Металлический привкус

Во дворе стояла жара — и именно жара, хищная, густая, липкая. Не весенняя, не городская, а какая-то варварская, будто весь асфальт под ногами враз обернулся раскалённой плитой, а воздух — тугим, невидимым огнём. Над камнями дрожали зыбкие марева, искривляя очертания мира, и даже тени прижались к стенам, измождённые, обессиленные. Ветер — если он и был — только шевелил на кончиках волос, ни на йоту не облегчая это изнуряющее давление, как издевательский шёпот перед агонией. Каким, спрашивается, образом вчера ещё кололо ледяной кромкой в лицо, а сегодня будто разом впали в лето, да ещё такое, где плавятся рёбра и тает разум? Или это уже за сами перестали следить за временем и сменой погоды? Джуи пришла раньше, если это вообще можно так назвать. Не от нетерпения — торопиться было некуда. Просто утро выжало из неё все силы: уход за Акутагавой съел каждую минуту, каждую мысль, оставив после себя пустоту и натянутую тишину. Возвращаться в лабораторию смысла не было. Там всё уже проверено, перепроверено, зациклено в ровное ожидание — стабилизация, отчёт, новая партия. Аппараты в подпольной лечебнице на вес золота, потому что такие процедуры — редкость даже для них. И, если быть до конца честной, сосредоточиться на другом бы всё равно не вышло. Клык, наполовину волк, наполовину воплощение беспечного голода, был тоже накормлен — остатками от перекусов Рюноске. Поглощал за считанные секунды, а под конец трапезы раскинулся у её ног, растёкся живой шерстяной куклой, только изредка вздрагивая ухом на очередной горячий вздох ветра. Медик присела на скамейку, туго затянув шнурки на чуть выцветших кроссовках, давно не приходилось их доставать. Пальцы машинально — как повторение молитвы — поправили воротник чёрной рубашки: лёгкой, широкой, сползающей с плеча при малейшем движении. Под ней — простая серая футболка, прямая линия джинсов, ничего лишнего, ничего вызывающего. Всё практично, всё продумано, всё в расчёт — даже этот ненужный в такую погоду многослой. Потому что планы меняются быстрее, чем стрелки часов, а с Чуей... с ним нельзя быть беспечной, мало ли насколько далеко отъедут. Всё было по инструкции Накахары. Чётко. Без лишних жестов, без вычурности. Кстати, о нём, — ожидание под этим расплавленным небом начинало царапать изнутри. Вряд ли Чуя задерживается по глупости: скорее всего, разрывает последний клубок дел перед отъездом. Но если скажет, что всё отменяется, клянусь, я точно его пну. Скользнув взглядом вниз, встретилась с величественным безразличием Клыка — тот развалился как мешок с картошкой, и даже ухом не повёл в знак солидарности или благодарности за обед. Где-то сзади, за перегородкой, слушались чьи-то споры и месте для парковки. И именно тогда, когда жар от раскалённого асфальта прошил позвоночник насквозь, а воздух сделался душным настолько, что можно захлебнуться от одного вздоха, у ворот раздался низкий, вибрирующий гул двигателя. Ну наконец. Но не так, как обычно: не в чёрном седане, не в безупречном костюме городского самурая. Чуя выкатился на мотоцикле, словно вырвался прямиком из другого времени — из старого, тёмного, кожаного и опасного. Чёрный шлем зажат под мышкой, куртка застёгнута кое-как, волосы растрепались на висках, выглядывая из-под шляпы, и в глазах его плескалась та самая искра, из-за которой у нормальных людей отказывает логика и подкашиваются колени. Остановился у ворот, прищурился от солнца, коротким движением приподнял козырёк головного убора и жестом подозвал её к себе, и Джуи почти машинально встала, отряхнула ладонь о джинсы и пошла к нему, чувствуя, как лень жаркого дня оборачивается чем-то другим — ожиданием. Чуя сидел, как всегда: прямая спина, спокойствие в каждой жилке. Шляпа надвинута чуть ниже обычного — не то чтобы скрыться от солнца, скорее, спрятать что-то, что греет куда хуже: упрямство, усталость, что-то ещё, что никогда не признается вслух. Может, день не задался с самого начала, если учитывать, что пару раз, цокнув языком, включал и выключал мобильный. На нём была старая чёрная куртка, слегка лоснится на сгибах, видавшая и встречи, и драки, и что-то гораздо более личное. Под курткой — тёмная футболка, простая, бесхитростная; прямые джинсовые брюки, натянутые наспех одной рукой. Даже без ремня, просто в свободном расположении. Но, несмотря на этот нарочитый небрежный вид, выглядел так, будто родился для того, чтобы каждый шов, каждая складка сидели идеально. Рассмотрела его — и, не удержавшись, чуть приподняла бровь. — Ты серьёзно? — пробормотала Джуи, скользнув лёгкой, почти ленивой улыбкой, и кивнула подбородком на его мобильный. — Утро, говоришь? Чуя посмотрел на неё снизу вверх, коротко и цепко, оценивающе, хмыкнул под нос и, не меняя выражения лица, уставился на Клыка, который уже плёлся за её ногами, тяжело ступая по расплавленному бетону. — В мафии утро — это пока солнце не сдохло, — ответил Чуя и протянул шлем. — Ты готова? Накото лишь молча кивнула, щурясь на палящее небо и возясь с застёжкой, которая упорно цеплялась за пальцы. — Хорошенько закрепи. На самую последнюю. Если сдует — догонять будешь на своих двоих, — лениво заметил он, всё так же не отводя взгляда. Исполнитель видел, как она двигается: как закатывает глаза, пряча их под козырьком, как солнце выжигает её силуэт, сплавляя тень девушки и мотоцикла в одно живое пятно на асфальте. И, чёрт побери, в этой смеси жутко похожих, хоть и без договоров, образов, жары и духотищи, лёгкой опасности было что-то странно правильное. Что-то, что цепляло за внутренности. — Ты за старшего, — бросила она приглушённо, потрепав Клыка по загривку. Пёс лишь вяло перевернулся на бок, тяжело выдохнул — с тоской, с обречением настоящего старика — и закрыл глаза. Чуя стоял, измотанно опершись на руль мотоцикла, одним глазом наблюдая то за её попытками забраться, то за ремонтниками через дорогу, играющих в камень-ножницы-бумага на то, кто сегодня со смены пораньше. Прошлая ночь крутилась в голове тяжёлым эхом: Джуи ожидала куда большего скандала за тот фокус с лечением Аку. Но либо усталость сделала своё, либо Накахара был уже на той стадии, когда любое улучшение — как глоток воды в пустыне. Даже не скривился, только с облегчением выдохнул, когда узнал, на что решился Рюноске. Терпение кончается у всех — нельзя вечно бегать за упрямым ребёнком, как недоучившийся отец. И Чуя, в свои-то годы, точно не собирался. Да и вообще, любое выздоровление — даже наполовину — было подарком. Хоть за это можно было не волноваться: парень посидит в палате, не будет совать голову в жерло вулкана, покумекает над жизнью своей паршивой и, дай бог, к чему-то придёт. Накото наконец-то взгромоздилась. Смешно выглядела — но справилась. Всё, что удерживало её на месте, — это сцепленные в кулак пальцы и хватка за кожаную куртку. — Держись крепче, — бросил он через плечо. — Иначе мы попадём в криминальную хронику. Со всеми почестями. — У меня хватка получше, чем ты думаешь, — усмехнулась она, устраиваясь поудобнее. — Не думай, что я тяжелее скальпеля в руках ничего не держала. Брюнетка заёрзала, пытаясь найти стабильную позицию, и тогда мафиози коротко, почти раздражённо выругался сквозь зубы: — Стоп. Нога не так. Резко, но не грубо поймал её за голень, развернул ступню и уверенно поставил туда, где ей и полагалось быть. — Ты хочешь, чтобы тебя соскребали с поворота? — добавил он, не глядя, ровно между делом, но голос его потяжелел, выдал: забота, зашитая в сталь. — Я просто... — начала девушка, но слова перехватили на лету. — Не «просто». Это не прогулка в парке, — отрезал Чуя. — Это не машина. Тут от одной ошибкой можно слететь в кювет или намотатся на столб. И прежде чем Джуи успела хоть что-то вымолвить, мафиози спокойно, цепко перехватил её запястья, сплёл их у себя на животе и прижал к куртке. Конечно, ей просто не было такое известно, ещё не приходилось совершать поездку подобного рода, но, к сожалению, в мягком инструктаже у Чуи опыт тоже невелик. — Вот так. Держись. И не расслабляйся. Если уж что-то пойдёт не так и судьба решит сыграть злую шутку — он хоть так гравитацией сможет удержать. Но держаться за куртку, как за тряпку на ветру, — слишком рискованно. Ладони Накото легли поверх его рёбер. Пальцы сжались — коротко, едва-едва и Чуя дёрнулся, собираясь уже рявкнуть, чтобы не выкидывала фокусы на скорости, но та сделала это не случайно. — Не бубни. Поехали уже, — прошептала она скорее себе, потому что вряд было слышно, опускаясь на мужскую спину. Замолчала. Сначала — потому что хотела что-то с лихостью ввернуть, но погромче, а слова застряли в горле. Потом — потому что стало чертовски отчегото приятно. И Чуя, словно отрезая все сомнения и недомолвки вместе с кислородом, резко тронулся с места. Город за спиной дрожал, как мираж: расплавленный, живой, ускользающий. Впереди — дорога, общее молчание и, может быть, те ответы, которых искала Накото так долго, что уже почти разучились верить в находку и их существование. Руки по-прежнему лежали у него на животе, не двигаясь, и Накахара, стискивая зубы, делал вид, что ему плевать. Что это ни капли не волнует, куда уж там приятно. Совсем. Хотя дышал чуть глубже. Чуть настороженней. Чуть живее, чем обычно. Обычно ездил один. Не из снобизма — просто никто не вписывался в это пространство, вытканное из рыка мотора и шороха ветра. Мотоцикл был подарком Альбатросса — реликвией из другой жизни, где каждая царапина на баке имела свою цену, свою кровь. И никто, никто не имел права к нему прикасаться без уважения. А может, если честно — вообще никто не имел права сидеть рядом. Но позволил и Джуи всё-таки подняла ногу — сначала неуверенно, будто ступала на лёд. Уселась сзади. И в то же мгновение голове что-то хрустнуло — не защёлкнулось, нет, наоборот — словно какой-то старый замок наконец-то дал трещину. Показалось даже, что тяжесть одиночества, таскавшаяся за ним мёртвой тенью, вдруг сдвинулась на дюйм. Словно стало чуть-чуть легче дышать и Чуя выдохнул. Глубоко. Медленно. Словно перед тем, как отпустить что-то, что слишком долго держал в кулаке, пока не свело пальцы судорогой. Байк рыкнул в ответ — коротко, будто сам намекал: сейчас происходит что-то другое, наверное, неправильное и непривычное, а значит — так же по-настоящему важное. Сквозь пыль, зной, мутный дневной свет, где горизонт казался размытым, дорисованным неумелой рукой у Накахары внутри что-то зудело — странное, новое, такое, от чего хотелось то ли ускориться, то ли остановиться, сорвать шляпу и заорать в небо. Кто-то шагнул в его тень — и она стала, на удивление, не такой тяжёлой. Почти невесомой.

***

Сагамихара.

Окраина промзоны, возле редкой лесополосы, где среди недели иногда шумели грузовики, а в выходные было так тихо, что слышно, как старые фонари поскрипывают на ветру. Погода здесь была другой — светлой, плоской, сероватой, точно кто-то пролистал небо слишком торопливо и забыл добавить красок. Город про это место явно забыл. Байк катился между осевшими складами и бетонными стенами, а колёса глухо стучали, ловя трещины в необслуживаемом асфальте. Один поворот — и вот оно: низкое, тусклое, заплаканное временем здание за ржавыми воротами. Стены потрескались, окна заколотили фанерой, будто само место старалось запереть свои тайны поглубже. На ветру хлопал пластиковый пакет, запутавшийся в старой сетке. Где-то на крыше каркала ворона — громко, лениво, от смертной скуки. Здесь всё было чужим. Даже воздух казался застоявшимся, каким-то вязким, словно его нужно было жевать. Джуи стянула шлем, встряхнула волосы. Хорошо хвост повязяла, а не додумалась собрать их в пучок. Чуя же заглушил мотор. Ветер обдувал спину — не холодный, даже приятный, но слишком настойчивый, будто толкал вперёд. Перед ними стояло здание — невысокое, облупившееся, словно покрытое струпьями. Бывший административный корпус, не лаборатория. Пара слепых камер на стенах. Десяток окон — и почти все забиты наглухо. — Это не оно, — сказала Джуи, едва сдерживая дрожь в голосе, окинув только взглядом. Словно боялась обмануться, боялась надеяться. Обернулась, взгляд метался, хватал трещины, шрамы времени. — Но... может, — прошептала она, — может, память врёт. Знала то место изнутри — не снаружи, но второй этаж точно должен быть или то был подвал, подземная секция, как в стенах Портовой мафии? В памяти друзей тоже здание было выше, либо же стали жертвами ловушки эффекта Манделы, как знать. С улицы его почти не показывали. Тогда, в детстве, улица была чем-то запретным. Чудом. Праздником. Редкий воздух. Чистый, настолько, насколько в их жизни вообще было возможно чистое. И каждый выход наружу был как вспышка — слишком яркий, чтобы остаться в памяти целиком. Такое запечатлеть в памяти чётко почти невозможно, и даже если и так, то лаборатория не могла выглядеть сейчас так, как раньше. — Проверим, — просто сказал Чуя, натягивая перчатки повыше. Без раздражения, без усталости. Ни солнце, ни пыль, ни перспектива пустого следа — ничто из этого не трогало исполнителя. Он был тёплый, молчаливый, упрямый, пусть и понимал всё прекрасно. Но план намечен, проще проехаться там, где возможно нет и тени истины, но вычеркнуть из списка и продвигаться дальше. Да и показать, что просьба не забыла — тоже важно, хоть как-то, но не томить неделями, а то и месяцами с сухими сказаниями о том, что ничего не нашлось. Ведь находится «что-то» всегда, а там небось и случайно наткнутся. Прошли внутрь через боковую калитку — ржавую, с облезшей краской. Осмотрели парадный вход — массивный, но не заперт. Внутри встретил холл: пыльный, пустой, гулкий. Пара шагов — и уже отзвуки подошв отскакивают от стен, будто здание пытается вспомнить, как звучит жизнь. Здесь было ощущение кожуры, от которой съели всё живое. Оболочка. Мёртвая, бесхозная. Почему такие места бросают? Почему не сносят, не строят новое? Ответ всегда один — жадность. Собственник не хочет отдать. Не хочет перестраивать. Пусть гниёт. Пусть прячется за бетонной пеленой, где теперь обитают бродячие коты, пыльные обломки и парочка безработных, нашедших убежище между, каких-никаких, стен. Не успели повернуться, как хлоп! — дверь зазвенела за спинами. Переглянулись. Кот может? Но из тени вынырнул охранник — полный мужчина в жилете, с бейджем, нахмуренный с первой же секунды. Его лицо кричало: «Скучно, душно, и теперь ещё вы…» — Вы куда это полезли?! — гаркнул он. — Частная территория! Кто дал разрешение?! — Мы только хотели осмотреть здание, — начала Джуи, но он шагнул ближе, наваливаясь голосом и весом, отчего девушка разом отступила подальше. — Это охраняемый объект! Никаких экскурсий, никаких игр! Я сейчас полицию вызову! Немедленно убирайтесь! Приходят вот такие морды, бессовестный молодняк, а потом ходи и гандоны пакетами выноси, оно мне на что?! — Эй, полегче, — хмуро бросила она, чуть склонив голову, метнув взгляд на исполнителя, раздражённо потирающего глаза, и лихорадочно соображая. Вот только этого не хватало. Ещё немного — и их закроют за незаконное проникновение, а если воображение у сторожевого разыграется ещё пуще, то и по статье за секс в публичном месте. Если, конечно, членов мафии можно так просто закрыть. Хотя, даже босс в этой организации не позволяет себе нарушать правила дорожного движения, что уже говорить о таких случаях. Как бы там ни было, мафиози должны вести себя подобающе, солидно, не агрессивно-вызывающе, а более-менее послушно, чтобы не накликать на себя беду за какие-то пустяки. — У нас… — вдох. Спокойно. — У нас была наводка, что здесь могли проводить незаконные испытания с биологическим оружием. Я — старший исследователь Центрального отдела биохимических технологий. Мы обязаны проверить объект. Накото говорила чётко, холодно. Так, как говорит человек, у которого есть допуск, полномочия и инструкция на любой случай. И даже бейдж не понадобится — если уверенность — лучшее удостоверение. У Чуи глаза полезли на лоб. Реально полезли. Даже замер на долю секунды, ровно организм пытался сначала разобраться — не померещилось ли? Но, увы. Это было сказано вслух. Джуи не просто брякнула чушь — она сделала это с таким спокойствием, что захотелось хлопнуть себя по лбу… а потом и её. Ты что, блядь, несёшь? Ну как? КАК, можно городить такой бред с абсолютно каменным лицом? Господи, Накото, ну вот что у тебя в голове творится? Иногда как начнёт, хоть стой, хоть падай, но — чёрт подери — как тут не подыграть? Даже если проще вырубить старика и не болтать непонятно сколько — Мужик, ты иди. Мы с коллегой всё оформим, как осмотримся, — махнул Чуя рукой небрежно, будто у него папка бумаг за спиной, а не нервная дрожь от предвкушения самого забавного конфликта за всю историю их вылазок. Рыжеволосый облокотился на стену, о чём тут же пожалел — пыль прилипла к плечу, и он с тихим «чёрт» начал её отряхивать. Но охранник, видимо, был из тех, кто не отпускает просто так. — И вы думаете, если в шлеме и с серьёзной рожей, можно лезть куда попало?! Один звонок — и вас отсюда упакуют как сардины, ясно?! Ишь, чё удумали, документики сначала, потом дело! Толстяк уже размахивал дубинкой, как дирижёр перед финальным аккордом. Рот его смешно корчился, подкидывая вверх несуразные усы, а рука то и дело тянулась к козьей, как её называют, бородке. Чуя никогда не понимал, зачем, мать его, отращивать растительность на лице, если это выглядит не брутально, а комично? Будто перед ним хуманизация Марио в коллаборации с молодым попом и с крайне хреновым уровнем тестостерона. Усмехнулся, приподнялся, шагнул ближе, встав позади Накото в паре метров — движения были чёткие, но сдержанные. Не хватало только цигарки в зубах и фразы «Ну, началось». Но Джуи развернулась резко, посмотрела через плечо — взглядом, которым швыряют в лицо предупреждение: не стоит. И он понял: сейчас будет импровизация. Конечно, о чём она могла подумать, о том, что сейчас, без особых на то причин, начнётся бойня? Нет, конечно. Хотя... — Вы сейчас серьёзно? — сказала девушка холодно, ровно, наступая на мужчину словами. — Хотите, чтобы мы нашли здесь утечку, а потом выяснилось, что вы виноваты? Биологическая утечка, охраняемый объект, не дай бог что в воздухе — и вы сами пойдёте не просто с работы, а под следствие. Мы могли бы, конечно, замять это. Даже посодействовать вам. Как насчёт… доли? Или награды? У нас в исследовательском центре вымпел вручают каждому, кто помогает в обнаружении угроз. Представьте — в рамочку, на стену. Гордость. Уважение! Накахара не мог на это смотреть. Не потому, что это было странно, особенно то, как Джуи складывала пальцы в кучу, поднося вверх, как набравшая щепотку соли, доказывая мужчине что глупый здесь только он. Не мог долго следить за этим, потому что эта игра вызывала только желание достать телефон и начать записывать весь этот спектакль на камеру, а потом не раз пересматривать на досуге, когда настроение убито в ноль. — Ага, и сраную чашку с логотипом, — добавил Чуя, не меняя тона, засунув руки в карманы. Голос чуть усталый, но внутри всё как-то необычно оживало. Где ты такого понавычитывалась, а? Тебе точно нужно на полставки преподавателем в клуб юных актёров. Мужчина напротив всосал воздух так агрессивно, что кажется, поглотил в себя половину пыли из коридора. Живот втянул, руки в боки, поза «властелин проходной зоны». Выглядел как человек, который на секунду поверил, а потом вспомнил, что у него есть рация — и чувство долга. Чуя тихо, почти философски вздохнул. Ну вот. Сейчас начнётся. Денёк, без сомнений, обещает быть насыщенным. — Я повторяю! Покиньте территорию немедленно! — зарычал охранник, хватая рацию с такой силой, будто собирался ей кого-то огреть. — Я вызываю… — Да послушайте же вы наконец! Нам пять минут хватит! — театрально всплеснула руками Джуи, громко, с выражением, словно читала пьесу с кафедры. Ну не знаю, Джу, в контексте его претензий пяти минут может и не хватить. Ладони хлопнули перед ней с эхо в унисон со странным покашливанием Накахары, которое прокатилось по пустому холлу. Чуя не выдержал — усмехнулся и тут же снова закашлялся в кулак, пряча улыбку. Всё ещё стоял в стороне. Не вмешивался. Пусть говорит. Пусть ведёт. Не удивится, если Джуи сейчас сделает так, что они получат ключи от чердака и пирожок с мясом в придачу. А теперь Чуя сделал шаг назад — не выламываясь на передовую, а становясь ещё дальше, аккуратно, как тень, как предостережение. Ни один мускул не дрогнул, но присутствие стало ощутимым, хотя должно быть наоборот. Глаза его холодно сощурились, сверкнули в блике солнечного луча, взгляд стал прямым, режущим, будто мог заморозить воздух между ними. Не лез в перебранку, не вслушивался, не собирался лидировать, этого и без таких заварушек достаточно, просто слегка склонил голову набок, и бровь — едва заметное движение, как у хищника, примечающего добычу. Потом поднял руку. Спокойно, размеренно отковырнул со стены кусок цемента — стараясь не шуметь, не шуршать, не спугнуть ни охранника, ни Джуи. Просто игра на фоновых частотах, чтобы не отвлекать от её спектакля. Камешек метнулся, как стрела — через раму давно разбитого окна, ударился о ствол дерева где-то метрах в пятидесяти. Раздался сухой хруст, и дерево с гулким, болезненным треском повалилось. Чуя даже не смотрел, куда попал — он и так знал. Глаза охранника вылезли из орбит, точно вот-вот катапультируются. Накахара, всё ещё стоя на месте, с невозмутимым видом вытянул ещё один кусок из стены и прицелился в усатого собеседника — лениво, будто рассматривая виноград перед тем как съесть. В следующий миг толстяк уже отрывал пятки от земли, фуражка полетела в одну сторону, дубинка — в другую, а сам охранник, прижимая к груди рацию, метнулся к выходу, перекрывая сам себе дыхание паникой. Только звуки торопливых шагов, и шлейф из крика «НАХЕР ЭТО ВСЁ!» исчез за углом. — Что я ему такого сказала? — тихо, с недоумением бросила Джуи, даже не оборачиваясь. Удерживала лицо, но уголки губ предательски подрагивали. — Испугался международной комиссии? — Наверное, — безразлично бросил Чуя, чуть пожав плечами. Похоже, получал от ситуации искреннее удовольствие. Ох, да бесспорно, конфликт решён за несчастных секунд сорок. — В любом случае, видишь, — брюнетка подняла палец и пошла вперёд, выходя из коридора обратно в холл. — Не обязательно же сразу говорить на языке боли. — Ага, — кивнул Чуя, скользя взглядом по её спине. — Но у некоторых он — родной. Девушка хмыкнула, признавая правоту. Но всё равно насторожилась. Слишком уж гладко прошло. Не бывает так, чтобы всё обошлось без последствий. Особенно с такими, как он. Вдруг толстяк сейчас побежит кому-то доносить? — Ты ему что-то сказал? Показал? Или… — встала медик перед ним, поправляя рубашку, и мафиози чуть не споткнулся об неё. — Узнаешь, если будешь так резко останавливаться, — Чуя глянул на неё, как на заговорщицу, поправляя шляпу. — Идем, у нас не так много времени до захода солнца, — он разворачивает девушку почти на сто шестьдесят градусов и мягко подталкивает дальше.

***

Ацуги.

Здесь было одновременно две точки. Первую отсекли почти сразу, чрезвычайной схожа была с административный помещением в Сагамихаре. Не та планировка, паркет вместо шахматной плитки, никакой зелени вокруг. Теперь поиск в сосновом лесу, в отдалении от шоссе. Лёгкий туман клубится между деревьями. Былое тепло оборачивается чем-то зловещим. Это тоже должно быть заброшенное здание. Должно… но оказалось — нет. Узкая асфальтовая дорога ведёт вглубь. Ветки хлещут по зеркалам. Мотор гулко отдаётся в стволах. Байк въезжает на маленькую парковку. Земля — выжженная, корнями пробитая. Деревья почти сжали её в объятиях. И перед ними — дом. Традиционная японская архитектура: раздвижные двери, деревянные панели, поникшие фонари. Всё вокруг покрыто зеленью и мхом, как будто само время оставило это место в прошлом. Пахнет сыростью и старой медициной. Но не той, к которой они привыкли. И всё бы ничего — если бы одна из занавесок вдруг не качнулась. Кто-то только что отступил от окна. Слишком подозрительно для запущенного дома. Издалека всё казалось приветливым. Ухоженным. Ах, ясно заехали не с той стороны. Здесь, конечно, что-то тоже не сходилось. Не такие были заросли, не такая стилистика, но стоит учитывать, что внешность постройки меняется легко, вот только, уехать хочется даже не смотря на внутренности. Но не зря же они так долго добирались? Часа два, не меньше, хотя Чуя чувству скорости слове совершенно не поддаётся, и гонит так, что приходится буквально впиваться в него всем чем только можно, от пальцев, до коленей. Местность Накахаре наоборот казалась удивительно уютной. Стоило лишь представить себе небольшой домик с верандой, лёгкий шорох лежака под тенью раскидистых сосен... Но за этой картинкой пряталась совсем иная реальность: перед ними был… — Господь всемогущий, да это ж дом престарелых, — снял парень шляпу и поправил волосы, стараясь скрыть какое-то непривычное волнение. Миновав столовую, где ожесточённый спор между мужчиной в шлёпанцах и женщиной с салфетками оживил воздух старыми, натянутыми обидами, они уже собирались уходить, когда в коридор стремительно выбежала сухонькая старушка. Она вцепилась в рукав Джуи с отчаянной радостью, с которой только старики могут хвататься за призрак прошлого. За ней появились другие — седые, сутулые, словно полузабытые образы чужой жизни. Путаница имён и лиц навалилась, и медик, застывшая, не знала — смеяться ли или давать дёру. А Чуя, тяжело вздохнув, будто скинул с плеч лишний вес и опустился на корточки, смягчившись до почти невозможной для себя нежности. Играл роль, не умело — искренне, а вокруг него уже собиралась маленькая армия пожилых «родственников», к которым он с лёгкой улыбкой кивал, посылая Джуи беззвучный сигнал одними лишь губами: «Беги.» Сад здесь точно был некогда очень красивым, пышным, ведь цвело здесь абсолютно всё, те же абрикосы, вишни, ежевика, малина, и как же без цветочного уголка. Жаль лишь, что всё по одному кустику и деревцу, только ямки от выкорчеванных саженцев и пеньки вокруг каждого. Не то, и если внутри всё очень схоже с картинкам из детства, то сад, отточенный годами, замылить глаз не даст, такое никаким ремонтом не исправить, а спутать место, в которое тебя отвели впервые в девятый День рождения — точно никак бы не вышло. Но прежде чем смогли выбраться, в воздухе что-то дрогнуло. Мелкий шум сиделок, тревожный перешёптывание за вахтой, вспышка телефонного звонка — и привычная застывшая тишина этого места треснула, выпустив наружу лёгкий, но ощутимый хаос. Ветхие стены, потёртые полы — всё дышало временем, которое здесь не шло вперёд, а возвращалось назад, снова и снова задевая души тех, кто оставался. Чуя догнал её быстро, с той энергией, в которой всегда было больше защиты, чем нетерпения. Джуи шла чуть в стороне, задумчивая, будто уносимая собственными мыслями. Казалось странным, что человек, привыкший к резкости и вспышкам, мог быть так естественно мягок в окружении стариков. — Не уверен, есть ли такой плодовитый дворик в следующей месте, но посмотреть точно стоит. И не устал ты со мной возится? Губы девушки тронула лёгкая улыбка и она тут же шёпотом выдала: — Кстати, если тебе вдруг понадобиться помощь в серьёзной передряге, думаю, ты смело можешь обращаться к своей армии пожилых фанаток. Чуя лишь усмехнулся в ответ, обронив короткое замечание, в котором сквозила вся та лёгкая усталость, что накапливается после странного, трогательного дня. Перекинулись ещё парой шуток — чуть колкими, чуть теплыми — и почти дошли до тропинки, где в траве прятался их старенький железный зверь. Но что-то вновь остановило, в который раз. Голос — хриплый, шероховатый, будто выскобленный самим временем. Старушка, босая, с измятым платочком в руке, выросла перед ними, как призрак, и взгляд её был тяжёлым, режущим, слишком ясным для дряхлого тела. В её движениях не было ни дрожи, ни слабости — только настойчивое, почти безмолвное требование. Костлявые пальцы захватили Джуи кисть с такой силой, что невольно проскользнуло напряжение. Чуя на миг рванулся вперёд, но удержался, чувствуя нутром, что нельзя торопить момент и нападать на старух сегодня в планы не входило, хотя после услышанного даже захотелось. Жёсткий шёпот был полон странных слов о чужой крови, о дороге, что ещё не пройдена, о весах, где одна жизнь падёт. Джуи побледнела, пальцы её задрожали, словно кожа запомнила чужое прикосновение. Чуя, сдерживая внутреннее раздражение, холодно потребовал: — Отпустите немедленно, — я не знаю кому могу случайно сломать руку. Старушка бросила ему взгляд, усмехнулась тихо, чуть скособочившись, и сказала нечто, что застряло в воздухе, как яд: — Держитесь вы на одном канате и падение неизбежно. Потом, будто потеряв к ним интерес, поплелась обратно в коридор, оставляя после себя ощущение чего-то грязного, липкого — как паутина на лице в тёмном подвале. Джуи осталась стоять, вцепившись в собственную руку, будто пытаясь стереть с себя след чужого пророчества. Она была бледна, взгляд её плыл где-то в стороне. А ветер, прохладный и пахнущий пожухлой травой, едва заметно шевелил складки одежды. Казалось, во всех этих глупых россказнях, Накото слышала то, чего Чуя слышать не мог. — Выдохни, — спокойно, почти мягко сказал мафиози, облокотившись на байк. — Просто бредит. Таких по Йокогаме за кусок хлеба или за сигарету толпами бродит. — Думаешь... сумасшедшая? — пробормотала Джуи, голосом тонким, почти шёпотом. Не ответил сразу. Взгляд его скользнул по её лицу — и отвернулся. Внутри снова засвербело предательское желание допросить, от чего такая бурная реакция, но не хотел сейчас говорить о таких вещах. Особенно сегодня, когда всё так хорошо начиналось и шло. — Не проголодалась? — вместо ответа спросил он, будто смахивая весь произошедший эпизод в никуда. Джуи молча покачала головой, натянула шлем и, не говоря ни слова, снова прильнула к его спине, будто только там, в касании, могла вернуть себе дыхание. Мотоцикл рванул вверх по склону, мотор взвыл, как раненый зверь, воздух с силой ударил в грудь. Ветер рвал волосы, трепал одежду, дыхание спуталось с ревом двигателя. Крутой поворот — и за ним, словно выросшая из тумана, возникла старая бетонная громада на обрыве, одинокая, выцветшая, как призрак ушедших лет.

Хаконе.

Когда они вошли в третью точку маршрута — на самом верху Хаконе, где дорога разрывалась петлями серпантина и с каждым поворотом становилась всё более изломанной, пустой — небо нависало низко, тяжело. Склонившиеся облака то скрывали, то рассыпались бледными прорехами, пропуская редкие лучи света. Всё вокруг дышало влажной тяжестью, замиранием, будто сама земля замерла в ожидании. Тревожная тишина застыла над местом, словно тяжёлое покрывало, пресекая каждый звук. Всё вокруг словно задержало дыхание, выжидая, когда нарушится зыбкое равновесие. Перед ними раскинулась городская рана, затянувшаяся пылью, паутиной и временем, но всё ещё болезненно зияющая в сердцевине холмов. Чуя почти сразу понял: пусто. Совсем. Ни шорохов, ни чужих шагов, ни стрекота камер. Только хруст битого стекла под подошвами и запах — густой, тяжёлый, пропитанный старыми подвалами, ржавчиной, мокрым бетоном и чем-то давним, почти забытой болью. Стены испещрены граффити, окна разбиты, рамы торчат наружу кривыми обломками. Ворота внизу — наполовину открыты, лениво покачиваясь на петлях, как после недавнего вторжения. Вроде пусто. И всё же... слишком чисто. Ни обрывков бумаги, ни банок в траве, ни привычной заброшенной пыли на ступенях. Как будто кто-то старательно поддерживал здесь иллюзию запустения, маскировал под запущенность, не позволяя настоящему хаосу осесть. — Не стой там, пошли, — махнул парень рукой уже подходя ко входу. Пальцы Джуи крепче вцепились в шлем, не желая отставлять. Под кожей, в груди — тревожное биение. На мгновение кольнула мысль: а стоило ли вообще начинать всё это? Не слишком ли на эмоциях тогда вырвала из себя просьбу, поставив под удар и себя, и Накахару? Может, следовало сперва собрать себя по кусочкам, разобраться в воспоминаниях, найти в них хоть какую-то зацепку, точную деталь, ориентир, прежде чем мотать их вдвоём по всей префектуре, как бродячих. Сейчас поиски казались почти абсурдными — влекомыми скорее отчаянной тоской, чем здравым смыслом. Внутри бетонной громады что-то зашевелилось и то явно был не Чуя, наслушавшийся примерных набросков в голове медика и рванувший вперёд. Едва слышно — скрежет, вздох, движение в полумраке. Джуи поёжилась. Здесь точно не должно было быть людей. В отличие от предыдущих точек, эта — настоящая, глухая заброшка, не бутафория. Вокруг ни души, ни шелеста листьев. Разруха здесь была не наигранной, не театральной — выжженной временем до кости. Потолки осыпались, тяжёлые пласты бетона проламывали перекрытия; на стенах, когда-то белых, высохшие потёки дождей запеклись тёмными следами, словно кровь. Каждый их шаг отзывался гулким эхом в пустых коридорах. Тишина была настолько плотной, что Чуя слышал, как собственное сердце бьётся в груди, тяжело, настойчиво, почти в такт чужой тревоге. И всё бы ничего. Просто обследовали здание, пустое, забытое, заброшенное. Но Джуи нахмурилась ещё у самого порога. Молчала здесь чаще обычного, будто сверялась не с картой, а с чем-то внутри себя, слушала невидимые нити памяти. И осталась. Осталась, даже понимая: ошиблись. А Накахара шёл впереди, изредка бросая на неё короткий взгляд, вымеряя молчание. А потом... всё оборвалось. Отвлёкся всего на миг — какой-то щелчок в стене, птица, может, старая труба, неизвестно. Мгновение — и когда Чуя обернулся, её уже не было. Пустота разверзлась перед ним так резко, что ощутил её почти физически, словно кто-то выдернул воздух из груди. Ни шороха, ни крика, ни шелеста одежды — только звенящая тишина и обжигающая догадка. — Джуи? — крикнул он в пустоту, но никакого ответа не последовало. Рванул, не раздумывая. — Чёрт возьми, где ты!? Сначала вверх — потом вниз. Сердце ухнуло в горло. Чёрт. Если сбежала… если решила уйти… если... Но прежде чем эта мысль успела прожечь насквозь, вновь нашёл её глазами. Не в здании. За окном второго этажа, на самой границе между этим проклятым местом и остатками зелёного мира. Джуи балансировала на старом ограждении, покрытом мхом и ржавчиной. Одной рукой цеплялась за поручень, другой тянулась к ветке дикого яблоневого дерева, пробившей стену, словно сама природа рвалась забрать своё. Дотянулась, сорвала. — Что ты делаешь, мать твою? — фыркнул рыжеволосый запыхавшись. — Да я… И в тот же миг встретила его взгляд. Сквозь разбитое стекло. Улыбнулась. Не глупо, не вызывающе — а по-настоящему. Широко. С тем самым светом в лице, которого не видел уже очень, очень давно. Тихий жест: палец к губам — молчи. Порыв ветра — и чуть не сорвалась вниз. В последний момент успела схватиться, выпрямилась, и заметив уже прямо возле себя, оказавшегося здесь за долю секунды, Накахара — подняла большой палец вверх, будто всё было частью задуманного плана. И только тогда Чуя заметил, зачем всё это было, пусть и не сразу, пусть лишь когда услышал странный, резкий... смех? Внизу, в густой тени скрученного кустарника, сидел лис, это он веселился бог весть от чего. Настоящий, рыжий, с умными, внимательными глазами. Джуи высвободила руку из хватки чужой руки, медленно, осторожно бросила ему яблоко, не спускаясь, чтобы не убежал. — Это был он, — прошептала девушка, спускаясь на пол. — Он? Что он? — Я думала здесь какая-то засада, а оказался, — вытянула обе руки, указывая на такого же рыжего товарища, как сам мафиози. — Оказался он! Голубые глаза не отрывались от расплывшихся в широкой улыбке девичьих губ. Сегодня такое выражение лица было не редким, но настолько экзотическим, что каждый раз — ровно удар под дых, а сейчас то и вовсе точно в солнечное сплетение. От такого можно и сознание потерять, так сильно поражает и сбивает с толку. — Боги, Джу, ты никогда лисов не видела? — А где я должна была их видеть? — взмыла она руки к небу, всё так же не повышая тона. Чуя тогда только мотнул головой и усмехнулся. Точно, Накото же не жила в степи, в лесу или в трущобах, где местные «аборигены» и животные делят одно место под солнцем. Чем бы дитя ни тешилось... Но внутри растеклось странное, тёплое чувство. Будто на миг вернулось то, что давно утрачено: дни, когда ещё можно было улыбаться, хоть и редко, но такие были. Когда среди руин, войны и предательства всё-таки оставалось место для чего-то живого. Теперь, когда вспоминал этот момент, помнил не здание. И не дорогу. И не запылённые стены. Помнил карие глаза — в редком отблеске света. Что-то отпустило, вернулось. Неважно. Главное — было. Чуя стоял у края заправки, чуть расставив ноги, курил в полоборота к витрине. Пальцы привычно держали сигарету, взгляд скользил где-то между мокрым асфальтом и запотевшим стеклом. Кап. Кап. — О-оу, — протянула Джуи, выходя с пакетом, и тут же вскинула голову к небу. — Не то слово, — отозвался Чуя, когда капля скатилась по плечу, убегая по затёртой кожаной ткани. Чертыхнулся, быстро проверяя погоду на телефоне. — Отлично. Йокогама уже под водой. Здесь минут через семь будет то же. Окурок полетел в урну. Быстрый взгляд по стоянке — пусто. Ни навеса, ни шанса пересидеть. Обернулся к Джуи, даже не спрашивая — просто коротко: — Быстро. Запрыгивай. Через мгновение Джуи натягивала шлем, а Чуя уже затолкал пакеты под сиденье и склонился к ней, аккуратно застёгивая ремешок под подбородком. Джуи тихо пробурчала себе что-то под нос, но он уже не услышал — ветер гнал первые порывы дождя. Медик привычно запрыгнула за спину, обняла, прижалась, а мафиози лишь усмехнулся в ответ — коротко, с тем самым теплом, которое даже дождь не смог бы смыть.

***

Йокогаму топило так, что слов не хватало — местами вода плескалась почти по колено, и людей на улицах почти не осталось. Хорошо ещё, что байк старого друга не подвёл: Альбатросс не просто чертовски разбирался в технике — он этот аппарат так заточил, что хоть вброд иди. Время тянулось, несмотря на отсутствие пробок и светофорных заторов — ну какой идиот полезет в такую погоду на улицу? Да-да, нужно смотреть прогнозы. Добравшись наконец, оба мокрые до нитки, ввалились в холл, больше похожие на двух выжатых хлющей. Консьерж сначала напрягся, увидев их состояние, но, узнав жильца — лицо с огненными волосами, прилипшими местами к щекам и шее, трудно было забыть — моментально встрепенулся и вежливо кивнул. — Поднимайся, — Чуя протянул Джуи ключ от квартиры и, не дожидаясь возражений, шагнул назад. — Я возьму что-нибудь поесть. Нормального. А ты — сразу в душ. Девушка не успела и рта раскрыть — а его уже и след простыл. Неловко как-то вышло. Нет, не из-за того, что они оказались у него — до башни сейчас добираться было бы чистым самоубийством. Просто... странно. Можно ли так вообще? Вот так — легко? Но тепло манило сильнее любых сомнений. И хотелось согреться так, что от мысли о горячем душе дрожь пробегала по коже. Разносить воду по дому не хотелось, поэтому в душ Джуи практически влетела, скинув мокрую одежду прямо на полу ванной, а тёплая вода, едва коснувшись замёрзшей кожи, словно отрывала от реальности последние остатки дождя, дорожной пыли и усталости. Пока торопливо вытиралась, подсушив волосы полотенцем наспех, внутреннее беспокойство всё же вернулось: оставаться одной в чужом доме, даже в его доме, было неестественно, почти неправильно. Потому, когда Чуя наконец вернулся — мокрый до последней нитки, с промокшей насквозь упаковкой еды в руках, похожий скорее на доставщика в самую хреновую смену, чем на грозу криминального мира — Джуи уже стояла у входа, в свободном коричневом льняном костюме, со шваброй в руках, отчаянно пытаясь замести за собой следы «преступления». Хорошо, что одиночество быстро прервалось. Картина вышла до боли знакомой: точно так же он встретил её в прошлый раз. И точно так же, не проронив ни слова, передал еду и уже на ходу, цепляя мокрую куртку одной рукой, направился к ванной, оставляя за собой дорожку капель, которую Накото не могла не смыть, скорее уж от нарушения эстетического баланса. Его движения были быстрыми, почти нетерпеливыми — видно было, что Чуя замёрз до костей. Но кто-то явно всё предусмотрел: свежий комплект одежды ждал прямо на стиральной машине, аккуратно сложенный, и на лице Накахары на миг скользнула лёгкая, почти детская благодарная улыбка — настолько редкая, что захотелось спрятать её в ладони и никому не показывать. Всё вернулось на свои места только после горячего душа: тело, окончательно обессиленное дорогой, словно вспомнило, каково это — быть нормальным, человеческим, а разогревающая лапша и густой куриный бульон из небольшого традиционного ресторанчика неподалёку казались сейчас не просто ужином, а самой настоящей роскошью. В комнате снова повисла та самая тишина — не неловкая, не тяжёлая, а странно тёплая, будто они оба знали: любые слова только разрушат это хрупкое затишье, купленное столькими чужими вспышками, ссорами и слезами. Джуи молча отставила пустую тарелку в раковину, задержалась на секунду, наблюдая, как пар всё ещё вьётся над краями, и только тогда, не оборачиваясь, спросила негромко, чуть тише обычного, будто опасаясь спугнуть момент: — Ты нормально себя чувствуешь? Не знобит? — Не волнуйся, — Чуя отозвался почти лениво, потянувшись и поднимаясь со стула. — У меня закалка что надо. Хуже всего — когда такой дождь в ноябре, а из ночлежки только коробка из-под холодильника. А сегодня — так, плёвое дельце. Парень говорил спокойно, буднично, ровно рассказывал о каком-то старом анекдоте, не стоящем внимания. Но в этих словах, проскользнувших сквозь лёгкую насмешку, то ли над собой, то ли над всей ситуацией, было что-то тяжёлое, невидимое, и Джуи это почувствовала сразу. Замолчала, вдруг не зная, как правильно реагировать. Мелькнула мысль: в первое время, когда они только начали пересекаться, Чуя казался избалованным сорвиголовой — задиристым, чересчур уверенным, словно с рождения окружённым охраной и влиянием. И выглядел он тогда как типичный сынок босса — если не по крови, то уж по статусу точно. Но с каждым днём образ трещал по швам: та серьёзность и ответственность, с которой относился к делам, выдержка в самых дурацких событиях, манера смотреть на людей не сверху вниз, а насквозь — всё это никак не вязалось с картинкой беззаботного фаворита судьбы. Внутренний шаблон, возможно. Предубеждение. Но она всё сильнее понимала: по-настоящему счастливый, окружённый заботой с детства человек вряд ли будет носить в глазах столько невысказанного, столько смуты и печали. Говорить, когда все молчат. Делать, когда никто не берётся. Отстаивать, даже если всё бессмысленно. Даже если внутри прячется самый настоящий собственный демон. — Ты в детстве сам по себе был? — спросила брюнетка тихо, не столько ради ответа, сколько потому что хотелось нащупать что-то за этим спокойствием, какой-то неотрепетированный скрытый уголок. Чуя мотнул головой, будто отгоняя что-то ненужное, и потрепал распущенные влажные волосы, не встречаясь взглядом. — Что мы всё обо мне да обо мне, — проворчал он, уводя тему с лёгкостью, отточенной годами. — Нечестно, — фыркнула Джуи, складывая руки на груди, почти играючи, но с оттенком упрёка. — Спать, — отрезал коротко, уже задвигая стул и уходя прочь от разговора. Джуи только закатила глаза. Хотелось знать больше. Хотелось понимать. Но Накахара — как всегда — держал всё под замком, выдозированно, по капле. И уходил раньше, чем она успевала дотянуться. Интересно, от него вообще можно добиться хоть каких-то новых деталей? Вроде и знаешь человека, но только то, какой он сейчас. Ничего о том, какие беды случались в его жизни, что привело в мафию, были ли у него родители и как он стал тем, кем видит его каждый именно в этот день. А может… и не нужно? Может достаточно того, что узрел собственными глазами? Без прикрас, сокрытия какой-то правды и неправды, просто есть перед тобой вот такой Чуя Накахара и есть, разве этого недостаточно? Словно был толк от того, что знал кого-то по-настоящему? — Какую половину можно занять? — голос прозвучал спокойно, будто между делом, но всё же тише обычного. Накото прошла внутрь, оставляя за собой след на ещё чуть влажном полу, и Чуя автоматически шагнул следом, возвращаясь из ванной, где уже во всю работал барабан стиралки. Он-то собирался лечь на диван — без разговоров, без притязаний, без возможных последствий. Но Накото даже не предполагала, что место может быть где-то не рядом.

Ну и ладно. Не в первый раз нам вместе ночевать.

Кровать, к слову, была большая — широкая, как холодная дистанция между двумя людьми. Если сравнивать, то расстояние между ними в том старом мотеле было примерно таким же, потому казалось, на ней можно было лежать бок о бок неделями, не касаясь ни телами, ни судьбами. Теоретически. На деле — комната погрузилась в вязкое молчание, хотя окончательно глаз никто сомкнуть не мог. Всё казалось слегка нереальным: полумрак, будто отмеренный по граням ламп из окон соседних домов, тёплый, тусклый, сползающий по стенам свет, влажные волосы, тихое дыхание. Джуи устроилась ближе к краю, опускаясь немного вниз, поджав ноги и натянув одеяло до самого подбородка, будто это хоть как-то могло спасти её от себя самой. Не любила спать близко к тумбе или упираться головой в изголовье, а Накахара наоборот, лёг к изголовью ближе, навзничь, с таким выражением лица, будто лежал на операционном столе — раскрывшись перед чем-то, чего не хотел анализировать. — Чуя. — М? — Спасибо тебе. — За что? Мы же ничего не нашли, — повернул он голову в её сторону. — За день. Девушка перевернулась на бок, смотря на очерченное уличным светом лицо. — Это было… здорово, — незаметно улыбнулась она, ловя себя на мысли, что лицо от такого количества улыбок скоро начнет болеть. — И тебе спасибо, Джуи, но… Здесь моя территория, — хрипло пробормотал он, вытянув подушку и поставив её между ними. Граница. Символ. Тихое «стоп». Девушка глянула в сторону, никак не комментируя. Просто посмотрела — долго, внимательно. Потом медленно, будто случайно, сдвинула подушку ниже, к ногам. Опять собрался бубнеть и хмурится? — Вспомнил о личном пространстве? — сказала она едва слышно. Ни упрёка, ни вызова — только усталость, прятавшаяся за усмешкой. Почти мурлыканье в полусне. Чуя скосил взгляд, не поднимая головы. И увидел, как она пододвинулась ближе. Без нажима. Без планов. Просто — ближе. И ещё. Так, это ещё что такое? И ещё. Пока между ними не осталось почти ничего. Девичья нога невзначай коснулась его — лёгкое касание, но от этого оно не стало менее ощутимым. Накахара повернул голову и уставился на неё. Долго. Молча. Пусть видно это было плохо, но посыл и недовольство, которое мафиози излучал, воздух заряжали. — Ты что творишь? — наконец спросил. Тихо. Не со злобой и не испугом — просто потому, что не понимал. Или не хотел понимать. — Ты против? Не объяснила. Лишь смотрела на тяжело вздымающуюся мужскую грудь. А он — в потолок, и голос его, когда прозвучал снова, был глухим, сдержанным, но предельно честным: — Ты просто… не в себе. Не знаю, что на тебя нашло, но я сомневаюсь, что ты соображаешь, к чему это может привести и хочешь, чтобы это реально произошло. Это не было упрёком. Не было запретом. Только страхом — не за себя. Может на Накото так повлияли всевозможные стрессовые факторы? Или перевозбуждена от событий сегодняшнего дня? Или атмосфера так влияет? Или-или-или... Или она просто действительно не понимает, что делает? Мало ли, может правда не осознаёт, насколько этот момент смущает и подрывает сознание одновременно? Насколько выть хочется и схватить за эту ногу, притянуть вплотную, зубами вцепится, да не больно, а просто ощутимо, чтоб за всё воздать, хоть в такой форме, даже за эту её глупость. Вжать. Вмять, и после извинятся долго. Не словами. Руками. Губами. Укусами. А нельзя. И непонятно, чего ей нужно. От скуки это делает, забавы ради или чтоб позлить. Что в этот вечер, что в прошлый. Снова и снова: Всякому. Терпению. Есть. Предел. Блядь. Накото честно пыталась держать лицо. Без выражений, без дрожащих губ, без взгляда, который слишком откровенно кричал: «как ты смеешь делать это снова». Но получалось плохо. И, кажется, знала об этом раньше, чем он успел заметить. Тогда чего же ты не грубишь и не отталкиваешь, раз такой холодный? Почему так близко держишься и держишь? Почему тебе всё можно, а мне ничего? Может я тоже чего-то хочу? Всё происходило как-то резко, будто инстинктивно: одним точным, почти агрессивным движением Накото переместилась — легко, как пружина — и в следующую секунду уже оказалась у него на животе, в упор глядя в глаза, с выражением лица, от которого хочется отвести взгляд. Чуя вздрогнул, ладонью тут же прикрывая лицо, будто пытался спрятаться за собственными пальцами, откидывая голову назад и с силой сглатывая, стиснув зубы до скрипа. Тело его напряглось, каждая жилка, каждая мышца заиграла под рубашкой. Смутился? Нихера подобного. Завёлся? Бинго! Медик не дрогнула. Ни тени стыда и невинности. Только молчаливая решимость и горькая ярость, которую никуда больше нельзя было деть. — А может, не нужно решать хоть это за меня? — выдохнула брюнетка, потянув за его запястье, заставляя снова смотреть в глаза. Туда, где уже не оставалось защиты. Ни подушек, ни барьеров, ни привычных масок. — Может я сама в состоянии сказать, чего хочу? Блядь. Блядь. Блядь. — Если ты сейчас же не слезешь… — То что? Что ты сделаешь, Накахара? Девушка сползла ниже, упираясь руками по обе стороны от головы исполнителя. Если до этого мысли о её непонимании происходящего ещё проскальзывали, то когда Накото, в попытке держать равновесие и одновременно не полностью сесть на окантовавшийся под тканью пижамных штанов затвердевший член — наклонилась к лицу — сомнения рассеялись как по щелчку пальца. Всё плохо. Очень. Очень плохо. Потому что Накахара уже совершенно не уверен, стоит ли оттолкнуть, как прежде, или отпустить всё к чертям собачьим и расплатится по счетам. А кто мне вообще это запретил?