Металлический привкус

После разговора с Мори в ушах звенело. Мысли рассыпались, как пепел на ветру, но две из них вцепились намертво: когда именно ей придётся это сделать — и как провести всё так, чтобы Накахара не почувствовал подвоха. Не заметил пустоты. Не успел посмотреть ей в глаза перед тем, как правда распахнет пропасть между ними. И всё же, если бы он узнал… быть может, понял бы. Не простил — нет, не ждала пощады. Но понял. Приказы Мори не обсуждаются, не перетолковываются, не подвергаются сомнению. Принимаются в тело, как яд, растворяются в крови, пока не станешь сам себе чужим. И если придётся скрыть это от всех — от него, от ближайших, от собственной памяти — значит, так тому и быть. Даже если вся операция по сути своей — добровольное восхождение на плаху. Никаким боком Чуя Накахара не может быть в неё вплетён. Накото дотронулась до кнопки на микрофоне и, не дрогнув, произнесла: — Проверка реакции на организме носителя. Холодная формулировка, будто речь шла не о человеке, а о механизме, который нужно довести до предела, чтобы наконец понять, как он ломается. Мори не стоял за её спиной — не сегодня. Он больше не следил за процессом работы с трупом, ему был важен только живой материал. Пока в подчинённом ещё теплится дыхание, пока ещё есть на что давить и что ломать, — всё под контролем. А с телом носителя, с телом, в котором шанс хоть на тень спасения всё ещё существует, — вероятность успешного результата значительно выше. Потому и отпустил её на самотёк. Не в его правилах обвязывать каждый эксперимент личным вниманием. Сейчас важен только итог. И после стольких месяцев, недель, вечеров, проведённых в тесноте чужих голосов и приказов, результат не может быть разочарованием. Не имеет права. Для подобного процесса требуется соблюдение ряда жёстких условий, и каждое из них — как щелчок по хрупкому стеклу: одно неверное движение, и всё рассыплется в пыль. Прежде всего — время. С момента клинической или биологической смерти должно пройти не более шести, максимум двенадцати часов. За этот срок организм ещё не успевает окончательно опустеть: некоторые клетки, особенно кровяные и иммунные, остаются в уязвимом, но пригодном для извлечения состоянии. Они — как застывшие в полушаге часовые, которые ещё помнят, как выполнять команду. Вирус в теле тоже не мёртв — не до конца. Он затаился, но всё ещё активен, подобно прионным агентам, что продолжают разъедать разум, даже когда сознание давно ушло. В этом и заключается ирония: сосуд уже умер, но содержимое всё ещё цепляется за остатки жизни. Помещение охлаждено системой автоматически, как только датчики уловили прекращение сигнала — температура замедляет процесс разложения, консервирует материю на грани распада. Всё, что нужно, — аккуратно извлечь то, что ещё можно спасти. — Приступаем. Снятие биологического отпечатка — тонкая работа, почти интимный акт вскрытия памяти тела. Объект А-01 мог находиться в стадии сухого анабиоза: кровь свёрнута, высушена, но белки — всё ещё живы, словно затаившиеся в пепле искры. Или же — в другом состоянии, когда остаточные цепи РНК и иммунные маркеры всё ещё можно выудить из тканей, пока они не сдали позиции. Такой материал требует тщательной очистки: центрифугирование, отделение нейропептидов, выделение вирусных белков. Из этой биомассы можно синтезировать нечто иное — стабильный аналог, чистый, искусственно собранный, уже лишённый угрозы заражения. Структуру, в которой вирус перестаёт быть врагом и превращается в инструмент. И это — не просто наука. Это — алхимия новой эпохи. Работа Накото и ассистентов с наземного корпуса превратилась в изнуряющую гонку со временем. Пока охлаждённое тело, хрупкое и до странности тихое, переносили в отсек подготовки, кто-то, не выдержав, отшатнулся, кто-то закрыл рот дрожащими пальцами, кто-то плакал. Это были не те, кто участвовал в проекте с самого начала. Не те, кто знал, как всё начиналось, из чего выросло, на чём держится. Их реакция была искренней, пусть и запоздалой. Больнее всего, наверное, чувствовать всё это впервые — без прививок, без защиты. И не удивительно, что именно они оказались выбиты из колеи. Те, кто проходил в этой лаборатории практические опыты в прошлый раз. Те, кто видел разорванные, поплавившиеся трупы после неудач — больше не вернулись. И их тоже не за что винить. Накото стояла в стороне, будто камнем прибитая к полу, не двигаясь, не моргая. С тех пор как отключила аппарат, удерживавший жизнь девочки, время словно перестало идти. Не помнила, как вышла из помещения, как оказалась здесь. Только звон в ушах и где-то под кожей ощущение, будто пульс — не её. И мысль — назойливая, глупая, предательская: Не под веществами ли она? Не вколол ли кто-то транквилизатор, пока не смотрела? Почему реакция такая вязкая, как в затопленном сне? Разве не должна сейчас чувствовать что-то яркое, пронзительное — боль, вину, ярость хотя бы? Почему всё глухо, как будто мир завернули в толстое одеяло? Или восприятие изменилось? Стало иным. Это ли та самая Накото, которой должна была стать? Которой хотела быть? Если это, как говорил Мори, «взросление», тогда почему всё кажется таким мутным и неясным? Ни в чём нет твёрдой опоры — не понять, был ли выбор правильным или губительным, неясно даже, можно ли двигаться дальше, и нужно ли. А может, сначала надо просто остановиться. Встать, как сейчас, и попытаться осмотреться. Назад, в протоптанную до этого состояния дорогу. Сделать хотя бы один вывод — не для отчёта, а для себя. Или… может, и этого не требуется. Может, всё, что нужно, — принять. Без сожаления и оправданий. Признать: вот такая ты, Джуи. Настоящая. Не фальшивая. Сломанная, несдержанная, неспособная прятать, что внутри. И, быть может, уже не обязана. Но если не старая — то какая? Какой ты есть, на самом деле? Может, стоит просто позволить себе быть. Не для других — для себя. Вот бы знать, кто ты. Настоящая. Или… настигнуть того, кто уже увидел, кто рассмотрел, кто всё равно остался. — Нам нужны только цепи, да? Остальное мы достроим? — голос ассистента звенит тонко, как натянутый провод, и в нём едва уловимая дрожь. Он не смотрит прямо — взгляд скользит по трубке, уходящей вглубь аппарата, ровно там прячется истина. В ответ — только кивок. Быстрый, сухой. Этого достаточно. Машина уже гудит, напоминая, что времени почти не осталось. Теперь вступает в силу технология рекомбинации — сложная, как музыка на языке кода, без права на фальшивую ноту. Из тела ребёнка извлекаются поствирусные белки — те, что остались живыми, несмотря на смерть носителя. С ними работают как с последним шансом. В реактор вводят бактериофаг, модифицированный так, чтобы собрать вирусную оболочку, но без генома — пустую, как кожура. К ней добавляют синтетические аминокислоты — стабилизаторы, не дающие структуре развалиться под весом собственных связей. Полученная сыворотка — это уже не просто антидот, не временная латка на теле умирающего. Это иммуномодулятор: не убивает вирус напрямую, но учит организм распознавать его. Показывает, где враг, срывает маску. Иммунитет разворачивается против угрозы, которую раньше не видел. И потому теперь её смерть — не просто точка. Не завершение. А жертва. Перелом. А-01 не оживёт, нет — никто не станет лгать. Но из того, что осталось в её крови, создадут нечто, способное остановить кошмар. Состав: биологические компоненты, собранные, как мозаика из хрупких, умирающих кусочков. Фрагменты вирусной оболочки — безопасные, но убедительные: имитируют врага, не причиняя вреда. Заставляют организм отвечать. Рекомбинантный белок A-P-3, синтезированный на основе извлечённой ДНК — та самая нить, что связывала её жизнь с ужасом, теперь оборачивается щитом. Белок блокирует механизмы стыковки вируса с нейронами, не даёт ему вцепиться в мозг. Фрагменты антител, выделенные из крови сосуда, стабилизированы — они словно зов, застывший в памяти тела. Подсказка, оставленная теми, кто уже столкнулся с угрозой. С их помощью организм получает фору. И всё это — из одной жизни. Одной крови. Из тела, которое уже остыло. Но память о нём осталась — в реакторе, в пробирках, в запотевших стёклах лаборатории. И может быть, теперь всё было не напрасно. Синтетическая основа сыворотки — как невидимый каркас, поддерживающий её целостность на клеточном уровне. Каждая молекула здесь выполняет свою чёткую роль, как в тонкой хирургии. Полиэтиленгликоль — один из ключевых компонентов: он открывает путь через гематоэнцефалический барьер, позволяя активным веществам проникать в мозг, минуя естественную защиту организма. Это — допуск в самую уязвимую часть человеческого тела. Далее — гипоосмолярная глюкоза, концентрацией всего 3%. Её функция проста и безжалостна: контролировать внутриклеточное давление, защитить ткани мозга от отёка, от внутреннего разрыва. Всё, чтобы сохранить жизнь — или хотя бы то, что от неё осталось. Нейромодулятор-ингибитор необходим для следующего шага: он смягчает избыточную активность дофаминергической системы. При слишком резком вмешательстве мозг может сорваться — в панику, в бред, в агонию. Этот ингибитор уравновешивает эмоциональный фон, гасит химический пожар, прежде чем он охватит сознание. Поддержка регенерации и контроля иммунного ответа — вторая половина формулы. Интерлейкин-10, рекомбинантный, снижает риск аутоиммунной атаки — чтобы организм не начал уничтожать себя, приняв вирусные белки за врага и без разбирательств. Нуклеозидные аналоги, такие как ламивудин или зидовудин, блокируют вирусную РНК-полимеразу — отсекают возможность вируса реплицироваться, даже если он уцелел. Это как вырвать из машины зажигание, прежде чем она успеет рвануть. Глутатион, введённый в стабилизированной форме, борется с оксидативным стрессом — предотвращает разрушение нейронов под натиском токсинов, которые вирус может спровоцировать. И вот она — пробирка. Стоит на подставке в центральной камере, освещённая бледным светом, как реликвия. Почти двое суток, потраченных на то, чтобы довести состав до этого состояния, тяжело отдают под рёбра. Лаборатория не работает в полном составе — людей не хватает, но и увеличивать группу нельзя: лишние руки — это хаос, а здесь нужна точность, отточенность движений. Цвет — мутно-розовато-серый, с тёплым отливом. Следы крови, вирусные белки — всё ещё живое, подвижное. Консистенция — жидкая, маслянисто-гелевая, будто тягучая субстанция памяти. Вводится внутривенно или напрямую в спинномозговую жидкость, если состояние пациента критическое. Не терпит отступлений — температурный режим хранения строго +2°C — +6°C, малейшее отклонение, и структура разрушается, эффект исчезает. Это — конечный результат. Капсулированная надежда, вмещённая в стекло. Всё, что осталось от маленькой несчастной жизни. Всё, что может спасти следующие. Руки уже давно перестали дрожать, будто кости внутри застыли, став частью механизма, в котором не осталось места для эмоций. Только глаза — те по-прежнему не поднимались с пола, словно там, среди пятен, бликов и теней, можно было найти хоть какое-то оправдание всему происходящему. Но нет — не страх в её груди. Не ужас. Лишь глубокая, вязкая печаль, такая, что, кажется, могла бы задушить, если бы она ещё умела плакать. Сосуд не оставляют в покое даже после смерти — не отпускают, не дают исчезнуть. И Джуи знает: с ней было бы то же самое. С любым одарённым — всё давно подсчитано, учтено, занесено в те самые отчёты, к которым допуска почти ни у кого нет. Здесь это норма. Норма — разбирать мёртвого по фрагментам, в попытке сохранить живых. И всё равно нестерпимо жаль. Жаль, что это стало обыденностью, что никто не пытается остановить. Жаль, что кто-то когда-то начал, а теперь другим приходится разгребать. — Всё в порядке? — усталый голос ассистента прозвучал за спиной. Он чуть приподнял очки, потёр уставшие глаза, но не подходил. Просто напомнил, что она не одна в этой комнате и все хотят по домам. — Приступим, — голос Джуи прозвучал ровно, почти безжизненно. — Пиши на диктофон. Игла в руке дрожала не от слабости, а от точности — колебалась ровно настолько, насколько позволял контроль. Её острие приближалось к коже — белой, как снег в лабораторных лампах, тонкой, будто сотканной из шифона. Даже несмотря на поддерживающие вещества, тело начинало менять цвет — само осознавало, что время истекло. Внутривенно вводится сыворотка — формула на основе рекомбинантных фрагментов. Контроль реакции должен быть точным, почти мгновенным. Первое отклонение ткани — резкое. Организм не принимает соединение. Начинается аутолиз. Кровь сворачивается в капиллярах, точно отторгает всё чужое, не желая подчиняться новой программе. Реакция — нестабильна: одни молекулы объединяются с остатками вируса, создавая мутные, неустойчивые комплексы, другие — распадаются прямо в потоке. И вдруг, как трещина в стекле, — появляется окно. Временное. Несколько секунд, когда белки формируют активную цепь, не разрушаясь. Её нельзя воспроизвести. Она не повторится. Всё должно произойти здесь и сейчас, иначе — пустота. И пробирка с мутным раствором на подставке останется просто свидетельством. Не победы. Не спасения. Только того, что кто-то умер ради шанса. Вывод был прост и беспощаден: живое с мёртвым не соединяется. Не склеивается. Не становится целым. Но вот на границе, в этой зыбкой, холодной трещине между «уже нет» и «ещё не всё», — может возникнуть удача. Тонкая, как капля, скатывающаяся по стеклу, прежде чем раствориться в прозрачности. Эту каплю нужно поймать. Стабилизировать. Дать веществу время соединиться, слиться, перестать быть отдельными частями. И для этого… нужно время. Время, которого у сосуда больше нет. Всё, что можно было извлечь из тела девочки — извлечено. До последней капли, до последнего рваного следа антител, до последнего шанса. Жалко, что в записях не осталось даже имени. Только шифр. Тело, запечатанное в медицинскую плёнку, уезжает по пустому коридору, глухо стукаясь о металлические повороты носилок. Увозят — в неизвестном направлении. Для утилизации, скорее всего. Чтобы никто больше не смог тронуть её, калечить, резать, использовать. Ни как источник, ни как напоминание. Проходит день. Другой. Разрешение на посещение могилы приходит почти неожиданно — тихое, без подписи, без комментариев. Чуя сам не присутствовал, но распорядился, чтобы водитель отвёз, не докладывая никуда, даже по линии Исполкома. Формально — не нарушение. Фактически — знак. Понимал: не должно быть следов. Ни слухов, ни вопросов. Джуи ещё предстояло ходить по этим коридорам, встречать взгляды, заполнять отчёты. Здесь, где каждый что-то скрывает, никто не должен был однажды шепнуть: «У тебя кто-то умер? Говорят, техник. У нас работал…» И дальше — цепочка: фамилии, допросы, подозрения, шантаж. Не только потому что было что скрывать, а потому что любая привязанность в этих стенах — слабость, которую не прощают. Могила была тихой. Камень. Лишь имя, без фамилии, которую у него отобрали когда-то. Без даты рождения. Джуи стояла, смотрела, и никуда не торопилась. Никто не гнал. Никто не просил закрыть лицо, убраться, быть осторожной. Просто дали побыть. По-человечески. Попрощаться с тем, кого называла другом. Она не говорила громко, не плакала. Только шепнула в пустоту, которую не испугаешь смертью: «И твоё желание тоже будет исполнено». И ушла. Без шлейфа, без слёз, без обета. Только с тем, что осталось внутри. Той частью, что никогда не соединится с мёртвым, но навсегда останется на границе. И снова — в путь. Словно всё, что было до, — прелюдия. Словно смерть не ребёнка, а чьей-то невидимой части, ради которой теперь обязаны идти дальше. Вторая проба. Уже не на изолированной ткани, не на фрагментах из холодного резервуара, не на трупе. На живом человеке. На настоящем. Человеке. Рисковали не бездумно — выдержка соблюдена, состав стабилизирован. Сыворотка провела семьдесят два часа в низкотемпературном инкубаторе, под контролем микроклиматических сенсоров. Показатели — в пределах допустимых: плотность, цвет, активность. Все формулы выверены. Всё в теории готово. Но на практике — перед ними сидит он. Заражённый. Один из немногих. После введения масок, респираторов, экстренной эвакуации и процедур изоляции — их становилось всё меньше. Но вот он — ещё дышит. Ещё держится. Ещё может погибнуть прямо сейчас. Лаборатория дрожит от давления вентиляционной системы. Свет режет глаза — не белый, болезненно стерильный. Пластик изолятора прозрачен, как витрина. Внутри — человек, с обмотанным предплечьем, с каплями пота на лбу. По мониторам пляшут пики — энцефалограмма скачет, пульс поднимается выше ста шестидесяти. Зрачки расширены. Грудная клетка вздымается резко, порывисто, как у загнанного животного. И в этом воздухе, насыщенном страхом, медик медлит. Рука со шприцем дрожит, будто впервые в жизни. Может быть, от осознания: назад не отмотать. Игла входит мягко — порт под кожей принимает шприц. Введение сыворотки начинается медленно. Дозировка регулируется вручную — с отсечками. Пациент дёргается. Мышцы каменеют. Несколько секунд — полная неподвижность. Кататония. Потом — тремор. Всё тело начинает мелко трясти, как в припадке. Температура — 40,1. Венозный рисунок проступает под кожей, будто сосуды вот-вот лопнут. Глаза становятся стеклянными — не видят, не реагируют. Система мониторинга пищит, потом выбрасывает предупреждение на экран: «Неврологическая перегрузка. Возможен обрыв синаптических связей». Комната словно замерла. Ни одного звука, кроме механических щелчков приборов. Все смотрят только в одну точку. Там, где живое тело — борется, отторгает, пытается справиться. Паника — резкая, живая, настоящая. Разрезает воздух между гудением техники и глухими ударами пульса в ушах. — Он не выдержит, чёрт возьми, он задыхается! — срывается голос у молодого ассистента. Его руки дрожат, а лицо искажено тем самым ужасом, который ни один протокол не предусмотрит. — Молодой человек, покиньте помещение, — вдруг раздаётся за спиной холодный, почти ленивый голос. — Иначе мы здесь все сейчас задохнёмся. Голос Мори. Как всегда — ироничный, будто насмешливо-вежливый, но пугающий до дрожи. Парнишка замолкает, спотыкаясь пятится назад, хватает первую попавшуюся папку со стола и, не оглядываясь, кланяется — и выходит, закрывая за собой дверь. Прекращать нельзя. Таков был приказ. Приказ человека, который сейчас стоит за стеклом, не моргая, не шевелясь. Мори внимательно следит за реакцией. Во взгляде — сосредоточенность, азарт, предвкушение. И когда по губам начинает ползти легкая, еле заметная улыбка, Джуи охватывает тошнотворное ощущение: будто в комнате стало на десять градусов холоднее, будто кожа не выдерживает, а кости трепещут. Дар сменяется ознобом, снова и снова, пока стоит и видит, как человек внутри изолятора сражается. Это не просто борьба тела — это столкновение двух чуждых природ. Проходит двенадцать минут. И вдруг — изменения. Показатели начинают падать. Не резко, а медленно, ровно организм, выгоревший изнутри, наконец-то отпускает. Кататония отступает. Пациент судорожно вдыхает, раз, другой — воздух жадно врывается в его лёгкие. И затем — не крик. Не речь. А плач. Настоящий, с хрипами, с рыданиями, с тем самым надрывом, который может звучать только у живого. Он не говорит. Просто плачет. Как ребёнок. И тишина, что воцаряется в лаборатории, уже не от напряжения. А от чего-то другого. От чего-то, что трудно объяснить — даже тем, кто сотворил это чудо. Или чудовище. Результат фиксирован: Вирусная активность — подавлена на 78%. Психотические симптомы исчезли. Но: — речь нарушена, — память фрагментирована, — эмоции едва различимы. Человек в изоляторе больше не бъётся в конвульсих. Просто лежит и смотрит в потолок. — Голоса ушли. Но я больше не знаю, кто я. — повторяет он глухо, как заклинание, когда подходит ассистент, чтобы отстегнуть того с места. — Это потому, что он слаб духом, — сухо замечает Огай, поворачиваясь к медику. — Думаю, дело не только в вирусе. Такая сыворотка в принципе вскрывает границы выдержки. Если бы он попал в реальную передрягу — результат был бы тот же. Слова не находят отклика в Накото. Ни объяснение, ни холодная логика. Слаб духом… А если бы тогда решилась — использовала просто «Необъятное пламя»? Всё бы выгорело дотла. Не осталось бы ни вируса, ни этого затравленного взгляда. Ни памяти. Ни последствий. Только пустота. Способностью можно вытащить до последнего атома. А с сывороткой — вирус замирает, не уходит. Прячется. Ждёт. И это знание — давит. — Нужно доработать, — отзывается Джуи, — но… мы уже сделали всё, что могли, господин Мори. Девушка опускает голову, снимает очки, вяло потирая переносицу. Глаза болят от прожекторов. От всех этих мониторов, от холодного света лабораторий, от вины. Антидот сработал. Но цена — слишком ощутимая. Каждый, кого они «спасут» — станет другим. — Опробуйте её на более устойчивом варианте, например… — раздаётся вновь голос Мори. Мужчина отводит взгляд в сторону коридора и невзначай добавляет, будто в шутку, а не в приказ: — Акутагава-кун, не окажете нам помощь? Слово повисает в воздухе. И снова — будет кровь, снова — кто-то станет другим. Рюноске отозвался почти мгновенно — ни секунды на раздумье, будто заранее ждал этого вызова. Шаг назад, и вот он уже в дверях — тень чёрная, не человек. Голова опущена, плечи чуть напряжены, как у зверя, что уже знает, что будет больно, но всё равно идёт. Он пришёл сюда не совсем за этим, вовсе не ради эксперимента и не ради себя, но затяжной, надсадный кашель, раскалывающий тишину своими рваными нотами после последнего рейда, не оставлял им выбора. Всё, что оставалось — повтор. Ритуал, вошедший в неприятную привычку, выполняемую нехотя. Капкан, в который оба попадали добровольно. — Чем могу быть полезен? — спросил он, без выражения, без злобы. Голос был ровным, почти мёртвым, словно не он говорил, а что-то, живущее внутри него. Джуи открыла было рот, но её тут же прервали. Сухой, учтивый, с тем самым голосом, что мог вежливо предложить яд под видом лекарства. — Леди Накото вас проинструктирует. Всё, как обычно — только с согласия испытуемого, — склонил он голову набок, будто наблюдая за чем-то любопытным в аквариуме. Знает, что не хочу. Да сколько можно испытаний?.. И исчез — растворился в тишине, оставив по себе лишь тонкий шлейф давления. Джуи стояла, как вкопанная. Перчатка соскользнула с пальцев и упала на пол — хлопок ткани прозвучал громче, чем следовало. Пальцы дрожали. Нагнулась, но рука не слушалась. В голове — лица друзей, вспышкой, без контекста. Как тень, как укор. Не хотела. Не сейчас. Не так скоро. Не с ним. Да, люди не должны быть выше других, все равны под иглой, но это ж Рюноске. И он много текста слушать не хотел. Уже наполовину был там, по ту сторону. Видела это — в его коже, в его руках, в том, как он смотрел на свои ногти, будто они чужие. И всё равно проходит вперёд. Потому что кто-то сказал. Мельком и необязательно. Бросили новый вызов, преграду, которую можно преодолеть, и он желает этого, каким бы ни был риск. И Накото, стоящая посреди этой, вычищенной повторно до блеска, комнаты, не может хотеть, чтобы он сказал «да». Даже если объяснить всё — и причины, и возможные последствия, и цену. Особенно тогда. Не хотела слышать его согласие. Ещё один из тех, кого можно потерять, не телом, так рассудком. И потому, замирая, будто в замедленной сцене, повернулась к нему, глядя прямо, ни слова в сторону. Ни игры, ни упрёка. Только голос, низкий, ровный, но в нём было что-то такое, что шло от самого позвоночника — хрупкое, почти прозрачное. — Ты не обязан это делать. Выбор только за тобой. Если всё получится, — хорошо. Нужно себя переубедить и перенастроить. Но дело была вовсе не в том, что Джуи привыкла — к этой стерильной жестокости, к экспериментам, в которых человек был лишь оболочкой с функцией, контейнером для проверки предела. Просто время. Оно ускользало — неумолимо, с тихим щелчком отсчёта в голове, как капельница перед последней дозой. Сеансов оставалось мало — слишком мало, чтобы тешить себя иллюзией, будто они всё ещё держат ситуацию под контролем. Очень скоро Мори начнёт действовать. И тогда — всё. Джуи исчезнет из этих стен так же внезапно, как появилась. Без прощаний, без обещаний. Но одно всё-таки было. Обещание, данное не кому-нибудь — Чуе. И этот долг был, чёрт подери, тяжелее любого научного отчёта. Предстояло сыграть грязно. По-хамски. Использовать. Отвести мысли в сторону. Знала это. Уже делает. Но сбежать — бросить всё, не выполнить условия сделки? Вот уж нет. Это было бы куда хуже. Накото стояла напротив Рюноске, готовясь, как хирург перед сложной операцией — не к телу, а к душе, а тот прочитал её без слов. — Я не слабак, — бросил он, почти с вызовом, будто кто-то только что это ему заявил. Джуи чуть вскинула бровь, но не стала спорить: — Я тебе этого и не говорила. Просто ты неустойчив. Ни физически. Ни морально. Это прозвучало спокойно, без насмешки, без пренебрежения. Как диагноз, который обладатель «Расёмона», итак, получал заранее. Здесь способность ему не поможет. Не смертельный, но факт. Рюноске дернулся, не то от злости, не то от жара, что поднимался к вискам. — Я не боюсь, — отчеканил он. — Если сейчас не могу собрать свои чёртовы сопли и идти вперёд, то я и вправду ничего не стою. Джуи замолчала. Не из тех, кто уговаривает. Да и кого тут уговаривать? Особенно, когда перед тобой человек, жаждущий страдать. Он не ей это доказывал. Себе и только. И девушка это прекрасно понимала. И пусть не была до конца уверена, в какую именно категорию он входит — тех, кого вирус сжирает заживо, или тех, кого... преображает, делает сильнее, ломая кости и душу по пути, — узнать это можно было только одним способом. И это был именно тот момент. В помещении до тошноты тхнуло дезинфекторами. Ни пятна, ни следа — будто час назад здесь не лежал другой пациент, будто кровь не оставляет запаха. Всё вычищено, отполировано, стерилизовано. На койке — Акутагава. Подключённый к десяткам датчиков, словно часть аппарата. Ему не привыкать. Единственное, чего попросил перед началом — чтобы из комнаты убрали всех. — Не справишься сама? А ещё мне что-то втирала, — фыркнул он тогда, и всё. Больше слов не было. Только ремни. Жёсткие, без права на движение. Их стянули туже, чем обычно — возможно, от страха, возможно, от скверного опыта общения с Гончей мафии. И теперь он — как пленный в камере допросов. Только бормотал что-то себе под нос, недовольно, сквозь зубы. Медик слышала — не слова, а тон. Раздражённый, униженный, бешеный. Он ненавидел это положение. Но остался. Позволил. Принял. И, возможно, именно за это — было страшнее всего, но не без тени уважения. Ввели. Мгновение — и тело застыло. Никакой медленной реакции, никакого плавного вхождения в стадию симптомов. Всё произошло сразу, точно организм не просто отреагировал — а завопил изнутри. Температура взмыла, как у перегретого двигателя. Судороги пошли по конечностям, выгибая позвоночник дугой. Вены вздулись, словно собирались вырваться наружу. Глаза — стеклянные, неестественные, будто смотрел не на этот мир, а сквозь него. Неврологическая перегрузка. Десять минут. Пятнадцать. А ад только начинался. Приступы агрессии шли волнами. Он пытался вырваться, неистово, рыча, выворачиваясь всем телом при каждой вспышке боли. Кричал — истошно, дико, нечеловечески. Бился головой о подушку, с такой силой, будто хотел вышибить из себя сознание, стереть чувства, забыться. Ему было больно. Нереально. Безвозвратно. Мониторы завывали в унисон, пищали тревожно, хаотично, словно паниковали вместе с ней. Джуи рванулась вперёд, ладонями ударилась о стекло перегородки, уже готовая прокричать в рацию, вернуть персонал. На секунду потеряла себя — слишком быстро, слишком резко. Он мог не выдержать. Но тут в дверном проёме — словно из ниоткуда — снова появляется он. Мори Огай. Тишина. Замерла Накото. Даже мониторы будто сбились на полтона. Секунда. Другая. Или целая жизнь в этих двух вдохах. Ещё пару минут затишья. Показатели... стабилизируются. Но Акутагава не в сознании. Он с открытыми глазами, но без фокуса — как кукла с разряженными пружинами. И вдруг — голос. Сухой. Хриплый, но удивительно ясный: — Эй, док… Она вздрогнула. От неожиданности, скорее, недоумевая переводит глаза на разминающего челюсть Рюноске. Джуи двинулась к двери, навстречу звуку, а Мори — как театральный кукловод — отступил в сторону, давая дорогу. — Успех, леди Накото? — голос его был вкрадчив, на грани деликатности и скрытой угрозы. Даже в такой момент — босс идеальный. Не человек — инкубатор с чувством чёрного юмора. Его сарказм не живёт — он программирован. Реплики — будто шёлковые нити, на которых он аккуратно душит жертв, не меняя выражения лица. Будто бархатная верёвка ложится на горло. А за стеклом пациент напрягся. Лицо скривилось, и он прохрипел: — Док… меня сейчас наизнанку вывернет! И это было чертовски правдиво.

***

Накахара сидел в полутемном кабинете, где лампа на столе едва рассеивала тени. Откинулся на спинку кресла, машинально потёр виски. На столе перед ним лежали распечатки с базы: схемы, списки инвентаря, отчёты о погибших и заражённых. Стеклянный бокал с недопитым вином поблёскивал в свете лампы, словно насмехаясь над его попытками унять хаос в голове. Авиабаза. Один пустой ангар. Пострадавшие. Что-то было украдено, но что именно? Никто не понял. Это знание ускользало, как песок сквозь пальцы. Парень стиснул зубы, нахмурился. Системные блоки не зафиксировали ничего. Абсолютно ничего. Как? Ни единого следа. Кто-то отвёл взгляд, кто-то закрыл глаза? Или кто-то договорился? Чёртов пропуск... Пропуск! Он ударил ладонью по столу, зазвенели бумаги. Единственный способ проникнуть на базу — официальное разрешение. Но ведь не могли выдать пропуск кому-попало, правда? Это исключено. Разве что… Разве что тот, кто выдал разрешение, сейчас лежит среди тех трупов. Это объяснило бы многое. Это объяснило бы всё. Снова потёр глаза, вдавливая их до бесформенной белёсой картинки, пытаясь собрать мысли. Нужная картина же складывалась медленно, будто упрямый пазл. Так, что не нашли, а должны были? На миг в сознании всплыли образы: вертолёты с подвесными баками, обманчиво тихие, словно тени. В отчётах базы их не было, но благодаря прошлому Огая информацией он обладал куда более обнадёживающей. Sikorsky UH-60 или Ka-32? Манёвренные, идеально подходящие для локальных атак. Сбрасывают жидкость через подвесной бак или боковые распылители. Идеальны для заражения больницы, военного объекта. Подогнать под видом пожарного или химдезинфекционного транспорта — гениально и жестоко. Кто-то продумал всё до мельчайших деталей. Но кто? И почему? Что именно они преследовали? Ясно сразу, терракт. Теперь: когда? Один вертолёт или несколько? С какой точки отправят и в какую? Как перехватить? Последний этап? Единственный из возможных? Начало конца? Накахара уставился на документы, пытаясь найти ответ, который ускользал. Его разум лихорадочно искал зацепку, цеплялся за каждый факт, каждую деталь. Чёрт возьми, сукины дети. Пальцы сжали край стола, и он почувствовал, как в груди нарастает глухая ярость. Это было не просто нападение. Это вызов. В лоб или нет? Да неважно. Кто ж ещё там у Сэдэо в запасе, что проворачивает такие дела. Или это было втихую от чиновником? И найти всё удалось опять только мафии? Проблема казалась неразрешимой, но свет в конце туннеля замерцал в виде новости от босса. Лекарство. С ним будет проще. Намного проще. Главное — успеть подготовиться. Возвращаясь к факторам, которые нужно было учесть: температура воздуха и ветра, уровень влажности. Вирусы с высокой летучестью, как у А-01, наиболее эффективны при умеренной влажности и безветрии. Аэрозоль… Да, он должен быть инкапсулирован, чтобы не разрушался при контакте с кислородом. Где будет запуск? Спецбаза? Корабль у побережья? Или тайный ангар на окраине города? Главное — чтобы до того дня всё было готово. А там уж, если и выйдут на ублюдков, и попадут в засаду — использовать нейтрализатор. Вытащил телефон, быстро набирая сообщение: 21:35 сообщение от Накахара Чуя: Слышал, ты достигла успеха с сывороткой. Молодец, нам очень пригодится это в скором времени. Сама-то ты как? Ещё в лабе или в кабинете? Молчит. Ну и чего она молчит? Глаза Накахары закатились от недовольства, а руки в ожидании сплелись на животе. 22:04 сообщение от Джуи Накото: Ещё в кабинете, составляю отчёт, чуть позже занесу. Ты же на месте? 22:05 сообщение от Накахара Чуя: Да, тоже не вылезаю из кресла. Буду ждать, прихвати сразу дозу антидота с собой. Чуя постучал пальцами по столу, отбивая чёткий ритм. Что-то мучительно не давало покоя. Возможно, стоило поискать лаборатории, которые могли быть связаны с прошлым Джуи. Да, это требовало похода в отдел техников. Может, сейчас? Хоть что-то, чтобы не встретить с пустыми руками. Здесь всё-равно ничего не вяжется, башка уже квадратная, а лучший отдых — смена деятельности. Поднялся, взгляд задержался на бокале и парень одним движением осушил его. Время действовать.

***

Голову жгло от бессонных ночей, а свет от монитора раздражал глаза, но не мог позволить себе отвлечься. Все указывало на то, что где-то упустил важную деталь, нечто, что могло стать ключом ко всей этой чертовой загадке. Телефон лежал рядом, экран всё ещё светился последним сообщением от Джуи Накото: «Стабильной сыворотки пока немного. Только те, что мы собрали для проб над подчинёнными и... При встрече расскажу. Но я принесу в следующий раз после стабилизации новой партии.» Отлично. И что теперь? Ничего. Абсолютно ничего. Чуя отбросил телефон, стремительно поднявшись с кресла, и через пару минут уже был окутан шумихой в отделе. Всё вычисления, да вычисления. А у него? Пусто, мертво. Никаких упоминаний. Документы, отчёты, базы данных — всё, как он и ожидал, только подтвердило собственную беспомощность. Ничего похожего на «фермы одарённых». Скорее хорошо, чем плохо, но… — Чуя-сан, кофе? — голос девушки с высоким хвостом вырвал его из мыслей. Она уже стояла возле стола, держа чашку на блюдце, и Накахара лишь коротко кивнул на клавиатуру, молча указав, куда поставить, не поднимая глаз, продолжил листать файлы. Пара помещений значится в списках, но ничего определённого. Оценить толком невозможно. Разве что взять Джуи с собой и обойти все эти места лично. Это даже не худший вариант. Небольшая поездка сейчас никому не помешает. Пока можно вообще, кто знает, что будет через недельку. Весь маршрут можно прочесать часов за восемь, не больше. Но раздражение бурлило внутри. Каждое движение сотрудников, каждый внезапный звук выбивали из колеи, добавляли хаоса в и без того переполненную голову. Ещё и дёргают постоянно, то один, то другой, со своим «А вот ещё...» — Да мы уже, блядь, прочесали эти доки и вдоль, и поперёк, Наоя! — взвёл рыжеволосый руки вгору и многозначительно посмотрел в потолок. — Ставьте метки на проверенные локации, ну ёб вашу мать! Агент, как зашуганный пёс, поспешно удалился, сбивая по пути коллегу с коробкой полной гарнитуры и Чуя нервозно стянул шляпу, натягивая её на лицо, чтобы не видеть этого кошмара. Ладонь вновь потянулась к мобильному. 22:07 сообщение от Накахара Чуя: Приходи в 12, остались дела. Там расскажешь всё подробно. Надеялся, что хотя бы этот план сработает. Хотя бы что-то окажется полезным. Однако в глубине души знал: если и на этот раз будет пусто, если они снова останутся ни с чем… Глухое чувство отчаяния, которое пытался заглушить, угрожало прорваться наружу. Но пока исполнитель стиснул зубы и заставил себя вернуться к работе. У них не было права на ошибку. Нужно делать всё параллельно.

***

Прошло ещё два часа. И тишина, наконец, снова воцарилась в лаборатории — не та, спокойная, что бывает в предрассветье, а вязкая, глухая. Джуи не ела. Не пила. Не отвечала на стуки в дверь, не реагировала на внутреннюю связь, а единственным звуком, нарушившим безмолвие, стал глухой щелчок — капсула стабилизации закрылась, унося вглубь себя новую партию вещества. Сегодня был продуктивный день, если использовать привычный лексикон. Продуктивный. Абсурдное слово. Больше похоже на безумие, завернутое в резиновые перчатки и лабораторные халаты, с вкраплениями крови и горечи в воздухе. Первый испытуемый всё ещё не вышел из шока — глаза стеклянные, точно на них натянули пленку, дыхание частое, прерывистое, словно он и не дышит вовсе, а только судорожно вспоминает, как это делается. А Рюноске… Господи. Заблевал всё, что мог. Тестовую комнату. Коридор. Собственную койку — дважды. Помощники меняли постельное бельё, будто вытирали доказательства преступления, но запах всё равно въелся в стены. У него температура — 38,1. Воспалительный процесс, развивающийся стремительно. Ирония в том, что вирус откатил его старую болячку назад — в начальную стадию, на самый старт, когда болезнь была ещё детской, испуганной тенью. Не кашляет больше так сильно, не захлёбывается собственной кровью, не сжимается при каждом вдохе, как раненый зверь. Но жалуется, что теперь хуже. Потому что теперь, по его словам, чувствует. Ощущает каждый вдох, каждый лихорадочный толчок в груди, каждый шаг клеточной перестройки. Плохо — но теперь не смертельно. Хотя клянётся, что предпочёл бы обратно в агонию. И то, скорее потому, что вокруг него все бегают, включая сестру, которая не знала как и реагировать на такие новости о «исцелении». Ох, Гин кричала не как младшая сестра, а как обозлённая мать от: — Кусок идиота, а если бы ты не очнулся?! Только поправься и я мигом тебя поколочу! Только с койки встань! До лелеющего: — А здесь болит? А раньше болело? И если он, чёрт возьми, осмелится не завершить курс лечения и рвануть на миссию, то если не Джуи, — сама Гин привяжет его к койке и зашьёт дыхательные пути швами, чтобы не сбежал. Потому что слишком много усилий, слишком много дней, слишком много боли — и всё ради чего? Ради того, чтобы он снова умирал на её глазах? Чёрта с два. Накото выключила свет в лаборатории. Один за другим гасли экраны, затихали приборы, угасало гудение машин, как будто кто-то закрывал глаза одному за другим. На секунду стало темно до боли в глазах — и только слабый отсвет аварийного освещения прорезал пустоту. Девушка вздохнула. Глубоко. Протяжно. И вышла. Кабинет Чуи был не так далеко, каждый шаг по тусклому коридору отдавался в пустоте эхом. Лифт встретил без звука, с серебристым отблеском стали, в котором отразилась она сама — бледная, чуть склонившая голову, с пустыми глазами и ладонями, сжатыми в кулаки. Вошла и нажала на кнопку. Подъём был чрезвычайно медленным, будто здание чувствовало её состояние и тянуло наверх с ленивой жалостью. Медик стояла ровно, не шевелясь, сердце стучало неуверенно, а когда двери лифта распахнулись, — шаги вынуждено стали твёрже. Постучала, охраны у двери не оказалось — странно, учитывая, что обычно пост не покидали, оставляя хоть одного человека, но, может, Чуя заранее всё предусмотрел. Или просто не ждал никого, кроме неё. Голос донёсся почти сразу, глухо и раздражённо — «Входи». Дверь за ней захлопнулась. Спокойна, как обычно. Папка скользит по поверхности стола плавно и начинается долгое рассусоливание терминов и процессов, отчего парень захотел соединиться с креслом кость к кости, кожа к коже. Перенять на себя весь его «эмоциональный» спектр. И всё же было в жестах Джуи что-то неестественное — нет, не показное, не притворное, просто... сбитое. Словно в ней нарушился внутренний ритм, и теперь каждое движение отдавало эхом в сломанной тишине комнаты. Словно подзабыла, как вести себя при свидетелях — даже таких, как Чуя. Конечно, всё можно было списать на шок — плюсом последствия сегодняшнего дня, наложенные на странную, вязкую тень неразделённого прощания, висящую в воздухе, как пыль на свету. Пусть будет горе. Пусть будет усталость. Пусть будет что угодно — но не то, о чём подумал он. Не дай бог. — Напомню, увиливать нет смысла, — бросил Чуя, уже потянувшись к бутылке. — Выпьем? — спросил, не дожидаясь ответа, потому что движения были автоматическими. Проще — с алкоголем. Джуи молча сняла с себя халат, аккуратно сложила, как медицинский протокол, и положила на край кресла — его нужно было только отдать под стерилизацию, не под стирку, просто… убрать. Волосы, чуть слипшиеся от усталости, освободила от шпилек — без привычной суетности, будто этот жест стал чем-то домашним, почти рефлекторным. А Чуя в это время, наблюдая за ней боковым зрением, зеркально отразил её движения — снял портупеи, сложил и убрал в ящик стола, ровно в боевой готовности быть уже не нужно. Чокер оставил. Пиджак укороченный, наполовину защитный, наполовину нарочито стильный — отбросил на тумбу, без особой заботы, и вернулся на диван, глядя в полумрак. Свет выключил совсем — теперь их освещал только город: далекий, безразличный, с огнями, как вбитые в небо гвозди. Они отбрасывали длинные, дрожащие тени на стол и их лица, делая реальность чуть менее настоящей. — Ты же не помнишь координат той лаборатории? — спросил он, уже держа бокал, не глядя на неё. — Помню только поезд, — ответила Джуи, голос у неё был глухим, будто его провели сквозь вату и выжали. — Поезд? Как та фигурка? Я уже пробил — до него вы добирались попутками, и от станции дальше — тоже. — И так. И пешком. Девушка не спорила. Не защищалась. Просто констатировала. Чуя кивнул, уводя глаза куда-то к окну. Оба понимали, что это был разговор не о поездах и маршрутах. Это было про доверие. Про страх. Про то, что на самом деле они помнят куда больше, чем говорят. И каждый глоток теперь казался не просто вином — а как будто пили за каждого, кого не успели спасти, за всё, что не отмолено, и за то, что впереди, возможно, будет хуже. Уже налил, когда Диуи подошла ближе — не спрашивая, не уточняя, будто давно решил: будут пить, потому что это единственное, что сейчас не требует объяснений. Был собран — избавился от прежнего раздражения, ярости, горечи — только тревожное, бессловесное истомление. Но детали выдавали: опять следит за ней, даже в этих четырёх стенах. Каждый шаг, каждый жест. Молчит, но страх внутри не отпустил. Мафиози откинулся на спинку кресла и медленно сделал глоток. Ничего нового, но и не удивительно. Дети редко что-то помнят в деталях. Особенно когда бегут не от, а прочь. Изо всех сил, не глядя назад. Не вспоминая путь — только ритм собственного сердца в ушах. Ему хотелось закончить с этим как можно быстрее. Всё — этот разговор, это дело, этот кровавый круг. Но всё продолжалось. Террористическая угроза врастала в город, как корни в плоть. И он уже знал: это не на неделю. Не на месяц. Даже если им удастся прижать Сэдэо — а это «если» давно стало проклятием — последствия будут разрастаться, как язвы. Придётся разбираться и с самим вирусом, и с его воздействием на мирных. А потом — Министерство. Отчёты. Объяснения. Санкции. Разборки. Давление сверху. Давление снизу. Замыкание по кругу. И это ещё при самом лучшем раскладе — если они успеют купировать заражение до конца месяца. Рыжеволосый устало выдохнул и снова потянулся к бокалу. А она молчала. Упрямо. Плотно. Но в голове у Накото вертелась лишь одна мысль — настолько отчётливая, что почти слышала её голосом собственной тени: только-только решилась построить с ним нечто настоящее. Без недомолвок. Без мимолётных «потом». Без взглядов через плечо. Просто — честно. И вот, теперь знала наверняка: даже если захочет — не получится. Не успеет. Потому что стоит Мори только протянуть руку — и Чуя отрежет всё, не дослушав. Вспыхнет, сорвётся, закроется. Снова наденет на неё чёртов браслет, а может и хуже — приставит кого-то вроде Поля, чтобы дышал ей в спину, считывал пульс по выражению лица, следил за каждым шагом, каждым взглядом. Поэтому не должен знать. Ничего. Ни намёка. Ни полуслова. Подписалась под каждым выговором Огая в тот вечер. Не потому что не думала — думала. Долго. Тяжело. Упрямо. И даже хотела сказать «нет». Но правда была в том, что Мори не нуждался в согласии. Он бы сделал это и без неё. Без её участия. Без её разрешения. Он бы просто толкнул их обоих в нужную сторону — как фигуры на доске, где партии не меняются, а цели всегда одинаково холодны. Две стороны. Один план. Один выстрел. Два зайца. И всё — дело с концом. Накото не уловила, когда начала смотреть. Точнее, если бы мысли не текли вязко, как винные разводы по стенкам бокала, а голова не гудела от изнурения и напряжения — следила бы за этим чуть получше. Но Чуя — заметил сразу. Конечно, заметил. Всегда подмечал, особенно когда не должен был. Взгляд её скользнул, будто случайно, мимоходом, — по линии его шеи, по вырезу рубашки, где под чёрным чокером, тугим, блеснувшим застёжкой в темноте, заметно дернулось адамово яблоко при глотке. Такой резкий, но живой штрих — и почему-то сейчас это казалось невероятно… красивым. Вопреки привычке. Вопреки здравому смыслу. Вино поблескивало в бокале в мужской руке, и она даже не спохватилась в тот момент, когда взгляд зацепился намертво — не отвести. А Чуя, ни капли не торопясь, сделал ещё один глоток и поставил бокал на подлокотник с такой нерасторопной точностью, будто не хотел ей помешать. — Это называется «пожирать глазами», — произнёс Накахара, и голос его был не колкий, не насмешливый. Спокойная пометка. Опасная галочка напротив одного из пунктов где-то под коркой. Такая, от которой по спине пробегает табун мурашек. — Да я не… — хотела было возразить она, но голос прозвучал как-то глупо, слишком резко, и чтобы не дать себе продолжить. — И что? — Накото скрестила руки на груди, закрыв себя этим жестом, как бронёй. Ни оправдываться, ни юлить не собиралась. Не сегодня. Возможно, пьянеет быстрее, чем рассчитывала. Или просто перегорела — ей было всё равно, смотрит нагло или слишком долго. Усталость вязала пальцы и мысли, затуманивала чувство такта и оставляла лишь одно — тупую, острую, неотступную потребность просто быть здесь в тишине, просто смотреть, просто забыть, на чьей стороне кто стоит. А исполнитель смотрел в ответ — и даже если молчал, молчание это звенело в воздухе. Чёрт, если она ещё хоть раз посмотрит на меня так… Я или притворюсь спящим, или… Но продолжение утонуло, обжигающе, потому что не было ответа на то, что хуже: поддаться или оттолкнуть. Ударить первым или позволить себя разрушить. Не то чтобы раньше она задумывалась, насколько это может быть... привлекательным — эта его хрупка сдержанность. Чёртов чокер, подчёркивающий линию шеи, углы ключиц, как вырезанное — строго, остро, даже дерзко. И теперь — теперь в этом было что-то вызывающе живое. Впервые смотрела и не пыталась отвлечь себя от этого взора. Наоборот, хотелось погрязнуть на подольше, главное, что такие глупости и рядом своей яркостью не стоят с серой и запятнанной обыденностью. — Да ничего, — равнодушно пожал плечами Чуя, будто и не задело. Голос его был ленив, ускользающий, но за этой лёгкостью сквозила едва ощутимая искра — не раздражения даже, нет, скорее, того неуловимого напряжения, которое возникает на грани — перед тем, как взорваться или раствориться. — Только если начнёшь ещё и облизываться, я серьёзно задумаюсь, что ты пытаешься меня отвлечь. А тогда... у нас возникнет проблема. Парень не улыбнулся, не ухмыльнулся даже, но в голосе проскользнула насмешка. Джуи фыркнула — с изнеможжённой, чуть кривой улыбкой, такой обыденной, что в другом времени, в другой жизни она могла бы прозвучать просто игриво. Чуя будто шутил, а глаза не смеялись, брови нахмурены. Во взгляде сквозила настороженность, словно до сих пор пытался прочитать с её лица правду, не верил. Или, скорее, не позволял себе поверить. Думалось, после бокала, должны быть стереть углы. Но и сейчас колючий. А сама девушка уже и берегов не видит. — Если ты закончила с лабораторией, — продолжил мафиози, так, ровно между ними не застыли километры молчания и непонимания. — Я заеду за тобой утром. Надень что-нибудь удобное. Есть пара мест, которые стоит проверить. Накахара откинулся на спинку кресла, томно глядя в тёмное дно бокала, искал остатки терпения, ясности, или себя прежнего. Того, кто мог бы позволить себе расслабиться и послать всё в задницу. Джуи молчала. Не потому что не знала, что сказать — как раз наоборот. Знала слишком много, и каждое слово сейчас было как ниточка, потяни за не ту — и всё развалится. Потому и держала рот на замке, не отрывая глаз от собеседника. Какой-то Чуя слишком тихий. Слишком собранный. Слишком резкий на границах. Почему снова такой? Почему весь сжался в ожидании удара? Брюнетка подтянула ноги под себя, обняв их руками, будто хотела стать меньше, тише — не исчезнуть, нет, а просто быть рядом, но не мешать. Не навязываться. И всё же так быстро уходить не хотелось. Внутренне сжималась от осознания: скоро придётся говорить об Акутагаве. Об этом как-то сразу умолчала, тоже зря, хотя давно должна начать обсуждение этой темы. А как? Как сказать, чтобы не прозвучать, будто скидывает вину на босса? Как рассказать и не выдать слишком много? Мори нет желания упоминать вслух — он липнет к разговору, стоит раз упомянуть — и всё, Чуя переклинит. Он, итак, не знает больше восьмидесяти процентов того, что растолковывалось при отключении А-01. Даже язык может заплестись не туда. — Джуи. Голос его стал глубже, ниже — почти бархатный, но с тем холодным обертонами, от которых внутри кольцом сжимается всё. Её дёрнуло, вытянул из мыслей, как из ледяной воды. И снова это лицо — будто недовольное, но на самом деле слишком внимательное. Брови изогнуты остро, а рука — как немой упрёк — упёрлась в спинку дивана, перекрывая путь, ставя границу. Пристальный, до боли настоящий. Прицепился снова. И всё, что могла — это глядеть в ответ. Не защищаться. Не оправдываться. Только дышать. Пока ещё есть время. Пока ещё всё не сорвалось. Кивнула — неуверенно, будто между прочим, как бывает в моменты, когда тело реагирует раньше мысли. Коротко, едва уловимо, а потом вытянула ноги, медленно, непринуждённо — словно хотелось всего-то сменить позу, расслабиться... но носок её ступни всё-таки коснулся мужского бедра. Не случайно. Не нагло. Просто — ровно праву, которое никто не даровал, но она всё же то ли приняла, то ли выкрала. Накахара не отдёрнулся. Хоть и на мгновение внутри что-то и ёкнуло: вот, мол, опять — позволяет себе слишком многое. Но почти тут же вспыхнули в голове воспоминания — свои собственные выходки, дерзкие, прямые, до грани, порой за гранью. Вспомнил — и затих. 1:1? Или уже 2:2? 3:2?.. Чёрт, сбился со счёта. Слишком много шагов, взглядов, намёков, чтобы сосчитать всё до конца. Скользнул взглядом по её ступне — почти мимолётно, больше как рефлекс, чем намерение, и тут же вернулся к бокалу. Медленно вдохнул, чуть прищурился. Спокойствие было только внешним. — Тогда я надену кроссовки, — пробормотала медик, будто в пространство, не отводя взгляда, — вдруг придётся убегать. Чуя усмехнулся, негромко, коротко. Без угрозы. Без яда. Только усталая, почти призрачная тень улыбки, которая у него появлялась редко — слишком редко, чтобы не поверить, насколько она настоящая. — Попробуй только, — хмыкнул, и в этом не было даже полуслова всерьёз. И всё. Снова тишина. Укутала их как старое, тяжёлое одеяло, в которое, как ни крути, завернёшься в конце концов, даже если сначала не хотел. Свет от окон мягко ложился на пол бликами — ломался о стекло, стекал по стенам, дробился и гас в тенях. Если бы кто-то заглянул сейчас со стороны — увидел бы двоих. Почти спокойных. Почти рядом. Почти мирных.