чтобы я стоял в стороне, когда знаю: ты сдохнешь, если не остановить. Каэда рассмеялся. Холодно, глухо. Словно в смехе отражалось всё, чего он не мог сказать вслух — что проиграл, даже не начав бороться. — Вот и всё, — голос был не обвиняющим, а пугающе слащавым. — Он-то всё ещё не верит, что ты справишься. Не видит в тебе силу, Джуи. Для него ты — зверёк, безобидный, которого нужно держать в клетке. Крепко. И если ради этого придётся раздавить тебе сердце — он это сделает. Без колебаний. Не смей. Не смей путать её моими к тебе словами. Сука. — ТЫ СЕЙЧАС ЖЕ ЗАТКНЁШЬСЯ! — взревел Чуя, и мир терпения будто треснул. Взрыв эмоций, долгожданный, неизбежный — как раскат молнии в чёрном небе. Больше не контролировал себя. Словно вулкан, сдерживаемый слишком долго, извергся с разрушительной силой. Без предупреждения — только порыв, импульс — вытащил пистолет. Сталь сверкнула в воздухе, выстрел расколол тишину. Пуля вошла в плоть чуть ниже колена — хирургически точно, без излишней жестокости, но со всей ясностью намерения. Каэда вскрикнул, коротко и резко, упал, схватившись за бедро, лицо исказила боль, но вместо стона — хриплая усмешка. Как у змеи, загнанной в угол, но не сдавшейся. Зашипел, плотно стиснув зубы, кровь уже стекала по коже, оставляя на полу тёмные пятна, но техник будто не чувствовал её. Был приучен терпеть — с детства, когда за малейшую провинность могли избивать чем попало, запирать, ломать, и никто не спрашивал за что. Потому что здесь можно получить за что угодно. Железо пистолета щёлкнуло, Джуи дёрнулась, сердце больно стукнуло в груди. Шагнула, почти инстинктивно, к нему — но Чуя преградил путь. Резко, твёрдо. Дыхание обжигало лицо, близость пугала больше оружия. — Мне нет толку от мёртвой шавки, — тихо, с тяжестью в голосе начал рыжеволосый. — Я принял решение, Джуи. Ты не слышишь меня. Тебе не хватает слов. Не хватает угроз. Тебе нужно действие. Конкретное, ощутимое. Подкормка. По пальцу этого ублюдка — за каждый твой шаг в сторону, за каждую попытку бегства или вмешательства, — его голос стал холодным, точно бьющим под дых. — Что скажешь? Он повернулся к Каэде, не сводя взгляда с Джуи. Глаза полны осознания: это — не угроза. Это — факт. И шагнул к раненому. — Такой выброс, как сегодняшний, будет стоить ему ноги. Не целиком, как видишь. Но заботиться о себе он будет сам. Джуи стояла, не в силах издать ни звука. Слов не было — только пульс в ушах и дрожь в пальцах. Хотела броситься вперёд, кричать, схватить Чую, умолять, ударить, растормошить — хоть что-то, хоть как-то изменить происходящее. Хотела повернуть всё вспять, обмануть, выкрутиться, но знала — предложить ей больше нечего. Чуя не услышит. Не задаёт вопросов, как в прошлый раз — приговаривает. Глаза не сомневаются, осталась в них только синева, без мягкой тени на той отличительной радужке: если всё повторится, Джуи получит его — друга, партнёра — по частям, красиво упакованного, как символ своих ошибок. — Вот он, — прохрипел Каэда, губы дрожали, оскал обнажал стиснутые от боли зубы, но глаза сияли так, будто не проиграл, а наконец выиграл. — Настоящий. Приятно познакомиться, Чуя-сан, — и перевёл взгляд на Джуи, ровно в этот момент вручил ей ключ. Показал правду, которую так долго не хотела видеть. — Никого не напоминает? Но не открыл. Не открыл ей ничего нового. Джуи и так знала. Слишком хорошо. Методы, спрятанные в карманах Чуи, спрятанные во всех, кто давно перестал верить в силу слова. Кто слишком долго жил в мире, где справедливость не более чем красивая вывеска. Если не получается достучаться — пробивают. Если не подчиняются — ломают. И всё же она застывает. Каэда продолжает говорить — губы шевелятся, голос, возможно, даже режет пространство, но Накото больше не слышит. Только пульс. Ритм. Тревожный, тяжёлый, гремящий в голове, как приближающийся обвал. Всё, что осталось — это взгляд. Один. В Чую, прямо в него, будто хотела залезть им под деловую рубашку и глубже под кости. Не на мафиозного офицера. Не на человека, что стреляет без колебаний. Не на силу, которая толкала её к грани. Смотрит внутрь. За грань сжатого лица. За голос. За угрозы. И видит... одиночество. Может это ты и хотел от меня спрятать? Не чудовище. Накахара жестокий по природе. Он просто… не умеет по-другому. Привык, что кулак — единственный язык, на котором его слышат. Что страх — единственный рычаг, который работает. Знает: доверие — это слабость. Любовь — это шахматная партия, где выживает тот, кто первым забрал свои фигуры и ушёл с доски. И он боится. Сильно. Уж точно сильнее, чем позволяло выдать его лицо. Боится потерять. По-настоящему. Потому что уже терял. Раз. Два. Бесконечно. Боится, что с ней будет так же. Что в этот раз — будет снова. И Джуи понимает. Переключая внимание с нового на бывшего напарника. Больно, отчётливо, почти до слёз. Потому что этот страх живёт и в ней. Просто научилась скрывать его за гневом. За упрямством. За колкостью. А он — за дисциплиной, за приказами, за железной бронёй исполнителя. Сейчас, в этой глухой, почти священной тишине, они стоят, как два раненых зверя, сбросивших шкуры. Обнажённые. Уязвимые. И одинаково потерянные. Оба виноваты. Оба боятся. Оба не знают, куда идти дальше. Но, несмотря ни на что — ещё здесь. Рядом. На расстоянии полшага. И Накото преодолевает это расстояние. Не назад. Не вперёд. Просто вдох. Перед прыжком. Перед решением. Перед тем, как сказать правду. Смотрит в глаза. Без фильтров. Без злости. Без осуждения. Он отпустит. Не станет заходить дальше. Если не выворачиваться. Если послушать совет, который проигнорировала сегодня и действовать сообща. Попробовать. Переубедить. — Ты боишься, — её голос тихий, но ровный. Удивительно спокойный. — Я тоже. Накахара не моргает. Не отвечает. Но и не отводит взгляда. — Но если ты продолжишь в том же духе, я... Девушка замолкает. Потому что не знает, как закончить. Потому что в этом предложении слишком много вариантов — и ни один из них не кажется правильным. Нервно сглотнула, подбирая слова, будто каждое из них — осколок стекла, который нужно проглотить. Казалось, даже воздух стал металлическим в груди, слишком плотным, чтобы дышать. Зачем? За что? Почему? Почему всё снова скатилось в это? Ей было достаточно боли. Достаточно криков. Достаточно выбора, от которого нет победителей. На сегодня. На долго-долго вперёд. А теперь — посреди комнаты, как посреди поля боя — вогнали в угол, поставили между ними, вынуждая занять сторону. Реши, Джуи. Выбери. Предай. Или спаси. Но кого? — Я сдаюсь, — сказала она, не поднимая головы. Вот и всё. Это не была угроза, не блеф. Не был вызов. Не ультиматум. Это выбор. Совершённый. Осознанный. Горький. Для них обоих. И для неё самой. Чуя не пошевелился. Не моргнул. Просто стоял — весь в напряжении, как пружина, как волк, удерживающий себя от прыжка. Будто удерживал сам себя от распада. Будто не верил. Или не хотел верить. Только глаза... предали. В них не было власти. Не было ярости. В них была… мольба. Тихая. Беззвучная. Опасная. Чуя не злился. Просил. Чтобы она не делала этого, не врала, если до конца не осознаёт. А если правда... Пусть это будет правдой. Не прямо сейчас. Не так отчаянно. Может ей ещё нужно будет подумать, принять, свыкнуться. — Сдашься, обязательно сдашься, Джуи, — голос Накахары был глухим, сдержанным, почти усталым. Слегка расслабил плечи, будто наконец понял: финал настал. И был не тем, к которому он стремился, но удовлетворён. Немного. Ничего не доказано, не проверено, но она уже это сказала. Пусть придётся ещё подержать техника здесь. Пусть какое-то время нужно будет дать ей на раскачку. Хорошо. Это уже хоть что-то. Маленькая, но победа. Не отводил от неё взгляда, будто ловил последнюю искру в её глазах. Понимал: всё, что посеяли — теперь пожинают. Даже если не хотели. Даже если не просили. Но в следующий миг сцена треснула. Не сразу — сначала движение сбоку, лёгкое, почти незаметное, как тень. Затем — резкий толчок, дернувший ладонь Чуи, ослабившую хватку на рукоятке пистолета. Парень, что наблюдал за этим немым спектаклем, воспользовался моментом — резким, точным движением выхватил оружие. Но Чуя не вздрогнул. Не отшатнулся. В голубых очах не было страха. Потому что знал: стрелять в неё тот не станет. Никогда. Направленное дуло, указывающее не на Джуи, а на него самого, было лишь подтверждением. А на это уже плевать. Парня подкосило — рана в ноге всё ещё жгла, будто сама боль решила заявить о себе. С рыком рухнул на одно колено, пытаясь подтянуть к себе вторую ногу, будто от этого зависела его честь, его последняя попытка остаться собой. Лицо исказила агония, но он не отпустил пистолет. Не сдался. Он — тоже выбрал. — Вот оно как?.. — усмешка рванула губы Каэды, искривлённая, полная глухой ярости и разочарования, которое тщетно пытался спрятать за иронией. — Вот, какой он, твой выбор, Джуи? — бросил он, только мельком глянув на неё, будто больше не хотел видеть её лицо, но не мог оторваться. Рука с пистолетом дрожала, и он машинально поправил хват, ровно от этого зависело всё, хотя мафиози только вскинул бровь. — Каэда, пожалуйста, прекрати. Джуи выставила перед собой ладони, шагнула вперёд, но взгляд Чуи, острый, как лезвие, мгновенно остановил. Не сказал ни слова. Но не нужно было — не позволит. Не в этот раз. Не могла поверить. Сердце отказывалось принимать: этот человек — как брат родной. Добрый. Заботливый. Когда-то. Теперь — словно призрак, несущий боль, не просящий прощения. Что сделало с ним всё это? Что пробудило ту сторону, которую она никогда раньше не видела? Ответов не было. Только дрожь внутри и нарастающий страх — не за себя. — Неужели всё, что я делал для вас, было ничтожным?.. Настолько бессмысленным, что теперь ты стоишь на его стороне, слушаешь его? — голос Каэды стал громче, резче, болезненнее. — Он промыл тебе мозги! Он использует тебя, Джуи! — Каэда, опусти оружие… — брюнетка покачала головой, закрыв глаза, будто могла размыть происходящее. — Сейчас не время и не место. Прошу… Но выстрел разорвал тишину — короткий, грубый, опрометчивый. Пуля полетела в Чую, но мгновенно изменила траекторию, вывернутая невидимой силой. Отлетела в сторону, глухо ударилась о край койки. Чуя не шелохнулся. Даже не моргнул. Стоял, будто вырезанный из стали. — Знаешь, Джуи… — голос Каэды сорвался, стал почти хриплым. — Это паршиво. Всё это. Может, я ошибался. Много. Делал глупости. Но… ты для меня — дорога. Мне дорога Джуи, которая видела во мне опору. И чёрт, как же это паршиво, когда ты смотришь сквозь меня. — Каэда… — еле слышно. — Но, знаешь, — перебил он, сжав пальцы крепче, — кое-что у меня всё же осталось. Последнее. Единственное. Я могу освободить тебя, Джуи. Освободить от него. От этих его оков. От его контроля. Я просто… хочу, чтобы ты открыла глаза. Посмотри на него. По-настоящему. И она поняла. Не сразу. Но когда увидела, как расширились глаза Чуи — даже он, в своём ледяном самообладании, дёрнулся. Понял. Осознал. И Джуи — тоже, в последний миг кидаясь к шпиону. Парень меняет положение оружия. Больше не направленное на врага. Дуло — под подбородком. И всё остальное замирает. Грохот выстрела разнёсся по помещению, точно камера сама вздрогнула. Эхо врезалось в стены, прокатилось по потолку и умерло где-то в глубине, оставляя за собой глухую, звенящую тишину. На долю секунды — будто остановилось время. Сердцебиение мира сбилось, пропустив удар. Джуи застыла. Воздух мгновенно покинул лёгкие, словно кто-то выдрал его вместе с душой. Голова Каэды безвольно клонилась вбок, а тело рухнуло вниз, словно у него оборвались все внутренние нити. Упал, как сломанная кукла, и это зрелище было пугающе... тихим. Неживым. Почти нереальным. Остальное смазалось — ровно Накото нырнула под воду. Звуки стали вязкими, движения — замедленными. Только один образ остался чётким. Чуя стоял, окаменев, с выражением, в котором сплелись удивление, злость, горечь — и что-то, похожее на отвращение. Не к нему. К происходящему. К тому, как всё снова вышло из-под контроля. Понял: даже сейчас Каэда не действовал спонтанно. Это был не поступок защитника. Не вспышка боли. Это был выбор. Расчёт. Демонстрация. Не для него — для Джуи. Он показал ей, как легко разрушается доверие. Как уязвимым становится человек, когда начинает верить. Хотел, чтобы увидела, насколько ошиблась. Насколько слабо выглядел её порыв. Насколько хрупкой — её вера. И Чуя это понял в ту же секунду, когда Джуи упала на колени. Не просто от шока. Не от ужаса. От осознания. Она — проиграла. Он — заставил её почувствовать это. И теперь вопрос был только в одном: поймёт ли она это? И кого теперь назовёт своим врагом номер один? Лицо Джуи дополнительно наливалось красным, не от стыда — от ярости. От напряжения, которое больше невозможно было сдерживать. И от алой кляксы, расползающейся по её одежде, по щекам, по каплям стекающим вниз к ключицам. И стало ясно: кровь на рисунке Элис принадлежала не Джуи. Джуи была не жертвой. Не целью. Она — свидетель. Свидетель того, как рушатся связи. Как эти же связи оборачивается оружием. Как доверие становится виной. Бордовая помада размазалась, смешалась с тёплой алой жидкостью, впитывалась в кожу, оставляя багровые следы. Локоны Джуи — некогда мягкие, свободные — теперь спутались, слиплись, оказались зажаты между её пальцев, словно инстинктивно пыталась удержать себя за них, не дать упасть — и всё же упала. Колени дрожали, тело склонилось к влажному бетонному полу, податливому, как чужая спина, на которую больше нельзя положиться. Накото рыдала. Беззвучно для внешнего мира, но внутри этих стен — крик рвал всё. Стены, воздух, их самих. Тёрлась лбом о шероховатую поверхность, вжималась в себя так, будто хотела обратно в начало — в безопасность, в тишину, в до-боль. Как эмбрион, вернуться в то единственное место, где не было страха. Пальцы сдирали ногти об бетон, хваталась за грудь, пыталась выдрать сердце наружу, чтобы оно больше не чувствовало. Затем — падение. На бок. И взгляд. Прямо на искажённое, раздавленное лицо. То, что раньше было человеком. Другом. Тем, кто держал её за руку в темноте. Он всё просчитал. Даже это. Даже свою смерть. Ранил себя так, чтобы ни Джуи, ни кто-либо другой не смогли спасти. Чтобы у них не осталось шанса — только вина и самопоедание. Знал, как сделать боль невыносимой. Как передать ей не просто ответственность, а наказание. За выбор. За доверие. За веру в нового командира, слишком похожего на тех, кого они когда-то клялись избегать. Оставил ей всё — свою ложь, свою правду, своё отчаянье. И она приняла. Даже если не хотела. — Не смотри на него, Джуи. На меня смотри, — голос прозвучал резко, искажённо. Исполнитель появился как из воздуха, схватил её за лицо, заставил отвернуться. С силой. Как будто мог вытащить взглядом. Вырвать из застывшего во времени кошмара. Чуя не знал, что делать. Не знал, как заткнуть дыру, которая не имела формы. Просто подхватил её — раненую, сломанную, хрупкую — и прижал к себе. Крепко. С безысходностью от сложившегося. Накото не сопротивлялась. Не могла. Только сжималась, корчилась, выгибалась от внутренней агонии, которая приходила волнами, накрывала, топила, оставляла в ней только обломки. Что угодно. Лишь бы не дать ей видеть это лицо. Лишь бы не дать разорваться воспоминаниям. Где мальчик, как-то раз, ещё живой, ещё добрый, закрывал её собой, отдавая себя под опыт вместо неё. Где шептал им в темноте, придумывая детские шифры, чтобы их никто не понял. Где улыбался и говорил: «ты всё сможешь». Теперь Джуи сжимала всё, что могла нащупать. Ткань платья. Рваные края плаща. Собственное лицо. Пальцы исполнителя, холодные, неподвижные, как камень. Чуя не смотрел. Отвернулся к стене. Замер. Накото страдала. В её глазах не было фокуса. Только ужас. Только ступор. Мир сломался. Он больше не подчинялся логике. Всё, что произошло перед ней — казалось иллюзией. Кошмаром. Только... никто не просыпался, сколько бы раз каждый из них в этот раз не молил.

***

Нёс её на руках, словно обломок утонувшего корабля. Дрожащая, безжизненная, испачканная, но по-прежнему ценная. Отнёс в апартаменты — в тишину, где даже шорох одеяла не позволял себе звучать громко. Движения были механичны, как у человека, который держится лишь на остатках долга и воли. Привёл в порядок, насколько мог: сорвал с неё стиснутое, порванное местами сетчатое платье, будто снимая не одежду, а шрамы случившегося. Надел первую попавшуюся пижаму — тёплую, мягкую, чутка по размеру, но чистую. Аккуратно стёр кровь с лица, с рук, с шеи — ту, что попала от слишком близкого взрыва жизни, угасшей на её глазах. Не торопился. Всё делал медленно, будто в замедленной съёмке, боялся, что малейшая спешка разрушит её окончательно или разбудит. А потом — сел рядом. Прямо на пол. Подогнул ноги, обхватил её щиколотку ладонью, крепко, как якорь. Не отпускал. Уснул так — без ночных видений, без движения, словно вырубился от истощения. Накото же не спала. Не по-настоящему. Её дыхание то замирало, то сбивалось всхлипами, редкими, сдавленными, ровно сама запрещала себе плакать, но тело не слушалось. Она то и дело просыпалась, металась в постели, вновь засыпала, и снова тонула в тревожной полудрёме, пока за окнами не стало светло. Было уже далеко за полдень — или утро, если смотреть на это без понятия времени. Только тяжёлые шторы не позволяли дневному свету поглотить комнату. Но свет был. И всё же — темно. Потому что это была передышка. Всего лишь затишье. Мимолётный отсроченный суд. Тишина, которая всегда приходит перед новым криком. Перед новым провалом в бездну. И оба знали — это ещё не конец. Только пауза. Отдал приказ о захоронении. Хотя… вряд ли это можно было назвать приказом. Просто попросил Верлена. Сделать всё красиво. Без помпы. Но с уважением. Знал: Джуи не придёт в себя в ближайшие дни. В сознание — может быть. Но не в себя. Не в то, что раньше называлось её нормой. Неделями. Может, месяцами. Он знал, как это — терять самых близких. Знал цену пустоте. Её раны затягивались медленно. Царапины на руках, сдёртые колени, лоб, ободранный до крови о бетонный пол. Чуя не удивлялся. Способность уже была задействована сегодня — даже может не один раз. Организм истощён. И не только телом — душой. Потому и здесь, даже касаясь её, был осторожен. Осторожнее, чем с порохом. Джуи отдёрнула ногу — не резко, но с ясным посылом. Вытянула из его руки, но Чуя не сопротивлялся, не обиделся. Просто взял её вторую — бережно, почти невесомо, будто трогал не кожу, а порез, который может снова раскрыться. Мужские пальцы осторожно прошлись по ступне, не в попытке успокоить, а в молчаливом признании: я рядом, даже если ты не хочешь. Наверное, Накото сейчас ненавидела его. Всем сердцем. Каждой мышцей, каждым нервом, каждой сломанной клеткой. Не хотела, чтобы он был здесь. Не хотела, чтобы прикасался. Дышал. Просто... исчез. Но Чуя не ушёл. Не мог. То ли из предосторожности — чтобы медик не навредила себе, если проснётся в приступе отчаяния. То ли потому, что хотел быть первым, кто встретит её гнев. Услышит всё. Сразу. Без отсрочек. Без щита. Он отходил только на короткие встречи с подчинёнными — отдавал распоряжения, касающиеся сосуда, координировал то, что ещё можно было контролировать. После — возвращался. Всегда. Даже сегодня, когда связь с группой была удалённой, продолжал работать, будто держал себя в узде делами. Смерть Коди. Перекопанная лаборатория. Следов почти не осталось — Сэдэо сработал чисто, ни одного отпечатка. Только пустота и ещё больше вопросов. Большую часть теперь занимало расследование, ища нити, которые могли хоть куда-то привести. Но всё это — было вне комнаты. А внутри была она. Полуразбита. Полутишина. Полудыхание. — Чуя?.. — голос резанул пространство, как ржавым ножом. Она заговорила неожиданно — сорванным, хриплым, почти неузнаваемым голосом. Мафиози не заметил, когда открыла глаза. Не думал, что так скоро. И всё равно ждал этого всю ночь. Накото лежала, как после шторма. Всё в ней было растоптано. Разрушено. Не собрать. Не склеить. Что она скажет? Выгонит? Скажет: уйди? Попытается кричать? Толкнёт? Ударит? Начнёт обвинять, шипеть сквозь зубы, требовать объяснений? — Да?.. — он ответил почти тихо, точно не хотел вспугнуть хрупкость этого момента. Но Накото не кричала. Не толкалась. Не плакала. Только медленно, почти не осознавая, потянулась к глазам. Контактные линзы впились, высохли, будто приросли к глазам за эту ночь. Попыталась вытащить их, но пальцы соскальзывали, сил не хватало даже на это. — Пожалуйста... — голос прозвучал неуверенно, как сдавленный выдох. Накахара замер, изображение перед глазами рассыпалось, будто кто-то щёлкнул выключателем внутри головы. Медленно повернулся в сторону кровати. Джуи, отвернувшись, снова пыталась вытащить линзы — иссохшие, прилипшие, болезненно царапающие, словно кто песком засыпал и сверху феном вдувал в глазницы. Пальцы дрожали, движения неуверенны. Но Чуя понимал — она точно пыталась просить не об этом. Просит о чём-то большем, о том, что не осмеливается произносить вслух. И всё же — линзы нужно убрать. Матрас прогнулся под его весом, когда он опустился рядом. Его руки медленно потянулись к немного липкому лицу — нежно, почти невесомо. Осторожно отстранил её руки, скользнул пальцами к векам, пытаясь извлечь ненавистные силиконовые вставки, которые причиняли боль. Это оказалось невозможным — поверхность пересохла, ткани раздражены, глаз щурился от малейшего касания. Понял, что так не справится, и встал, двинулся в ванную — быстро, но не шумно. На раковине — только контейнер, пустой и бесполезный. Открыл подвесную полку, взгляд тут же выцепил нужный флакон — раствор. Уже возвращаясь, почти на бегу, будто эта была миссия со смыслом. Вновь оказался у кровати, а в позе хозяйки комнаты не изменилось, ровным счётом, ничего. Сел ближе. Коснулся лица. Осторожно, подушечками пальцев оттянул веко, стараясь не причинить лишнего дискомфорта. Девушка зажмурилась — рефлекторно, устало, почти в панике. Но немного раствора всё же попало туда, куда нужно. Остальное сделала сама — ловко, но из последних сил. Сдёрнула, убрала, швырнула линзы на прикроватную тумбу, не заботясь, куда именно. И замерла. Уткнулась взглядом в одну точку, глаза были красные, как от ожога, размытые. — Помоги мне... — прошептала Накото едва слышно. Подтянула колени к груди, сжалась, будто хотела стать меньше, исчезнуть, раствориться. Чуя понял не вникнул. Не отреагировал мгновенно. Потому что это было впервые. Впервые она просила. Не закапывалась, как страус. Не требовала. Не прогоняла. Не отвергала. Не пряталась за обидой. Не хлестала его словами, как раньше. Медик сейчас абсолютно не была похожа на того, кто вот-вот ринется обратно в бой. Кто начнёт старую песню. Кто захочет зачинать ссору или продолжать свои муки. Смиренная и смирившаяся. — Только попроси, — прошептал он в ответ.