Металлический привкус

Не особо длительный и скомканный разговор продолжила Накото: — Я хочу попрощаться с мамой, — голос прозвучал внезапно, приглушённый, словно выдох после долгого боя. — Понял. Что-нибудь придумаем, — Чуя обернулся — с опозданием, потому что... Не понял. Сразу ничего не понял. Потом — снова, но связать попытался. Взгляд её был выжженным. Без слёз, но с чем-то страшно тихим внутри, оттого даже не попытался задать наводящих вопросов. Понял — не вытащит из неё ни чёткого слова больше. Не сейчас. Да и не нужно. Она вскользь только, за всю эту беседу, будто между делом, упомянула, что смерть подтверждена. Разговор с Дитоямой. Основа «кода» сосуда. Выстрел Верлена. Больше ничего. Ни даты, ни места, ни тела, ни прощания. Только необратимость. Только сдавленное «теперь уже точно». Чуя молча накрыл Накото одеялом почти с головой, будто это могло защитить от холода, который поселился у неё под кожей. Запустил руку под ткань и краем ладони коснулся плеча — осторожно, как если бы она была из стекла, и волосы, спутанные, прилипшие к лицу, откинул назад. На секунду, хотя не на одну и не в первый раз, показалось: она хочет исчезнуть. Целиком. До последней грани. Спрятаться, чтобы никто не достал. Ни он, ни отец, ни она сама. Да, всё. Вот он, пиздец. Вот точка. Конечная. Без возврата. Без передышек. То, что оставалось, — чистилище. Или ад. Почти не сомневался: всё у Джуи снова сведётся к одному. Как всегда. Информация. Координаты. Ключ к чему-то, что откроет дверь в очередную яму. Лаборатория. Только вот из обрывков прочитанных воспоминаний — толку с гулькин нос. Поезда, девичьи крики, тени в коридорах, железо, вонь формалина и приблизительная дата побега. Возраст — четырнадцать? Шестнадцать? Сейчас ей двадцать один. Сейчас и не порасспрашивать. Жаль «Чернильный сон» не прописывает в углу экрана всё до секунды, это тебе не камеры видеонаблюдения. Учитывая, как японская бюрократия и умелые беглецы любят заметать следы, — всё, что было, давно могло быть снесено, обнулено, закатано в бетон. А таких лабораторий, чёрт возьми, по стране и вправду — как у медузы щупалец. Бесконечные. Безликие. Не отличишь от закрытых санаториев или тайных военных центров. Местоположение — расплывчатое. Воспоминания — туман. Даже если здание и уцелело, если не продано под реновацию, если не сгорело дотла и не гниёт сейчас среди зарослей… Даже если — что это даёт? Микото ведь давно не тот, кто прячется на одном месте. Слишком мобилен. Слишком осторожен. Если и существует сейчас точка сбора — вряд ли там остались дети. Он бы их не оставил. Или уже не считает их нужными. А если ушёл в вирус с головой, в эксперименты, как в омут, — мог и сам забыть о той лаборатории, как забывают о старой коже. И всё равно — найти нужно. Хотя бы, чтобы закрыть дверь. Чтобы она рассталась навеки. Хоть с кем-нибудь. Хоть раз в жизни по-настоящему. Раз уж ищет могилу — значит, что-то внутри неё всё ещё не отпустило. Или, наоборот, вот-вот сорвётся с якоря. Хочет убедиться? В который раз? Или просто разорвать те веревки, которыми повязало её детство — наконец, навсегда? Второе Чуе нравится куда больше. В этом, по крайней мере, есть воздух. Свобода. А не эта бесконечная жвачка боли, прилипшая к зубам, ни сглотнуть, ни сплюнуть. Джуи могла бы злиться. Сейчас. Позже. Или не злиться вовсе. Какая разница. Плевать. Её слёзы были не только от утраты — он это понял. Не только по мёртвому, но и по живому. Точно в ней что-то заканчивалось и что-то начиналось, и оба эти процесса были одинаково пугающими. И всё же… если сейчас позволяет ему быть рядом, если его шаги не вызывают дрожи, а голос — не распарывает нервы, это уже хорошо. Не ждал многого. Не для себя. Больше всего жалко было её. Будто мир снова раздавил её грудную клетку, но Накото, вопреки всему, дышала. Многое произошло. Больно — да. Но по крайней мере сосуд найден. Если только этот чёртов профессор не сошёл с ума и не замешивает новый прямо сейчас, но это физически невозможно. Не в такие сроки. Остаётся ждать. Босс рано или поздно даст приказ по субъекту А-01. Как только появится антидот, скорее всего, там будет видно, здесь исполнители решить не смогут, у Мори на этот счёт может быть своя врачебная точка зрения. Или как только найдут оставшиеся партии Сэдэо. Приоритеты не обсуждаются. И всё это, всё, что разрывает Накото сейчас — канет. Боль, связь, воспоминания. Канет, как осадок, и никто даже не спросит, как это было. А, ну и ещё мать. Чуя видел, как в ней хрупко ломается что-то, когда она это говорила. Сама вся была зеркалом — и в лице, и в жестах, и в тишине. Они были с матерью до жути похожи, как два голоса в одной песне. И если единственное, чего Джуи хочет сейчас — это прощание, просто увезти тело и похоронить, как положено, — это будет сделано. Без вариантов. Без отговорок. Даже если придётся вытащить информацию с того света, он её достанет. И тело, и место. И последние слова. Это проще, чем пытаться заткнуть дыру у неё внутри другими способами. Сейчас лучше не просто утешить, а отвести глаза на что-то более тёплое, и не менее сильное, чем горе. Он уже прошёл это — искал, вытаскивал, собирал по осколкам, когда ковырялся в делах Микото и Дитоямы. Каждый след, каждая крошка имела значение. Потому что иногда — другого не остаётся. Каэда... Тут всё другое. Джуи убивало не то, что он умер. Убивало то, что он был единственным. Единственным, кому она доверяла без вопросов, без проверок. И он оказался гнилым. Может, в голове девушки он всё ещё был до. До того дня, как передаёт Накахаре сводку о её бегстве к подруге. До той ночи, где безинтересно бросает флешку. До слов. До пистолета. Не могла — не хотела — отпускать этого образа. И даже если слышала разговор с Верленом через дверь — а она слышала, Чуя это знал, — всё равно цеплялась. Хотела помнить его не предателем. Не отщепенцем. А тем, кем был раньше, ведь о мёртвых либо хорошо, либо никак. Навестит. Попрощается. Не забудет. Не потому, что достоин, а потому что она — всё ещё человек. И не умеет по-другому. Поэтому сейчас скулила в подушку, стискивая её, будто могла выжать из неё горесть, как воду из тряпки. Жалобно. Тихо. Беззвучно. И Чуе не нужно было заглядывать внутрь, чтобы это слышать. И всё-таки… где-то под этой болью, под стыдом, под горечью… что-то сдвинулось. Словно где должна быть пустота — появилась щель. И в неё потянулся воздух. Дышать стало… легче? Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но ощутимо. И это ощущение — противное. Запретное. Как неверность ни себе, никому. Как прощение, которого не просили. Будто в ней зарождалось что-то, что сама бы в себе задушила, если бы могла. Но уже есть и не выжечь. — Я чудовище, — выдохнула она едва слышно, не обращаясь ни к нему, ни к себе — скорее к пустоте, к зияющей трещине в груди, в которую беззвучно и медленно стекало всё: голос, слёзы, дыхание. На губах снова разошлись тонкие корочки, оставляя на подушечках пальцев кровавую вязь, когда она, не глядя, вытерла лицо. Накахара не отстранился. Пальцы легко скользнули по девичьему затылку, укладывая к темени спутанные пряди волос, ровно это был не её обвинительный акт, а детский испуг, который можно смахнуть прикосновением. Не усмехнулся — но что-то похожее пронеслось в глубине взгляда. Не насмешка, не упрощение — нет, скорее горькое узнавание. Потому что чудовищем называла не его. Себя — целиком, без скидок и условий. И в этом не было раскаяния. Только тупая, заскорузлая тяжесть, спутанная с выжженным до тла облегчением, от которого становилось ещё хуже. Временно. Это всё временно. — Тише, Джуи. Это нормально. Это нужно было сказать. Пусть даже и неправда. Пусть даже ранит сильнее, чем промолчать. Потому что если она сейчас не поверит — вся боль, обида и гнев, осиротевшие и безадресные, найдут укрытие именно в нём. Ему этого ох как не хотелось. Не потому что пугает возможность быть полностью отторгнутым, — в организации, работая бок о бок, это просто невозможно. А потому что знал, как это будет разрушительно для неё самой. Не нужно было убеждать Накото в праве на слабость, не нужно было разжёвывать, что утрата не всегда зовёт слёзы и не всегда пробуждает ярость. Иногда она вытаскивает наружу совсем другое — истерзанную пустоту, которую не прикрыть ничем. Иногда, чтобы понять, что ты жив, приходится дышать сквозь едкий дым. А иногда... приходится просто замолчать. Могла это пережить. Не обязана — но могла. И сейчас уже не было ни мотива, ни причины продолжать держаться. Никого, кому нужно было что-то доказывать. Ни системы, в которой она всё ещё должна была быть «надёжной», «полезной», «правильной». Это чувство растворилось, как ржавчина под кислотой. Каэда был ей дорог. Был частью её жизни — и в одно мгновение стал чьим-то мёртвым следствием. Он выстрелил сам. Убежал и от них, и от себя. А Накото осталась. И с этим нельзя было просто взять и смириться. Всё, что она могла — это пытаться понять, почему в сердце, где должно было остаться только чёрное, вдруг начало медленно, мерзко и тихо нарастать нечто чуждое. Не спокойствие. Но не отчаяние. Что-то мерзко-светлое, будто глоток воздуха в момент пытки. Гадкое ощущение. Запретное. То же предательство и в тот самый миг — признание, что она всё ещё в праве продолжать жить. Не потому что так надо кому-то, а потому что — может. Ведь она не простила. Ни себя, ни его, ни Накахару. Но знала — последний не спустил курок. Не он решил покинуть этот мир, оставив её — как якорь, чтобы тянуть ко дну. Вспоминала, как сама думала об этом, о смерти, десятки раз. Как останавливала только сила способности, пока мозг изощрённо рисовал пути, варианты, время. Но ведь даже она, с её бездной, не смогла бы пойти на такое. Умереть перед глазами тех, кто тебя держит. Умереть — и всё равно что сказать: «Мне плевать, что ты останешься один. Плевать, что будешь мучиться. Плевать, что, может быть, тоже не выживешь». Как можно было? Джуи не знала. А ещё больше — боялась понять. Потому что если поймёт, то не простит уже никогда. Ни его. Ни себя. Ни этот мир, где даже те, кого ты зовёшь семьёй, могут однажды выстрелить, не извинившись. А Рико... Рико останется. Одна. Выброшенная в этот хищный, пустой мир, где у неё больше нет ни крыши, ни спины, ни тепла. Может, она научилась держаться. Может, кто-то из новых знакомых научил её смеяться, девочка не глупая, с людьми общаться умеет. Но кто сможет обнять, когда наступит ночь и всё развалится снова, есть ли у неё кто-то такой сейчас? Как она там вообще? Почему они совсем не подумали о том, как она там будет одна? Как сказать ей о Каэде при встрече, если она наступит? Всё это не отпускало. Потому что жить дальше — значит помнить. И не позволить им уйти окончательно. Даже если они сами этого хотели. Даже если это чудовищно. Сейчас, обдумывая все пункты, от совместного проживания до сего дня, всё больше растёт ощущение того, что допущено невероятное количество ошибок. Кому-то оно стоило лишь заточения и контроля, кому-то постоянной слежки и дула у виска, а кому жизни. Слёзы катились по переносице — тёплые, беззвучные, но дыхание становилось ровнее. Изнутри будто что-то выворачивалось — не впервые, но в этот раз иначе: не рвало на части, а отпускало, с каждым нечастым массажным движением пальцев Накахары на затылке. Словно что-то тугое, невидимое, но мучительно знакомое — петля, державшая её за шею все эти годы, — вдруг ослабла. Не потому что Каэда умер. Не потому что видела, как это случилось, не потому что не успела, не спасла, не схватила за руку. А потому что теперь — впервые — ни от кого не зависела. Ни от его помощи, ни от чужих ожиданий, ни от страха быть не тем, что от неё хотели. Вся ответственность — теперь только на ней. Это пугало до озноба, но был и странный, противоестественный покой, как у человека, стоящего над обрывом и вдруг осознавшего, что больше никто не держит. И значит — прыгать или отступить, решает только он. Шепчет, почти теряется в тишине: — Чуя. Мафиози не отвечает сразу. Сидит рядом, на краю матраса, чуть наклонившись вперёд, локти на коленях, пальцы запутаны в волосах, и он будто выдавливает из себя боль вместе с усталостью, хоть и пытается сделать это незаметно, втирает виски и веки. Ни одного лишнего слова. Ни извинений, ни оправданий. Только тёплое, тягучее присутствие. Он просто есть. Один. Как и Накото. И если Накахара зло, когда рука не дрогнула и не сорвалась даже на чужака и максимально ему неприятного персонажа в этой истории — то кто тогда она, коль зашлась такими мыслями о ком-то близком? И раз не прогоняет Чую? Что она о себе скажет потом, если именно его пускает ближе, чем кого-либо? Быть может, он оказался дороже, чем казалось, или просто остался, когда никого больше рядом быть не может? Может даже специально это делает? Чёрт с ним. Даже если и так. Сейчас нет места для гнева. Вдруг, гнев не появится и после этого мига? Как знать. Просто будь здесь. — Да? — тихо, с привычной хрипотцой, с лёгким наклоном головы он вслушивается, и возвращает на неё уставший взгляд. — Где Рико? Рыжеволосый чуть опустился ближе, всматривается в её лицо, не пытаясь прочесть эмоции — просто чтобы говорить не громче, чем нужно. — В одном из отелей подконтрольном мафии, работает. Где — пока сказать не могу. Но она в порядке. Её веки на секунду смыкаются, как слабая благодарность. Молчаливая «спасибо» растворяется в воздухе. Злиться на него за это — было бы абсурдно, пусть и не говорит. Если девочка не среди потных пьяных мужиков в грязных кабаках, если с ней кто-то рядом, если жива, цела, не на морозе и не в подвале — чего же тогда бояться? Пока Джуи не сойдёт с ума и не выкинет что-нибудь — с ней ничего не случится. А она уже и не хочет, кажется. Мысли собираются с трудом, всё в голове спутано, перевёрнуто. Потирает лицо и взор карих очей скользнул по лицу собеседника. Утомился, пожалуй, и сам. До дрожи в пальцах, до напряжения в челюсти, до тишины внутри, что звенит. Чуя бы не сказал — не тот тип. Не привык расплескивать боль на других. Но достаточно было взгляда, чтобы понять — тоже на грани. И всё равно здесь. Не убежал. Не оставил там в камере. Вспоминая его, застывшего в холодных бетонных стенах, доходило понемногу, насколько Чуя сам по себе. Вокруг него толпы: подчинённые, коллеги, Мори и другие боссы, Коё, Верлен, Акутагава... а он — будто вырезан из их мира, не их частью, а что-то параллельное. Может, он бы и сказал на такие догадки, что ему наплевать, что ему и даром никто не нужен. Но это ложь. Людям нужны люди. Даже таким, как он, как Накото. И не «даже», а «особенно». Именно поэтому его присутствие стало привычным. Необходимым. Злой, нетерпеливый, но настоящий. Он здесь, на полу у кровати, или рассевшись на ковре с бокалом. Сидящий на краю постели, лежащий на койке в палате или рядом в этой же кровати, прижимая к себе. Рядом. Он там, в гостинице, настороженный, но неравнодушный. Он в своей квартире, в нехарактерном его стилю льняном костюме, с поварёшкой в руке и тарелкой, которую ставит перед ней, ровно мир не полыхает. Он везде. Будто без него что-то не то. Накото поймала себя на мысли, от которой стало не по себе: не просто перестала злиться на Накахару… начала его оправдывать. И что это, чёрт побери, такое? Где-то в глубине груди вспыхнула запоздалая искра возмущения, но тут же погасла под тяжестью другой, куда более мучительной правды. Накахара то действительно виноват — без вопросов. Но в чём. Ломал, пусть не до конца — но трещины оставались. Однако с другой стороны — а что, спрашивается, Джуи от него ждала? Что закоренелый мафиози, на плечах которого крови больше, чем у целого отряда спецслужб, внезапно решит, что хватит? Что он, нахмурившись, подожмёт губы, сплетёт мизинцы в детскую клятву и прошепчет «я больше так не буду и ты пообещай, что не будешь» с надутым, как у обиженного подростка, лицом? Что он топнет ногой, вспыхнет и, закусив губу, произнесёт театральное «чтобы в последний раз»? Смешно. Он — взрослый мужчина. Жесткий. Выдрессированный. Молча подчиняющийся структуре, в которую врос, как гвоздь в чёрное дерево. Нашёл шпиона — сковал цепями. Всё просто. Всё логично. И, если уж на то пошло, удивительно, что её друзья до этого дня вообще были живы и целы. Удивительно, что Чуя — Чуя, у которого вспыльчивость кипит под кожей, как магма, — удержался, не размазал предателя по полу, не сломал ему позвоночник в яростном импульсе, когда узнал, что тот не просто был причастен к проникновению в архивы… он был тем, кто это всё и устроил. Тем, кто дернул за рычаг. Тем, чьи пальцы отпечатались на клавишах отключённого трансформатора. Именно он перерезал энергосистему, удалённо вскрыл защиту, снял защитную блокировку с камер заключения — и дал Тео уйти. Не прикосновением, не словом — поступком. Хак. Вирус. Один щелчок. Один миг, и всё завертелось. Знал ли он вообще, кого именно выпустил на волю? Понимал ли, что стоит за этим беглецом, какой «первый пункт» был активирован его руками? Да будь у него хоть крупица разума в тот момент — глаза бы точно полезли на лоб, если не сердце из груди. Хотел «как лучше», а вышло как обычно. Накахара… он сам был в полном — да, именно так, — ахуе. И как ещё назвать то, как всё сплеталось: случайно и закономерно, нелепо и обречённо. Мотки чужих решений, узлы предательства, тяжёлый, вязкий осадок гнева, который, казалось, должен был вспыхнуть, сжечь, испепелить — но не вспыхнул. Не убил. Хотел. Очень сильно, в один из дней допросов. Сломать ему рёбра, вывернуть изнутри, оставить на полу, как тряпичную куклу — и успокоиться. Но не сделал. Потому что Накото бы это увидела. Увидела бы всё. Лежащего, беспомощного, поломанного — и не его, а себя. Как бы там не было, а солгать ей о заслании товарища куда-то далеко-далеко, или придумать историю, в которой того переехал грузовик — было бесполезно. Она бы не узнала сама, никак абсолютно, но Накахара бы не смог долго врать. Не то, чтобы не умел, в этом он был хорош, когда нужно, но даже в такой момент, как сейчас, какой-то нежности и тишину, разрывало бы от мысли, что не заслужил быть так близко. Если бы она начала доверять больше, рассказывать что-то, как сейчас, пусть сжато и несвязно, паршиво было бы на душе, оттого, что открывается человеку виновному. В этом виноват он быть не хотел. Так что остановился. Раньше бы не смог, но теперь — может быть, за долгие годы эти тренировки самообладания не оказались напрасными. Подло? Да. Горько? Очень. В его голове кипело — злорадство, боль, горечь, стальные осколки ярости. Но всё это заглушало лицо медика. Лицо, которое наконец побледнело. В котором не осталось ни капли прежнего выстраданного румянца. В котором оттаяла та застывшая тревога. Всё убитое. Всё… отпущенное. Царапины на лбу исчезли — кожа затянулась, будто отмотала назад боль. Пальцы, прежде дрожащие от напряжения и мелких ран, теперь выглядели почти целыми. Только колени ещё помнили падение: хрупкие, покрытые следами ссадин, ровно на них молилась перед закрытой дверью, но сейчас — не видит. Может, и они вот-вот заживут, пройдут вместе с остатками этого вечера, растворятся в тишине, если её не разрежет чьё-то слово. Чуя зашевелился и девушка подняла взгляд — внезапно, порывом — и встретилась с голубыми глазами. Он смотрел не прямо, но будто насквозь, скользя по ней рассеянным, затопленным чем-то тяжёлым, неразговорчивым. — Ты останешься? — вырвалось, прежде чем успела осознать, что говорит вслух. Просто хотела услышать что-то иное, не пустоту. Хотела зацепиться за его присутствие, как за кромку реальности, которая ещё не успела рассыпаться. Потянулась — несмело, кончиками пальцев к его ладони, и едва дотронулась. Хотела ли она этого ради себя? Или — ради него? Кто знает. Возможно, ради обоих. Возможно, просто не вынесла бы одиночества в этих стенах, где всё пахнет потерей, даже если нет ничьих следов, и где зеркала слишком честны. Где слишком громко тишина. Где мысли не спят и поднимаются, стоит лишь закрыть глаза. Прошла всего одна ночь, и ещё полдня, а в груди уже нарастал страх — оттого, что снова накроет. Что поднимется волна, вывернет наизнанку, утащит обратно. Ещё нужно привести себя в порядок. Убрать с лица, с тела все следы, собрать волосы, и выдать миру новую себя — такую, какую он готов принять. Ведь, кроме Чуи и Поля, никто не знает, через что прошла. А скоро — снова в работу. С новыми силами. Сдержанно. Чётко. Ещё два опыта над этой чертовой нестабильной сывороткой, все протоколы — в отчёт. И сдать. Протоколы. Себя. Всё. Дыхание выровнялось от смирения. — Не могу сегодня, прости, — ответил Чуя, глядя ей в лицо с той же спокойной решимостью и погладил большим пальцем девичью щёку. — Отдохни, отоспись хорошенько. Провёл ладонью теперь по её лбу — лёгкое, почти отеческое прикосновение, не о тепле, а об обязанности. Кожа под рукой была холоднее, чем прежде. Не как тогда, когда впервые вернул её в апартаменты, сжатую, оцепеневшую. И не такая, какой должна быть — по-настоящему тёплая. — Не извиняйся, Чуя… — голос её прозвучал тихо, рассыпался в воздухе, едва прозвучав, но всё же не дрогнул. Джуи попыталась приподняться, сделала усилие, будто хотела вырваться из-под груза собственных ощущений, но мягкое давление мужской руки остановило движение, вернуло в подушки. — Я не настолько слабая. Он не спорил. Только покачал головой, убирая выбившуюся прядь и заботливо поправляя одеяло у плеч. — Нет, Джуи… ты не слабая. Ни капли. Но и быть сильной сейчас — необязательно. Не нужно. Не для меня, не для кого-либо ещё. Там, наверху, всё-равно бумажная каша после сделок с Мессы, согласования, расчёты. Не думай сейчас о том, что за стенами этой комнаты. Хотя бы сегодня. Всё разрулится. Всё встанет на свои места. А ты… позаботься о себе. Спокойно, без вины. Накото не ответила. Не потому что не хотела — просто не могла. В её голове всё ещё звучали отголоски недавних событий, точно кто-то за стеной упрямо перебирал спицы на старом музыкальном автомате. Когда ты живёшь на грани — смерть становится чем-то сродни утру: ты знаешь, что она может прийти, и уже не реагируешь бурно. Привыкаешь. Но когда на этом краю оказывается кто-то, кого ты привык считать своим, пусть и по касательной — всё иное. Даже если ты Накахара Чуя, который после гибели товарищей сам в тот же день лез в пекло, будто ищешь в аду ответы, это не делает боль менее личной или менее ощутимой. Снаружи, может, кто и подумает: мол, железный, несгибаемый, весь из стали — вот пример. Но ведь он — человек. Живой, уставший, иногда глупый в своей импульсивности, с разбитыми кулаками и выжженной совестью. И такому порой хочется не идти в бой, а просто быть в тишине. Джуи слегка опустилась вниз, не сопротивляясь — словно сдалась под его ладонью или под усталостью, которую в себе копила. Прижала подушку к виску, пальцы машинально теребили край наволочки. Нервно, рвано. Молча. Недолго, пару минут ещё, но прекратили. Сдались. — Ты же не будешь глупить? — выдохнул он почти неслышно, больше для того, чтобы проверить — слышит ли она его. Секунда. Другая. Тишина. Осторожно отогнул край одеяла, будто надеялся поймать взгляд или хотя бы движение, жест, реакцию. Но встретил лишь лицо, повернутое чуть в сторону, закрытые глаза, брови, едва сведённые напряжением, и губы, безмолвно стиснутые. Притворяется, потому что не хочет отвечать, или правда уснула? Придвинулся ещё ближе, коротко касаясь девичьего носа своим. Дёрнулись бы хотя бы веки, к Накото не настолько всё хорошо с контролем эмоций, как у исполнителя. Разве что неловкость прошла в принципе и это начало гармонично вписываться в её обыденность. Ответа нет. И не нужно. Чуя знал: не будет. Не станет глупить. Поднялся медленно, что-то ещё удерживало его в этих стенах, не давая уйти сразу. Осторожно поправил сбившуюся ткань на босой ступне девушки — рефлекторно, не глядя. И ушёл. Почти беззвучно, не оглядываясь, просто растворившись в коридоре, утопая в гулких тенях, ведущих к кабинету. Там, в одном из очередных пакетов со сменной одеждой, среди скучных, серых свёртков лежал конверт — не из тех, что ты ожидаешь найти среди служебной рутины. Он забыл о нём. Замотался. Между выездами, стычками, бесконечными ссорами, где каждый спор резал как бритва, и каждый компромисс был выстрадан, а без толку. Тогда всё казалось важнее. Теперь — ничтожно мелким. Вернулся так же бесшумно, оставив конверт на тумбе рядом с её кроватью. Просто смотрел на девушку, будто пытался запомнить каждую черту. Не задерживаясь дольше, подцепил с пола забытые перчатки, стянул с кресла плащ, схватил шляпу. Никакого порядка — просто разметал вещи как попало, даже не удосужившись сложить. Было не до того. Всё остальное уже в этом конверте. Знал. Потому что вскрыл его заранее — не из недоверия, а из тревоги. Хотел понять, стоит ли передавать срочно, не разрывая, не вмешиваясь. Письмо от подруги, полное простых слов и сложных чувств, пара строчек о будничном, — должно было стать хотя бы каплей спокойствия, тем глотком воздуха, который позволит ей не захлебнуться в собственных мыслях. И теперь, пусть совсем чуть-чуть, ей станет легче. Хотя бы на мгновение. Хотя бы настолько, чтобы дотащить себя до следующего дня.

***

Как-то странно — солнце сегодня всё ещё держалось в небе, словно забыв, что пора уходить, и даже задний двор, обычно утопающий в сумраке, казался залитым мягким, почти тёплым светом. Его, казалось, случайно впустили в этот угол, где всегда царила тень, где даже днём не хотелось задерживаться дольше необходимого. Теперь же, весной, здесь было почти... уютно. Неожиданно. Непривычно. Накахара остановился у бетонной стены, задумчиво скользнув взглядом по неровному камню, и впервые за долгое время — без раздражения, без надобности — позволил себе подумать о чём-то совершенно постороннем: а ведь было бы неплохо установить тут беседку. Небольшую, с деревянной крышей, может, даже с лавкой. Чтобы приходить сюда после очередного кошмара, выкурить сигарету, бросить пару слов в пустоту или — если повезёт — посидеть молча рядом с кем-то, кто не задаёт вопросов. Но тут же — сам себе и возразил. Уют быстро становится достоянием всех в этом месте. Секреты, как только выходят из тени, перестают быть важными. И тогда в этом месте исчезнет тишина. А без неё всё остальное теряет смысл. Общий сбор исполнителей закончился. Итоги — как обычно, разочаровывающие. Слишком мало конкретики, слишком много догадок. Номера автомобилей, в которых мелькнули Коди и Сэдэо, числились в базах как угнанные — настолько ожидаемо, что даже не стоило тратить на это время. Из тех, кто работал на профессора и засветился на Мессе, удалось идентифицировать только двоих. Песчинки. Кохэку — и ещё одного, скользкого типа из окружения министра здравоохранения. Нижний уровень, грязная работа, чужие приказы. Цепочка выше — всё так же ускользала. Задача становилась всё более многослойной, хотя сколько уже можно, прямо как тщательно запакованный труп: каждый слой — иллюзия порядка, под которой только ещё больше хаоса. Вопрос с кровью тоже не давал покоя. Вероятнее всего, хранили её в виде порошка — так легче транспортировать и скрывать. Сложнее отслеживать, почти невозможно связать с конкретной точкой. А жидкую — ту, что находилась в башне, накрытой отрядом, — вывезти никто не успел. Ни одного следа, ни одной зацепки. Ни фур, ни подозрительных грузовиков. Ни крошечной ниточки, за которую можно было бы зацепиться, не рискуя провалиться в очередную ловушку. Хотя... с учётом того, что операция велась под прикрытием Министерства, вполне возможно, что транспортировка происходила открыто — под видом перевозки медицинских препаратов. И значит, всё уже давно выведено. Всё, кроме людей. И воспоминаний. А они, в отличие от улик, не исчезают. Просто замирают — до следующего раза. — Всё равно не понимаю, почему босс до сих пор не дал команду прочесать западные клиники, — выдохнул Поль, опускаясь спиной к холодной стене. В голосе — смесь недоумения и раздражения, как у человека, который слишком долго молчал на собрании, отсеченный доводами начальника. — Он же затаился на одном месте, как прикованный. Пока не двигается — можно было бы и прижать. — Мы же не менты, Поль, — отозвался Накахара, не оборачиваясь сразу, только слегка склонив голову, будто кивнул кому-то невидимому. — И если поднимем волну, слишком много грязи всплывёт. Шума будет на весь континент. Нам и в Йокогаме то лучше не буянить, не хватало ещё, чтобы Агенство или четырёхглазый пришли мордами кривлять. — Я в этих нюансах не особо, — пожал плечами Верлен, с ленивой ухмылкой перехватывая взгляд коллег. — Мне больше по душе драматургия. Или пуля в лоб — и всё, занавес, аплодисменты. Всё как в театре, только без антрактов, — блондин чуть отстранился, когда Клык запрыгал рядом, заглядывая в лицо, будто выискивая хоть крошку. — Иди, иди. У меня ничего нет, не обольщайся. Пёс не слушал и пытался запрыгнуть лапами на светлый плащ, а хозяин, кажется, препятствовать этому не особо желал. — А может, нам просто в министерство сунуться? Или подбросим полиции что-нибудь, аккуратно, как бы между делом, — предложил Поль, указывая пальцем вперёд, будто рисовал линию атаки. — Что? Я понимаю, у босса свои планы, конечно. Но он бы хотя бы что-то сказал, помимо того, что ты уже передал. Вечно — недомолвки, да полфразы. Он мог бы уже придавить Итояшики и Момоко. Ну серьёзно, сколько можно тянуть? — Ага, заодно давай в парламент заглянем и сразу на нас натравим весь Евросоюз, — сквозь зубы процедил Чуя и выдохнул густое облако дыма. — А может, просто позвоним? Эй, здрасьте, вы нас ещё не ищете? Ну так вот же мы, приезжайте с обысками, у нас тут кофе горячий и список преступлений на блюде. Его голос стал ниже, хриплее, словно каждое слово тянуло за собой боль от чего-то личного, засевшего глубоко и давно. — Этот ублюдок везде свои уши распустил. А Итояшики — не дурак, он знал, что его будут копать. Нашёл жучок под столом и первым же делом слил всё латиносам: и документы, и статьи. У них есть доказательства. На нас. А у нас на них? Что мы им скажем? Что знаем Сэдэо, потому что, возможно, именно мы когда-то продали ему того ребёнка? Ну да, это было так давно, не берите в голову, — рыжеволосый затянулся, снова выпуская дым, и добавил уже почти шепотом, но злее: — Никто же даже не догадывается, что вирус варят не в лаборатории. А в человеке. Его голос дрогнул. Не от страха. От ненависти. — Но кому, чёрт возьми, это докажешь. Верлен, всё это время лениво прислонившийся к стене, лишь посмеивался, почти неслышно, с тем самым выражением, будто весь этот мир — лишь комедия, где все актёры давно забыли, какую реплику им говорить дальше и включили импровизацию. — Скажи Ибуяшики, что задницей почувствовал. Интуиция, мол, обострилась, — небрежно кинул Поль, словно между делом, но взгляд метнул в брата — в ожидании, почти в надежде. Он знал, что раздражает, знал, что давит, раскручивает того на эмоции, как мастер ловит щуку на живца — медленно, терпеливо, уверенно, пока та сама не вынырнет с раскрытой пастью. Но Чуя молчал. Выдал каменное лицо, настоящее пособие по эмоциональному безразличию, будто давно уже устал объяснять, кому и зачем наступил на горло. Он не моргнул даже, когда Поль чуть привстал с лавки, будто собирался повторить громче. — А, кстати, — начал уже сам Накахара, голос у него был с изломом. Он поднял палец, как преподаватель, объясняющий нерадивому ученику банальнейшую истину. — Мы и сосуд-то нашли. Просто. Случайно. Пристрелили подозреваемого, — он дернул уголком рта, будто усмехнулся, но то был не смех. — Болтливый оказался, а мы в настроении. Вот и прихлопнули, — сарказм капал с его слов медленно, понимая, что его просто пытаются вывести из себя. — Просто нам совсем уж нехер делать. Вот и решили, что пуля в лоб — универсальный способ добыть информацию. А теперь уж точно не скажет, — он устало провёл рукой по лицу, будто смывая неудачный день, или всю цепочку — от промаха до молчания трупа. Поль фыркнул, откинул воротник плаща, скрестил руки, всё с тем же ленивым весельем, под которым прятался тонкий лёд его собственной тревоги. — Ну ты и разобрался. Смотрю, тебя это дело уже знатно размотало. Что, следов от машины так и не нашли? Или всё-таки? Накахара кивнул, не сразу, словно решал, стоит ли продолжать этот цирк. — Была, — буркнул он. — Тачку бросили у выезда из Канагавы. Специально. Подстава, обычная ловушка. Потёр лоб, потом медленно опустил взгляд вниз, к собаке, и бросил ещё пару кусков сухого корма, чтобы тот наконец прекратил тыкать мокрым носом в чистые брюки. — Старик не из тех, кто теряет контроль. Особенно на своей территории. Тут у него всё схвачено, нитки в кулаке, контракты, лица, должности. Он не сбежал в тёплые края, ты, итак, знаешь... — он наклонился чуть ниже, почесывая псу живот носком ботинка. — Когда же это дерьмо закончится, а, шерстяной? Клык довольный и наевшийся уставился на исполнителя взглядом «мне по боку, кожаный», а Поль оторвался от стены с той присущей ему грацией, что была даже в бою, и мягко улыбнулся, не дожидаясь продолжения — прекрасно понял, о чём на самом деле сейчас шла речь, а потому не стал копать глубже. Иногда разговор — это просто форма присутствия, не повод выспрашивать, не шанс раскрутить человека на исповедь. Чуя был вымотан, и это считывалось в каждом движении, даже в том, как он стоял, будто на ногах держался только из упрямства. Сегодня ему доставалось со всех сторон: бумаги, допросы, проклятые маршруты, рваные зацепки, подчинённые, которые или молчат, или кричат всей толпой, и бесконечные лица, выматывающие не меньше самой работы. Его мотыляло по отделам, и каждый тянул за свою нить — всё хотел, требовал, настаивал. Он был выжат до капли, как старый цитрус, заброшенный на край стола, и всё, чего ему сейчас хотелось — не очередного отчёта, не новых гипотез, не поиска упоминаний в электронных тенях, а тишины. Пары минут, чтобы просто постоять и перекурить. Поль понял это, как только увидел, как тот закатывает глаза при его явлении — не как всегда, не в раздражении и не ради пафоса, а с усталостью, почти с мольбой о паузе. Накахара машинально потёр глаза, морщась от дыма, затекшего под веки, и остановил уходящего, голос был не громкий, но сухой, будто не хватило воздуха. — Поль. Тот замер, уже повернувшись к входу в здание, и обернулся с грушей в руке, которую, как обычно бывало, извлёк будто из ниоткуда. — А? — короткий отклик и всё та же лёгкость в манере, ровно он и не был частью всей этой грязи, не слышал сотни смертных имен за день. Как, чёрт возьми, он их вообще таскает с собой? Это уже не привычка, а какая-то магия — будто груши сами растут у него в карманах. — Спасибо, — глухо сказал Чуя, затянувшись вновь и не отводя взгляда, — просто. Без интонации, без объяснений. Это был не долг, не вежливость — это был сигнал. И Верлен услышал его. Не ответил словами — просто улыбнулся, едва-едва, будто боится спугнуть момент, и похлопал Чую по плечу, осторожно, по-братски, проходя мимо. Mère de Dieu, c'est arrivé! Сколько же ещё шагов придётся сделать, прежде чем он услышит такое вновь? Но это был первый. И это значило больше, чем все итоги дня. Он не пытался прижаться к чужой боли — просто шёл рядом, позволил быть. И вдруг мелькнула знакомая фигура впереди, с чёрными волосами, усталым взглядом и каким-то отчётом в руках. О, а вот и Накото. Дверь распахнулась с тихим щелчком, и в полумраке коридора появилась она — будто ниоткуда, будто это место само вернуло её обратно. Может тоже хотела просто перевести дух. Достаточно неплохо себя чувствовала, если сравнивать со вчерашним днём, конечно, и немалую роль сыграло прочитанное письма, хоть и чувства были смешанными. Шла не быстро, но точно зная, куда направляется, и через пару десятков шагов пересеклась с Полем, что уже было готов свернуть за угол. Девушка коротко поклонилась — сдержанно, но с уважением, без слов. На ней всё сидело аккуратно, ничего лишнего — строгий силуэт, волосы убраны так, как носила всегда, привычно и просто, словно не исчезала с поля зрения на пару дней, а стояла здесь всё это время, чуть в стороне от происходящего. Макияж скрывал следы усталости, не до конца, но достаточно, чтобы взгляд не цеплялся сразу за синяки под глазами. Она справилась — и с собой, и с внешностью, и, судя по шагу, с болью. Отлежалась, пусть и ненадолго, но знала: время вставать пришло, выбора, как всегда, не было. Подошла к Накахаре, который уже почувствовал её приближение, не оборачиваясь — просто скосил взгляд через плечо и бросил окурок, позволяя ей занять освободившееся место рядом. У их ног растянулся Клык, абсолютно удовлетворенный, что внимание вновь принадлежит только ему, глядя на папу снизу вверх с преданной, почти ироничной псиной мудростью. — Почему не отдыхаешь? — голос Чуи прозвучал не упрёком, но с оттенком заботы, скрытой под привычной сухостью. Поправил шляпу и чуть наклонился вперёд. — У тебя ведь до конца дня стоят выходные. — Босс вызывает на семь, — ответила она спокойно, опускаясь к псу на корточки и скользя пальцами по его густой шерсти. Чуя помедлил. Внутри что-то сдвинулось — не вопрос, не тревога, не страх, а, скорее, усталость от постоянного выбора: говорить или молчать. Сказать ей? Зачем? Чтобы что? Он не знал, о чём Мори собирается говорить с ней, но точно знал: это будет не просто очередной вызов. Слишком много совпадений. Слишком мало случайностей. Может, сосуд? Может, другое. Приводов у босса хватает. — Мори всё знает, Джуи, — наконец сказал он, негромко, почти извиняясь, но без попытки спрятать правду. Не хотел резать, вызывать в ней вновь панику, но девушка в ответ лишь подняла на него глаза — тихие, немного отрешённые, с тенью измотанности, но не такого сильного удивления, как ожидал, еле заметное, как искра в золе. Рядом Клык фыркнул, вытянулся ещё сильнее и, зевнув, замер, а над ними повисла тишина. — Он сказал мне на Мессе, что знал всё с самого начала. Накото вновь опустила взгляд, надеялась найти ответы в сером полу под ногами и коричнево-рыжеватой шерсти. Как теперь реагировать? Бояться? Ждать удара в спину? Но если он знал… если знал всё это время и всё же позволил ей войти, не остановил, не сдал, не убрал, значит, не видел в ней угрозу. Видел пешку? Шанс? Расчёт? Что-то ещё — удобное, функциональное, послушное. Стоит ли говорить с ним об этом? В лоб, без масок? Или нет? Наверное, не стоит. Не потому что страшно. А потому что не положено. Потому что это было сказано Чуе — не ей. Значит, так было задумано. Может, и не должен был он этого рассказывать. А рассказал. Из уважения. Или потому, что не смог удержать. — Тебе больше незачем играть кого-то другого, просто знай это, — сказал Чуя, и в этих словах было что-то невыносимо человеческое. Он хотел вытащить из медика наружу не то, что должен был, а то, что давно не давало спать. И теперь — предоставил ей выбор. Без советов. Без обещаний. Без ложных утешений, которыми прикрываются, когда не знают, что делать. Только правда. Глухая, как бетонная стена, за которой ничто уже не прорастёт. Джуи продолжала смотреть вниз, пока дыхание не стало ровным, будто научилась в него снова верить. Кивнула. Лёгкое, почти неуловимое движение — не согласие. Принятие. Без истерики, без ответа, без лишних слов. — Спасибо, — произнесла она тихо, не поднимая взгляда. Не за то, что открыл глаза. Прокручивая в голове все встречи с Огаем, вспоминались некоторые двусмысленные фразы, но значения особого им не предавала. Благодарна за то, что вообще сказал. За то, что кто-то всё-таки решился на эту правду. Поднялась с места. Пошатнулась. И тут же выпрямилась, словно боялась, что если сядет — больше не встанет. — Я пойду. Я готова, что бы там не было, и, Чуя, за письмо… Это для меня очень важно. — Брось, Джуи.

***

Не дрожало ничего. Ни один звук не выдал страха или колебаний. Только измор, впаянный в кости, и точка. Её не провожали. Не указали путь, как делали раньше. Ни кивка, ни слов — ничего. Когда подошёл охранник, то не объяснил, зачем. Просто жестом дал понять: за ним. Ни взгляда, ни попытки разрядить атмосферу. Только сухое: «правая часть сектора минус первого этажа». Без пояснений. Туда не зовут просто так. Если по левую сторону, в основном, обычные пыточные, по правую — места для особенных заключённых и один из залов для тренировок. Одним из них когда-то был Верлен. Вернее, и сейчас есть, но лишь по своему личному желанию. Но всё же, некоторые одарённые здесь были заточены из-за особо опасных способностей, поговаривали, даже ребёнок был заточён в этих стенах. Металлический коридор встретил её гулким эхом шагов, будто сам запоминал каждый — медленно, с настороженностью, словно стены умели слушать. Чем дальше шла, тем ощутимее сжимался воздух — не пыльный, не спертый, а густой, вязкий от налёта чужих голосов, когда-то рвавшихся из глоток с отчаянием, обрывавшихся на полуслове, оставляя после себя гробовую пустоту. Здесь не бывает одиночества — не по статусу, не по регламенту. Здесь не ходят без разрешения и не вызывают без объяснений. И всё же она шла. Не нарушала ничего, хотя с каждым шагом ощущала: неведомый баланс уже нарушен, кто-то наблюдает, оценивает, делает пометки на полях. Движения замедлялись, как на старой пленке, которую кто-то перемотал обратно, но она не останавливалась — знала: за этой дверью начнётся разговор. Стены — гладкий бетон, молчаливый и безликий, без табличек, без указателей, без намёков на существование выхода. Только редкие лампы, прикреплённые под потолком, вспыхивающие с нервным мерцанием, как подрагивающие ресницы на лице, не умеющем больше плакать. Поворот — резкий, холодный, как надлом шеи. И сразу за ним — дверь, стальная, с утопленной в корпус панелью. Охранник, ни разу не глянувший на неё, приложил ладонь, потом молча ввёл код, и зелёный огонёк вспыхнул с раздражающей покорностью. Но дверь не открыл, хоть и оставался здесь, вытаскивая из кармана тканевую салфетку. Собирался вытереть с сенсоров отпечатки? Как глупо, почём не носить перчатки? — Вас ждут, — сказал он. Не «босс просит войти», не «можете проходить». Просто — ждут. Уже давно? Наверное, он провёл здесь не один час. Порой Огай сам брался за некоторые интересные находки, несмотря на то, что имел большой круг подчинённых. Выходные Накото не означают ровным счётом ничего, она может сделать то, что не могут другие — ассистенты, старые врачи мафии, которые сейчас занимают места в определённых районах и оказывают услуги для верноподданных по всей Йокогаме, но если девушка берёт день на отдых, да пусть и два — ничего особо не меняется, они работают над одной задачей, а не над сотнями. И сроки никто не устанавливает, пусть Месса их и выдвинула. Как будто теперь просто распахнули клетку, не потрудившись даже заманить приманкой. Она шагнула вперёд, чувствуя, как где-то внутри, глубоко под рёбрами, сердце резко сжалось. Каменное, вязкое ощущение неотвратимости, как у человека, знающего, что всё уже началось, но всё равно делающего шаг — потому что иначе никак. За дверью — зал, без окон, без света снаружи, без намёка на то, что существует другой мир. Стены — чёрная матовая плитка, впитывающая и звук, и взгляд. В центре — прямоугольный стол, вытянутый, холодный, пустой, как вскрытый орган. Здесь не устраивали театров. Здесь не разыгрывали драм. Всё было обнажённым до боли, чистым до фальши, продуманным до судорог. Почти как в морге. И в этом морге, как труп, не нуждающийся в объяснениях, сидел он. Мори Огай. Словно не ждал её час или два — будто сидел здесь веками, растворённый в собственном безмолвии. Руки сцеплены перед собой, взгляд прицельно спокоен, а улыбка — тонкая линия на губах. Не дружелюбие — очередная длинная, утомительная беседа, предложенная как вариант. Джуи шагнула ближе. Ещё. Движение неловкое, но упрямо прямое, как у раненого бойца, всё ещё верящего в смысл идти вперёд. Мори чуть склонил голову набок. Не кивок — жест, полный ленивой вежливости и пугающей осознанности. Приглашение. В ловушку. Спросить — значит выдать сомнение. Промолчать — стать удобной. Показать страх — признать чужое превосходство. Притвориться — позволить себе слабость, которая слишком очевидна, чтобы её не прочли. — Добро пожаловать, — голос его, будто льдинка, прокатился по комнате и осел между рёбрами. — У нас с вами накопилось… много тем для обсуждения. Джуи не садится. Спина прямая, будто привязанная к невидимой стойке, но уверенности в этом выпрямлении нет — только напряжение, сквозящее в каждом мускуле. Стоит, как туго натянутая леска, которую небрежный аккорд может сломать навсегда. Взгляд скользит вбок — не из страха, нет, она бы предпочла бояться. Это — попытка удержаться на плаву, не сорваться, не поддаться дрожи, не дать трещину под его взглядом. Кланяется низко, выверенно, по всем правилам. Уважение — необходимый ритуал. Почтение — форма брони. И всё же, когда поднимает голову, взгляд встречается с его — холодно-аметистовым, из тех, что читают между дыханием. Будто видит в них своё отражение — но искажённое, будто он уже знает, что скажет, что выберет, где сломается. Огай замечает всё. Даже то, что она сама о себе не знает. — Доброго вечера, господин Мори, — голос выдает дрожь, неуверенность. А говорила, что готова ко всему, идиотка. Слишком поздно. Тут же машинально прочищает горло, ровно сможет стереть эту слабость, заглушить предательскую вибрацию в горле, а мужчина не отвечает сразу. Лишь смотрит. Смотрит так, будто её уже раздели до костей, вскрыли череп и прочитали мысли, оставив на месте только оболочку, способную выполнять команды. — Не утруждайте себя вопросами, — произносит он наконец, мягко, почти с лаской, от которой холод ползёт под кожу. — Ответы у вас уже есть. Просто вы не хотите признавать, насколько они правдивы. Он откидывается назад, плавно поднимается и, не спеша, включает свет. Первый — холодный, бьющий в зрачки. Второй — еще ярче. Сцена была ему недостаточно ясна. Её нужно вплавить в память, как клеймо. Перед ней — операционный стол. Рядом — аппаратура, провода, датчики, пульсирующие лампочки. И девочка. Беловолосая, с тонкой кожей и телом, едва различимым под сетью трубок. Всё так же без сознания. Всё так же между. Жизнь и смерть — как две стороны лезвия. — Сэкономим моё и ваше время, Джуи. Вам стоит сделать выбор. Пауза. Тишина. Тепло света не греет, только разъедает сетчатку. Всё ясно. Проверка, и Накото не задаёт вопросов. Не потому что нечего сказать, а потому что знает: ни один из ответов не прозвучит правильно. Вопрос то простой. Тот же, который хотели поставить ей незадолго до этой встречи. Отключить. Или сохранить жизнь. И почему сейчас, именно сейчас, этот выбор стал таким невыносимым? Раньше — всё было просто. Спасти. Конечно же, спасти. Без сомнений, без колебаний. Сейчас же всё разительно отличается. Если девочка выживет… Она может стать оружием. Её украдут. Или предложат использовать здесь, внутри мафии — как средство, как яд, как способ манипуляции. Продажа по частям, по дозам, в Японии и за её пределами — почему нет? Словно жизнь может быть ценна сама по себе. Словно у неё есть шанс. А ведь, возможно, она просто не восстановится. Ни морально, ни физически. Будет страдать, кричать, молчать — и всё это под грифом «во благо». А если кто-то узнает? Что она здесь, в стенах мафии? О, это будет не просто нападение. Это будет охота. И те, кто потерял близких, тоже не простят. Среди них могут быть и мафиози. Даже они не будут щадить. Такая судьба — не жизнь. Даже не мука. Это — существование под пыткой. Джуи знает, что не имеет права решать. Никто не имеет. Но именно ей — стоять здесь. Именно ей — смотреть на это тело, такое беззащитное, такое чужое и, по-своему, родное одновременно. Именно ей — делать выбор, от которого нет спасения. Хочет она того или нет. Тяжело. Тяжело до удушья — осознавать, как незаметно и необратимо ты меняешься. Как шаг за шагом, решение за решением, становишься кем-то, от кого когда-то бежала, на кого не смела бы взглянуть в детстве. Тяжело понимать, что за благими намерениями часто прячется страх — не перед смертью, нет, перед тем, что придётся жить с чьей-то вечной болью на совести. Тяжело признавать, что возможно, ты просто устала страдать за всех. Что не хочешь больше привязываться — к лицам, к воспоминаниям, к шансовым «а вдруг». И всё же Джуи идёт вперёд. Молча, с каким-то странным внутренним спокойствием, будто внутри уже всё решено, и остаётся только дойти до конца. Накото останавливается у терминала. Вблизи девочка кажется почти живой — ресницы дрожат, будто во сне, прядь тонких белоснежных волос сползла на щёку, небрежная, как штрих на слишком чистом холсте. И эта пуговица… крохотная, пластиковая, белая — такая была у неё. У Джуи. На детском платье с кружевным воротом. Или это просто совпадение. Или — самое страшное — это не совпадение вовсе. А-01 не двигается. И, возможно, уже никогда не сможет. Джуи сжимает кулак. Долго. Так, что ногти впиваются в ладонь. Потом поднимает руку и нажимает. Одна кнопка. Ещё одна. Световой индикатор мерцает. Аппараты замирают, осознавая свою ненужность. Пространство наполняется новой тишиной — не торжественной, не облегчённой. Просто тишиной. — Вы приняли правильную сторону, леди Накото, — раздаётся позади. Голос Мори, ровный, мягкий, как бархат. — Я догадываюсь, о чём вы думали в процессе. Но, поверьте, если ещё не приходилось осознавать это на практике, — мафия владеет куда более изящными средствами контроля, чем содержание орудия массового уничтожения в искусственной коме. Он подходит ближе, но не посягает на пространство. Просто стоит, как тень, как нечто вечное и неизбежное. — Возможно, вы ещё не согласны с нашими методами, и это нормально. Вы сомневаетесь. Это не слабость — это рост. Но, думаю, вы уже поняли: Портовая мафия не разрушает всё бездумно. Мы выбираем. Тратим. Взвешиваем. Огай говорит спокойно, без нажима. Будто старший коллега, объясняющий правила новой, хотя Накото новой уже давно не являлась, а разжёвывать приходится. — Содержать её стоило бы дороже, чем получить выгоду. Ни одна выручка не покроет затрат. А риск… риск всегда тянет за собой последствия, от которых не отмоешься даже кровью. Джуи не отвечает. Просто стоит. Сердце стучит где-то слишком близко к горлу, всё ещё борясь с последствиями своих действий. — Вы взрослеете, — тихо добавляет начальник. — Не через спасение. Через разрушение иллюзий. Это… обнадёживает. Когда-то и я, знаете ли, мечтал лечить, исцелять, возвращать людям надежду. Мальчишка, мечтающий быть спасением. Но судьба… — он усмехается чуть слышно. — Не любит добрых. Зато вы теперь полезны. По-настоящему. — Я понимаю, на что вы намекаете, — голос Джуи прозвучал тише, чем ей хотелось, но в нём всё ещё теплилось упрямство. — На сходство. С вами. С моим отцом. С теми сотнями, что однажды поверили, — ради прогресса допустимо переступить через живое, через человеческое. Кто перестал видеть лица за цифрами. Я знаю таких. Но... — брюнетка перевела взгляд на Мори, и в карих глазах отразилось не сомнение, а мольба — быть услышанной, понятой. — Я не хочу быть одной из них. Босс чуть качнул головой, почти с сожалением, но в его чертах не было насмешки, только усталое спокойствие — то самое, что приходит к тем, кто видел слишком много, чтобы удивляться. — Нет, Джуи, — произнёс он тихо, словно уговаривая. — Я говорю не о сходстве. А о разнице. Именно поэтому вы всё ещё стоите здесь, а не растворились в собственных амбициях, как некоторые из тех, с кем я работал. Понимаете, в нашем кругу часто забывают, где заканчивается наука и начинается человек. Некоторые — не из жестокости, а от вседозволенности — режут тело пополам, чтобы достать воспалённый аппендикс. Просто потому, что могут. Потому что им позволили. Вы же... — он положил ладонь ей на плечо, движение было не властным, не угрожающим, скорее — признанием. — Вы сделали надрез. И остановились. А это, поверьте, куда труднее, чем продолжать. Наступила тишина. Но её дыхание выдавало — Джуи напряжена. — Как скоро вы... избавитесь от меня? — спросила она, не поднимая глаз. — Какой пессимизм, — мягко усмехнулся Мори. — У меня пока нет для этого причин. — А шпионство? — она многозначительно подняла взгляд, в голосе впервые — чистое недоумение. — Я... Я ведь... — Кому вы передавали информацию? — спокойно перебил он, вскидывая бровь. — Кто курировал ваши действия? Использовали ли вы доступ к засекреченным данным в корыстных целях? Продавали ли сведения о мафии конкурентам? Вредили ли сознательно нашим людям? Джуи опустила глаза. Губы дрогнули, но слов не последовало. — Вот именно, — Мори не ждал ответа. — Тогда какая вы шпионка? — Огай подошёл ближе, и голос его стал почти ласковым. — Что ж... Передо мной — сбитый с толку ребёнок, который однажды слишком опрометчиво вошёл в мир, где его не ждали. Мир, которому он не принадлежит. И именно поэтому вы нам подходите. Простите, если это звучит цинично, но наша организация... она особенно чувствительна к тем, кто всё ещё способен сомневаться. Да, леди Накото, вы очень удобны, но я не думаю, что вы воспримете эту констатацию лишь как слабость. Быть удобным не всегда плохо, если уметь взамен закрывать свои же потребности. Огай отступил вглубь помещения, позволяя тишине лечь на пол холодным покрывалом, и не спеша опустился на стул в углу, поправляя рукав медицинского халата — жестом ленивым, почти рассеянным, но за этой рассеянностью скрывалось что-то большее, как всегда. Он выглядел удовлетворённым, словно художник, что только что поставил последнюю точку на холсте, где вместо красок — человеческие судьбы. — У меня есть для вас задачка со звёздочкой, — сказал Мори, не поднимая взгляда, но голос его звучал чётко, почти весело, как у преподавателя, раздающего контрольные. — Уверен, она вам понравится. Очень надеюсь, что вы и в следующий раз сделаете правильный выбор. Потому что это будет исключительно ваша миссия. Вы понимаете, о чём я. Говорил без нажима, но каждое слово впивалось в кожу занозой, оставляя после себя едва уловимую дрожь. Накото стояла неподвижно, чувствуя, как сердце стучит не в груди — где-то в горле, точно пытается вырваться наружу. Что у него на уме — не знал, пожалуй, и он сам. Словно наслаждался тем, как непрозрачны его мотивы. Девушка медленно отвернулась от экрана, на котором угасали последние цифры жизненной активности отключённого субъекта, и встретилась с его взглядом — усталым, пронзительным, слишком внимательным. — Слушаю, господин Мори, — ответила, стараясь, чтобы голос звучал ровно, не выдал, насколько сильно всё внутри просело в этот момент. Шок, волнение, недоумение и заряд, который испытала Джуи ровно в 20:33 не передать ничем, что могло быть описано даже в литературе, прочитанной за всю жизнь. Но теперь…

Это всё не было напрасно.