Металлический привкус

— Какая же ты дура, — хрипло бросил Накахара, отрывая взгляд от пустого потолка и наконец поворачивая голову в её сторону. Голубые глаза были тусклы, но голос — резкий, отравленный усталостью и чем-то гораздо более надоевшим. — Ну, дерзай. Рыжеволосый лениво потянулся, нащупал подушку, что осталась на территории Накото, и сунул себе под голову, будто и правда собирался заснуть посреди всего этого. Девушка застыла, точно оплеуха пришлась по щеке. Что это вообще было? Жалкое подобие разрешения? Одолжение? Или насмешка? Он и правда собирался притворяться, будто всё происходящее — бессмысленная сцена, ничего не значащая игра, что не цепляет, не волнует, не выворачивает изнутри? Хотя тело выдаёт всё с головой. Хоть один мускул бы дрогнул не туда — и всё рухнет, и маска спадёт, и это будет не по сценарию, не по его сценарию, но почему-то — именно Джуи должна довести его до этой точки. Что с тобой, Чуя? Почему ты, обладая такой живой, почти животной реакцией на каждое прикосновение, на каждый взгляд — упорно глушишь себя, будто боишься сорваться, показать, что живой?

Сил на тебя не хватает. Честно.

Но в тот момент, когда девичья ладонь медленно, будто наугад, будто в бреду, скользнула к груди Накахары, пальцы нащупали ткань рубашки, пуговицы — мелкие, холодные — одна за другой начали уступать, лязгая, будто каждая из них отдаёт последнее слово в этом молчаливом поединке, всё изменилось. Шоколадные волосы случайно задели его кожу, и исполнитель вздрогнул так, ровно не касание, а ток прошёл по спине. А потом — засмеялся. Приглушённо, низко, коротко. Смех, в котором пряталось всё: бессилие, бешенство, и какая-то обидная, упрямая нежность, на которую не имел права. Его рука дрогнула поверх её, не сжимая, не отталкивая, просто — чувствуя. Накото приподнялась, став на колени, опоры — и тут же была осажена. Резко, но не грубо. Впился в неё движением, вогнав обратно, прижав крепко, намертво, так, что едва не перехватило дыхание. В точке соприкосновения сквозь одежду вспыхнул жар — не ласковый, а колющий, как нож, как упрёк за каждую невыносимую минуту этой пытки под названием близость. Чуя всё же сорвался. Только по-своему. — Куда-то собралась? — голос прозвучал на грани спокойствия, ещё пытается удержаться за остатки самообладания. Но только дыхание уже сбивается, выдаёт с головой: заводится. — Или не так уж сильно и хочешь, раз готова сдаться из-за того, что выглядишь глупо? О, ты по-настоящему ненавидишь это, — мафиози смотрит на неё с такой издёвкой, нарочно расшатывает, щёлкает по больному, лишь бы проверить, сколько ещё выдержит, прежде чем сломается — или взорвётся. Лицо девушки исказила ярость, резкая, и в эту секунду руки перестали дрожать — словно злость пробудила мышцы, наделила их властью. Пальцы всё же оторвались от его рубашки, будто в последний момент передумала — или поняла, что продолжать бессмысленно. — А кто, по-твоему, любит ошибаться? — сквозь зубы бросила Джуи. — Я вот думала, что вижу перед собой взрослого, адекватного мужчину. А оказался самовлюблённый, неустойчивый сопляк. — брюнетка попыталась встать, оттолкнуться, вырваться из этой сцены — из него, из их вечной войны, где никто не выигрывал. Зря ты это сказала. В такой момент Чуя кричать бы не стал. Не повысил голос. Не вспыхнул внешне. Но в ту же секунду, когда в голове щёлкнул выключатель, всё изменилось. Мафиози больше не сдерживал себя. Резко рванулся вперёд, схватил гостью за горло — не до удушья, не до боли, но так, чтобы каждый нерв ощутил: ты больше не на равных. Поднялся сам и поднял её за собой, без усилия, как куклу, будто не человек, а объект, раздражающий, говорящий слишком много. Девушка даже не сразу поняла, как расположить ноги, как поймать равновесие — всё происходило с такой скоростью, что реальность отстала. А в глазах Чуи больше не было игры. Только холод. Хищный, выверенный, смертельно спокойный. Та ярость, что обычно пряталась за ухмылкой, теперь смотрела ей в лицо напрямую. — За языком научишься следить? — процедил он, и слова прозвучали не громче шёпота, но от этого — осели глубже. Рука на затылке надавила, не сильно, но с ясным посылом: ещё слово — и ты узнаешь, как далеко я могу зайти. — Тебе провести инструктаж в формате, который ты лучше понимаешь? Мафиозный, так сказать. — По-моему, — выдохнула Джуи, с трудом переводя дыхание, — мы не на работе. Накахара улыбнулся, медленно, почти с ленцой. — Запомни. Неважно, где мы. Неважно, сверху ты или снизу. Я всё равно остаюсь твоим начальником. Джуи вздрогнула — не от страха, нет, — от той дрожащей, обжигающей злобы, что словно горячими нитями струилась под кожей, расползаясь по венам, поднимаясь к горлу, к глазам, к пальцам, готовым вцепиться, ударить, кричать. Чуя всё ещё держал за затылок — твёрдо, не позволяя отпрянуть, отступить, выдохнуть до конца. Вторую руку поднял к девичьему лицу, отодвинул с виска выбившиеся влажные пряди, а затем скользнул ниже — медленно, будто в этом прикосновении не было ничего предосудительного. Будто он имел на это право сродни законному. Касание проходило по позвоночнику — точечно, намеренно — вдоль лопаток, к пояснице, ниже, к границе дозволенного, туда, где кожа уже начинала отозваться не просто мурашками, а внутренним сжатием, протестом, болью. Девушка напряглась резко, будто ударили хлыстом, руки сами вдавились в его грудь — отталкивая, удерживая дистанцию, какую только могла выжать из этой близости. — Ты думала, сможешь командовать? — голос Накахары был шепчущим, едва касающимся слуха, но каждое слово резало по живому. — Думаешь, если я снисходителен, то позволю тебе влезать туда, куда не зовут? Думаешь, если я не хочу тебя убить или избить, то не способен причинить боль иначе? — он наклонился ближе, губы едва задели край уха собеседницы, дыхание обожгло кожу, и в этом касании не было страсти — только демонстрация власти, спокойной и точной. Накото захлестнуло. Не страхом, не стыдом — яростью. Чистой, ледяной, на грани слёз, которых не позволяла себе даже в одиночестве. Потому что именно этого Чуя и добивался — каждый раз, когда доводил до предела, до срыва, до вспышки. Только тогда Накахара по-настоящему чувствовал себя сильным. Только когда видел в глазах боль, гнев, трещины на броне — тогда был доволен. Сыт. Спокоен. Настоящий хищник, у которого всегда было слишком много оправданий и ни капли раскаяния. Его рука скользнула под ткань так, показушно, точно между этим жестом и привычным прикосновением не было ни границ, ни ожидания. Тёплая ладонь двигалась медленно, намеренно, оглаживая живот, очерчивая талию, скользя выше, вдоль рёбер — каждый миллиметр касания отзывался по телу дрожью, мурашки расползались изнутри, путая: то ли от холода его кожи, то ли от тех до чёртиков непривычных ощущений, которые не успела ни осмыслить, ни опровергнуть. Не то чтобы ему впервые доводилось касаться её, видеть — вовсе нет. Но впервые это происходило вот так: без нужды, без крайней меры, без причин, кроме одной — желания. После той чудовищной ночи в пыточной, не имел ни намерения, ни времени. Сейчас всё иначе. Сейчас — впервые по-настоящему. И, кажется, останавливаться он даже не думал. Для Джуи обнажённость не была чем-то запретным. Ни боль, ни спасение не делают тела священными. Она лечила его — сколько раз? — обрабатывала порезы, видела шрамы, мышцы, изгибы, рваную кожу. Но пялиться на него с интересом казалось непрофессионально, даже кощунственно — до этой минуты. Потому что раньше мешала ситуация, а теперь — только темнота. Густая, почти липкая, разве что фонари за окном оставляли отблески на стенах, да в его глазах что-то вспыхивало — золотое, голодное. И не осталось ни расстояний, ни запретов, ни условий. Пальцы его поднимались медленно, проверяя каждый сантиметр, и, дойдя до груди, сжались — не грубо, но с напором. Сила в движениях была требовательной, неторопливой, как у того, кто знает, что добьётся нужного без давления. Это было неловко. Непривычно. Странно — почти болезненно где-то на подкорке. Но он действовал так, ровно ничего нового не происходило. Ни суеты, ни неловкости — будто касался так не впервые, будто это было предсказуемо, даже неизбежно. Улыбка скользнула по его губам, легка, спокойна, и глаза — в отблеске фонаря — сверкнули, выжигая остатки самообладания. И неловкость Джуи исчезла. Растворилась, как туман при дыхании. Потому что он — привычный. Каким-то странным, непостижимым образом, вопрос звучал не почему он?, а кто, если не он? Лицо напротив оставалось серьёзным — даже больше: в нём ещё тлела злость, острая, не потушенная, отдающаяся в скулах и прищуре глаз, словно сказанное ею всё ещё жгло под рёбрами. И это лицо — холодное, непреклонное — не имело ничего общего с тем, как крепкие руки двигались под тканью. Точно внутри него жило двое: один смотрел, оценивая, осуждая, властвуя; другой — касался, мягко, на ощупь изучая каждую линию. Джуи ощутила этот разрыв, этот внутренний диссонанс, и всё равно тело предательски отозвалось. Таз непроизвольно подался вперёд, ближе, глаза закрылись — на долю секунды, но этого хватило, чтобы сердце ударило с новой силой, отдаваясь в висках, в ребрах, в дрожащих коленях. Они ослабли. Потеряли твёрдость. Обмякли, почти обрушились на него. Бороться было можно. Наверное, даже нужно. Но — хотела ли? Даже если сейчас всё в нём кричало о превосходстве, даже если играл на грани дозволенного, подчёркивая: всё будет — только если он захочет, только тогда и так, как решит он. Джуи это понимала. И всё равно не отстранялась. Потому что в нём было нечто большее, чем просто контроль. Чуя не просто утверждался. Доказывал. Себе? Ей? Миру? Какая теперь разница? — Вот, — голос стал ленивым, опущенным до хриплого полушёпота, словно сам он был пьян от этих ощущений. Руки двигались без спешки, скользя то по голове, зарываясь в волосы, то обратно к груди, сжимающейся под тонкой тканью. — Я же могу позволить тебе всё, Джуи, — прошептал парень, обвёл языком её мочку уха, слегка прикусил, едва-едва касаясь. — Или не позволить совсем ничего. Очередная способность? Довести до обездвиженного, разомкнутого состояния — всего несколькими касаниями. На долю секунды Накото почти сломалась. Почти — потому что ощутила, как что-то внутри треснуло, хрустнуло, как край трещины расползается по керамике, не удерживающей прежнюю форму. Но нет. Не сейчас. Не здесь. Напряглась — с усилием, с болью — выгнулась чуть назад, пытаясь вырвать у воздуха силу, что не давала упасть, взглянула вверх, на люстру, зацикливая своё внимание лишь на ней. Хотя бы отвлечение — от его глаз, от того, как сильно начинала плавиться граница между болью и желанием. Больше не смотрела на него — только дышала, всё быстрее, всё глубже, и грудь под его ладонью поднималась с каждым вдохом, но взгляд оставался отрешённым. И Чуя почувствовал это молчание. Острым, обжигающим. Оно било сильнее крика, сильнее пощёчины, сильнее даже арматуры, обрушившейся бы на его спину. Потому что в нём не было ни страха, ни покорности — только вызов. Не отстранился. Не рванулся прочь, не дал ей возможности перевести дыхание, не оставил даже намёка на отступление. Замер, сливаясь с напряжением, дрожащим в воздухе, слушая, как её пульс бьётся под пальцами, сбивается, уходит вразнос. Кожа под рукой. И всё же, несмотря на сопротивление, не сказала «нет». Не издала ни звука, ни стона, ни приказа остановиться. Но и да не прозвучало. Пока. Оно было в будущем — несказанное, но предрешённое. Потому что сейчас Накото боролась по-своему: стискивала зубы, не позволяя ни крика, ни мольбы, упрямо пряталась за щитом гордости, как за последним окопом. Отчаянно, без шансов, но до конца. Чуя медленно наклонился, губы прошептали в угол её рта — слишком близко, слишком горячо: — Тебе не нравится… что я так на тебя влияю? Голос был томным, растекающимся по нервам, не обжигающий, но навязчивый, вездесущий. Пытался рассмотреть и расслушать каждое микродвижение напротив. — Прекрати поясничать, — процедила брюнетка сквозь зубы. — Ты до сих пор не сделал ничего сверхъестественного. Фраза была дерзкой. Простой. Но в ней всё дрожало: голос, дыхание, мышцы под кожей. Держалась изо всех сил, но расползалась по швам. — Мне просто по душе наблюдать за тем, как ты места себе найти не можешь, — выдохнул он с тем самым хищным, затянутым в бархат удовлетворением. — Только не ёрзай так. Мы ещё не договорили. Он и правда не торопился. Никакой спешки, никаких резких движений. Изучал, обращаясь с телом как с хрупким, ценным артефактом. Держал осторожно, будто боялся расплескать момент, но под этим почти нежным прикосновением сквозило другое: контроль. Безусловный, железный, неоспоримый. Чувствовал, как её сопротивление ещё теплится, как выжидает, как собирается в комок, готовый вырваться. Но именно это и подогревало. Хотел, чтобы она продолжала. Раздувал её гнев, подкармливал её боль, словно кузнец, раздувающий угли перед тем, как обрушить молот. Не чтобы сломать. Чтобы выковать. Свою правду. Свою победу. Её тишину. Ладонь скользнула ниже, уверенно, медленно, почти лениво, но не оставляя ни капли воздуха между ними. Пальцы сомкнулись на её талии — тёплые, цепкие, такие, от которых кожа сама изгибалась под прикосновение, предательски, сдавленно. Джуи вздрогнула. Не от страха — от того, как резко, по-хищному собственное тело встало на сторону противника. Дыхание сбивалось в рваные вдохи, пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли, но всё, что выходило наружу — это молчание. Упрямое, злое, натянутое, как струна на грани разрыва. Чуя отстранился на пару сантиметров — давая передышку, позволяя ей поверить в спасение. Этого было достаточно, чтобы в её голове сверкнула нелепая, почти отчаянная мысль: «Сейчас отпустит». Будто он умеет отпускать. Будто вообще способен на такое в эту ночь. В следующую же секунду пальцы вновь сомкнулись — уже на её бёдрах. Поглаживал, поднимаясь чуточку, дотянулся до костей таза, скользнули к ягодицам и внезапно — уверенно, без разрешения — поднял девушку, меняя положение. Сажая чуть дальше, так, чтобы видеть всю. Так, чтобы иметь возможность смотреть. Выжидать. Оценивать. И дать ей — всего на секунду — ощущение, что может расслабиться. Что он — не враг, даже в такую, излишне давящую минуту. Но Накото не собиралась играть по чужим правилам. Ладонь тут же метнулась к его пижамной рубашке, растёгивая пуговицы с упрямством, с вызовом, с тем самым гневом, в котором пряталась уязвимость. Чуя хлопнул по её руке — несильно, но отчётливо, будто отмахнулся. — Что за выступления, Чуя? — фыркнула злобно, почти с ненавистью. — Делай что хочешь, но мне не мешай! Накахара едва заметно усмехнулся. — Раз ты всё это затеяла, — произнёс он невзначай, — то твоя одежда уже должна быть чёрт знает где. Но уж точно не на тебе. Просто… на будущее. Не повышал тона, не угнетал словесно — только интонацией. Только той жуткой способностью выводить её из себя до белого каления, не теряя ни капли собственного самообладания. И Джуи поняла — его цель не просто подчинить. Довести. Чтобы сорвалась. Чтобы закричала. Чтобы выбрала: либо подчинение, либо бой. Покажи, насколько ты хочешь или… А другого, по мнению Чуи, попросту не существовало. Джуи стиснула зубы и без лишних движений, не тратя время на фурнитуру, одним рывком стянула рубашку через голову, отбрасывая в сторону. Ткань упала с глухим шорохом, и Чуя, в который раз, усмехнулся — с удивлением: не ожидал, что она отреагирует так быстро. Что ответит настолько прямо. Мафиози тут же наклонился, губами скользнув к её груди. Нежно. Как-то почтительно. Короткие поцелуи, словно отсчёт. Пальцы легли на спину, чуть надавили — и Джуи послушно выгнулась, позволяла, соглашалась. Парень поднялся выше, оставляя горячую дорожку прикосновений на ключицах, вдоль подбородка, и когда она, наконец, потянулась, чтобы коснуться его губ… отстранился. Почти не касаясь. С издёвкой. Медик выдохнула. Голос сорвался с губ сдавленным, поломленным, почти чужим: — Прекрати играть… Просьба. Такая… неуместная. Гордость и слабость, отчаяние и смех. Всё вперемешку. Всё неправильно. Вдруг стало всё равно — кто в этом выигрывает, кто ведёт, чем закончится. Главное — чтобы закончилось. Потому что ощущение было одно: он сейчас отвернётся, скажет: «Спокойной ночи», как в тот раз, когда просто сказал не усугублять. А она — снова, как полнейшая дура — пойдёт в ванную прятать смущение и горечь. Попыталась встать, но ладони Чуи с невероятным теплом, крепко легли между лопаток, возвращая её к нему, притягивая. И теперь уже не игра. Теперь — поцелуй. Настоящий. Вовлекающий до дрожи. Осторожно оттянул её нижнюю губу зубами, примеряясь. И только тогда Джуи сдалась полностью — обняла его как надо, будто искала в нём опору, будто, наконец, доверилась. Накото. Человек, вечно вынужденный быть сильным, чтобы двигаться вперёд и не сбиваться с курса поняла, что под боком есть тот, с кем сильной быть не обязательно. Пальцы зарывались в рыжие волосы, движения становились всё смелее, жаднее. Неуклюжесть ушла. Осталась только страсть — такая, что в ней можно было утонуть. А Чуя… принимал. Без напора. Без лишних слов. Просто тяжело дышал, позволяя ей — впервые — быть с ним на одном уровне. Может, и правда хватит её мучить? Он и сам это чувствует — как нетерпение жжёт изнутри, как почти невмоготу уже не перейти к следующему этапу. Но если не расслабить — не дойти до нужной точки, то всё обрушится. А сейчас она почти готова, но этого всё же мало. Жар от её тела пульсировал под ладонями. Язык — нетерпеливый, дерзкий — требовал, хотел принадлежать. Пальцы Джуи метались по пуговицам рубашки, торопливые, срывающиеся. Едва добралась до середины — Накахара вдруг отстранился. Да сколько можно?! — А вот теперь — поболтаем, — хмыкнул Чуя, резко заламывая ей руку за спину и одним движением переворачивая их, меняя местами. Мокрые губы коснулись ключиц, и девушка рефлекторно втянула воздух. — О чём ты думала? — прошептал почти ласково, и всё же с подспудной угрозой. — Сейчас. И тогда. В Ацуги. — Что?.. — растеряно выдохнула Джуи, пытаясь понять, что именно тот хочет услышать. — Я спросил. О чём. Ты. Думала, — его зубы сомкнулись на чувствительной коже груди. Джуи вскинулась, ахнув, и на автомате оттолкнулась свободной рукой — но сразу пожалела: нажатие стало сильнее, больнее. За ним — едва заметный, почти ласковый поцелуй. Контраст обжигал. — Я тогда смолчал. Не хотел портить. Но раз уж… — А сейчас хочешь? — прохрипела она, с трудом удерживая себя в руках. — Сейчас я хочу испортить. Испепелить. Уничтожить этот день к чёрту. — Я не знаю, что тебе сказать, — процедила Джуи сквозь зубы, начиная ёрзать, словно пытаясь сбросить с себя давление, которого становилось слишком много. — Потому что ты пытаешься высосать проблему из воздуха. И всё же знала: не «из воздуха». Просто не вовремя он снова напомнил, что их связь — не только из жара и тел. Ещё и из ран, и из боли, недоговорённостей, недоверия, бессилия, опасностей за каждый углом. Чуя укусил снова. Глубже. Больнее. Джуи едва не вскрикнула, но сжала зубы, проглотив звук вместе с остатками гордости. Рванулась — тщетно. Только сильнее сжал запястье, и зубы вновь вонзились в кожу, будто каждое её молчание — личное оскорбление, требующее расплаты. Щелчок. Вспыхнул тёплый свет прикроватной лампы, рассеивая полумрак. Накахара смотрел прямо в лицо девушки — хмурое, злое, уязвлённое. Его взгляд скользнул по ней, словно вглядывался не в тело, а в саму суть, в скрытые от него факты. — Тебе нравится? — спросил исполнитель негромко, скользнув носом по её щеке. От его голоса и взгляда, от близости, от ощущения его возбуждения, пульсирующего между ними, тело предательски отозвалось. Плоть нытью напоминала о том, что здесь и сейчас происходит нечто важное — не игра, не мимолётная вспышка, а искреннее желание быть ещё ближе, не смотря на ссору. С лежащим под тобой предметом симпатии никак иначе и быть не может. Но Джуи могла бы остановить это. Одним словом. Одной нотой в голосе. Намёком на страх или отказ — и он бы отступил, без вопросов. Без упрёков. Но… не делала этого. Даже когда капельки крови проступали на местах от укусов. Это как-то слишком, держи себя в узде. А её не пугали зубы на коже. Не пугала жёсткость движений. Не пугал стояк, к которому она то и дело прижималась — бедром, животом, — пытаясь то ускорить, то вырваться, лишь бы снова почувствовать почву под ногами. — А мне вот нравится то, что я вижу, — продолжил Чуя, тон его стал ниже, суше. — Нравится, что ты больше не врёшь в глаза. Наклонился ближе, почти прижавшись лбом к её виску. Тепло общего дыхания разлилось по коже. — Потому что ты молчишь, Джу. А в молчании ты — настоящая. Хер что прочитаешь что лицу, кроме того, что ты не можешь отрицать мои догадки. Если бы могла — сделала бы это. А что Накото ему скажет? Ну вот что? Что его босс — тот самый, в чьих руках и Чуя, и она сама — готов променять её на иллюзию мира? Не напрямую, конечно. Не в ущерб Накахаре, но в глаза Сэдэо — откровенное предательство. Даже если сделка состоится. Потому что эта сделка — не просто «вы берёте девчонку, а мы делаем вид, что дружим». Сделка — сложнее, опаснее, грязнее. И она знает обрывки. Догадки. Хватает, чтобы понимать: это добровольная жертва. Она и согласилась, почти вскинув руку: «Да, давайте». Лишь бы всё пошло по плану. Лишь бы её прикрыли. Лишь бы ещё чуть-чуть — пожить, почувствовать, побыть и выполнить обещанное перед всеми и перед собой когда-то. Может Мори знал, в каком она состоянии тогда, может нет, но надавил вовремя и в самую нужную точку. А-ля «я помогу вам — вы поможете мне». И как можно иначе реагировать на такое предложение от человека, которого изначально собирался убить, выслушав целую лекцию о том, что когда работа мафии с Микото была заключена, Огай и вовсе был на войне. Нет, он не отрицал, что сотрудничал, и нет, не пытался выбелить мафию, но взамен решил даровать шанс на возмездие и обещание, что как бы там ни было, Накото — если выполнит своё условие сделки — получит поддержку команды. Но первое, что должна сделать, это выжить на самой первой стадии операции. Но как об этом сказать Чуе? Как объяснить, что сейчас просто хочет быть ближе? Хочет касаться, ощущать, впитывать, пока ещё можно? Пока всё не рухнуло. Пока не придётся уходить без прощаний и «до встречи». Жестоко. Очень. И потому в этот миг — пусть Накахара делает с ней что захочет. Всё. Что. Захочет. Это тоже жестокость. Дать себя — на ночь, на память. А потом забрать. Исчезнуть. Превратиться в призрак, в пустое место в его жизни. Но разве это что-то меняет для него? Разве это нечто глобальное? Он хочет. Она хочет. И никакой философии. Наверное, даже злиться не стоит. Чуя не знает. И пусть не знает. А Джуи… Просто хочет запомнить его таким. Этого Чую. Этого — живого, злого, нежного, измывающегося, страшного, чуткого. Хочет держать в рассудке эту искреннюю, пусть и насмехающуюся, улыбку, которая всё реже. Эти яркие, тяжёлые глаза, где всё больше тёплых оттенков, нежели стальных. Это прикосновение — сильное, уверенное, почти болезненное. И, может, если удастся, узнать его ещё чуть-чуть. Совсем немного. Детали. Пустяки. Всё, что прячет под этой своей небрежной бравадой. Потому что всё равно. На весёлого. На злого. На растерянного, на яростного, на ледяного, на горящего. Главное — видеть. Пока ещё есть время. Больная на голову. — Чуя, — голос её был тише дыхания. — Слушаю, — отозвался он, едва оторвавшись от её живота, который не оставлял без внимания несколько долгих минут, выцеловывая безустанно. И в этот миг — почти незаметный, почти случайный — Джуи воспользовалась его замешательством. Скользнула вниз, перехватила губами его дыхание в поцелуе и опустилась к шее. Накахара дёрнулся едва заметно, глаза распахнулись чуть шире обычного — удивление, беспокойство, предчувствие. — Это… — начал он. — Нечестно? — перебила девушка, шепнув почти весело, почти победно, и, движениями выученными за несколько неудачных попыток, наконец-то справилась с рубашкой. Провела ладонью вдоль груди — по рельефным мышцам, по напряжённому животу, к резинке его штанов. Услышала, как меняется дыхание. Сжатый выдох. Будто он держался за край, а теперь пальцы начали соскальзывать. Не остановил. Не собирался так скоро позволять, но не оказался готов отпрянуть. Это не было естественно. Не потому что он не хотел. Хотел — ещё как. Но это… это касание — мягкое, бережное, ласковое — за гранью того, что привык допускать. Не было в нём привычного нажима, подчинения, грубости. Это не был бой. Это было что-то чужое, пугающе тёплое. Чуя никогда не любил, когда его трогают. Ни с нежностью. Ни с силой. Ни с чем. Просто — не любил. Это всегда только его. Личное. Недоступное. Но сейчас… Не отстранился. Не внимал раньше — ни этих странных ощущений, ни внутренней озлобленности, ни чужих прикосновений, от которых становилось не по себе. После каждой разрядки оставалась только пустота, обида на самого себя — и всё яснее становилось: проще помочь себе самому, чем позволять кому-то залезать под кожу. Проще отбросить возбуждение и справится с ним самостоятельно, только не заставлять вспоминать кто он. За общими разговорами, пьяными подколами за столом, Чуя не раз задумывался: может, всё дело в нём? Может, он просто не создан для этого — для секса, отношений, для прикосновений, что несут с собой слишком много… откровений. Не потому что не умеет. Умел ещё как, к слову не только по опыту, но и по обучениям, не раз проходили с неловкими паузами, но наставница возвращала на место, доказывая, что будет человек, которому не по делу, не по инстинкту — а по истинному желанию — доставить удовольствие, непременно поймёшь и вспомнишь, что всё это было не зря. Анэ-сан настаивала на менторстве в этом вопросе не раз, потому что никто другой, как женщина, не сможет объяснить и рассказать, как нужно делать правильно, а не машинально, не с девчонками на раз. Чуя же прекрасно разбирался только в том, как распотрошить, как узнать человека, вытащить наружу всё, что тот пытался спрятать. Как держать лицо и кулаки, в зависимости от ситуации. Только сам оставался — за завесой, за шрамами, за собственным телом, где каждое повреждение будто татуировка на память: здесь не стоит дотрагиваться. Телесное против душевного. А здесь всё нужно объединить. Сейчас всё так не резко, не ломко. Джуи словно чувствовала, как и где можно. Пальцы её мягко скользили по кожным выступам шрамов, словно хотели прочесть их. Губы осторожно касались, не с похотью, а с бережным вниманием — точно спрашивали разрешения на каждое движение. Чуя не знал, что делать с этим ощущением. Это было так неожиданно… так удивительно приятно. Не чувствовал себя уязвимым. Каким-то не таким, не настоящим. Не чувствовал себя чужим в собственном теле, так только подкреплялось осознание того, насколько он не инороден. Просто нависал, дышал, позволял. И в этот момент — не как мафиози, не как тот, кто всегда держит марку, а как человек — он почти поверил, что можно быть тронутым и не быть растерзанным. Принимать подобное, заслужить. Может, всё потому, что с Накото он уже знаком. Даже слишком — по-своему. Слишком хорошо знает, как молчит, когда ей больно. Как сдерживает слёзы, пряча их за сухим голосом. Слишком хорошо чувствует — по взгляду, по жесту — когда врёт себе, но не ему. А может, потому что она знает его тело. Не только в том смысле, что видела — раны, шрамы, старые ожоги, метки, которые не прятал, но не выставлял напоказ, как часть собственного неприкосновенного — а в том, как не смотрит на них с жалостью. Ни дрожи в пальцах, ни приторной заботы. Только короткое молчание и уважение, мимолётное, спокойное, будто признание без слов: да, ты это пережил многое и ещё переживёшь, но ты здесь, я это признаю и принимаю. С ней не надо делать вид. Не нужно объяснять, откуда тот или иной след. Не нужно оправдываться. И они в одной лодке. В организации, где чужие слабости — не повод для утешения, а точка давления. Джуи никогда не лезла за грань — не выспрашивала, не навязывалась, не просила большего, чем можно дать без потерь для морали. Только один раз — о могиле матери. Всё остальное брала сама. Бесшумно, точно, аккуратно. Всегда — за спиной, но никогда — против. Против него именно, лишь против приказа, но во имя. Могла предать. Но предавала только себя. Чуя знал. Хотел изменить. Хотел стать не просто отвлечением — хотел быть для неё тем, кто поможет захотеть другого. Нового. Без страха, без прошлого, без боли. Если получится — хотя бы на миг. — Абсолютно нечестно, — выдохнул Чуя, голосом шепчущим, будто это признание сорвалось само, не пройдя через фильтры мозга. Откинул голову назад, чувствуя, как пульс бьётся уже не только внизу живота, а в каждом вдохе, в рёбрах, в висках. Всё горело. Всё звалось к ней. Чуя поднялся, рывком сбрасывая с себя рубашку, и на мгновение застыл, чтобы посмотреть на нее. Накото лежала перед ним — уязвимая, открытая, но с этим упорным взглядом, который мог бы заставить его отыскать то чувство снова и снова. Не мог оторвать глаз: тонкая линия шеи, обнаженные, меченные, ключицы, этот огонь в глазах, который едва прикрывали полуопущенные веки. Но под этим пламенем, разжигавшим в нем необузданное желание, было нечто другое — притяжение, пронизывающее до костей. Подтянул её ближе, уложив голову на подушку, одним движением стянул штаны с девичьих бедер, не заботясь о медлительности или церемониях. Резкое движение, когда Джуи попыталась скрестить ноги, заставило ухмыльнуться. С какой-то усталой уверенностью Чуя взял за ноги и переместил так, чтобы те оказались у него на бедрах. — Поздновато стесняться, не находишь? — мужской голос по-прежнему звучал низко и насмешливо, обжигая кожу. — А я и не стесняюсь, — ответ прозвучал тихо, но твердо, ровно бросала новое приглашение. Рука медика сползла к поясу его пижамных штанов, намереваясь напомнить, что в этой игре она тоже знала правила. Но Чуя не собирался поддаваться так легко. Наклонился ниже, уголки губ чуть дрогнули в усмешке. — Правда? Славно. Крепкие ладони легли на колени, пальцы уверенно скользнули вверх, а затем замерли на мгновение, словно давая ей время привыкнуть к прикосновению. Но долго ждать не стал: пальцы мягко и настойчиво обвели контур, пробираясь между половых губ, изучая. Чувствовал жар, влажность, которая говорила о готовности куда красноречивее любых дискуссий. Секунды, как всегда в такие моменты, растягивались в вечность. Взгляд голубых очей блуждал по её лицу, подсекая каждую деталь: как её губы чуть приоткрылись, как дыхание стало рваным. Чуя провел большим пальцем вдоль, наблюдая за реакцией. Двигался неторопливо, смакуя каждый миг, наслаждался не только её телом, но и тем, как Накото отдавалась этим ощущениям. Каждое её движение отзывалось в нём, каждая мелочь усиливала желание стать ближе, чем возможно, стать её продолжением, частью её существа. Девушка выгнулась дугой, как хищная кошка, прижимая руку к губам, пытаясь заглушить звук, вырвавшийся изнутри. Чуя видел, угадывал, что она прячет, но это лишь распалило пуще. Нравилось, что её предвкушение и провокация не остались без доказательств, что не могла полностью скрыть свою реакцию. Не стал мешкать: уверенно провёл пальцами ниже, нашёл нужную точку, будто знание этого места было врождённым, и одним плавным движением ввёл средний палец, помогая себе большим. Тепло тела Джуи накрыло с головой, и это чувство оказалось болезненно острым, опаляющим. Она снова дёрнулась, пытаясь свести ноги, но Чуя уже предвидел эту попытку. Бедра тут же оказались под контролем, удерживаемые сильными руками. Мафиози наклонился ближе, обжигая кожу дыханием, прикусывая её палец, всё ещё зажатый между её же зубов. — Ты ведь не хочешь, чтобы всё вышло как попало? — мужской голос, низкий, был теплом, растекающимся по коже. Он тут же добавил безымянный, и рука Накото дрогнула, когда исполнитель мягко оттянул ту от лица. — Ты… ты попал. Скорее, — сорвалось с уст Накото, а голова едва заметно мотнулась из стороны в сторону. То ли не расслышала, то ли не поняла, то ли вообще потеряла ясность происходящего. Чуя усмехнулся, глаза блестели азартом. — К чему спешка? Ради такого я готов проспать многое, — в его словах звучало обещание, скрытая угроза, от которой сердце пропускало удар. Карие глаза поднялись на мучителя с какой-то мнимой, угасающей злостью, не поддающейся никаким объяснениям. — Что ты опять задумал? — спросила Накото тихо, но с остротой. — Собираешься держать меня в подвешенном состоянии ещё час? Или наконец рискнёшь? Её слова были выстрелом — провокация, намеренная, острая, почти болезненная. Чуя прищурился, как зверь, которого только что вывели на охоту. — Ты такая наивная, — хмыкнул рыжеволосый. — Думаешь, что можешь подгонять меня? — Думаю, что ты просто любишь тянуть резину, — прошипела она, рука резко потянулась вниз, сжала его запястье с силой, которая была одновременно отчаянной и властной. — Или ты не способен на большее? Чуя замер, но глаза вспыхнули, как огонь, раздуваемый ветром. Уголки губ недовольно вздёрнулись. — Поосторожнее с желаниями, Джу, — выдохнул он, голос хриплый, будто сорванный, и наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись. — Они имеют свойство сбываться самым болезненным способом. — Тогда хватит болтать, а то одни пустые угрозы, — ответила Джуи натянуто, вызывающе, почти злобно. Внутри Чуи что-то щёлкнуло. Это был не гнев, не желание, а странное, почти невыносимое чувство — будто все линии их взаимодействия сошлись в одну точку. — Без проблем, — протянул Чуя, и прежде чем Джуи успела ответить, он потянул её вниз, к себе. — Высказывайся пока ты, давай, может есть что ещё выдать. Накахара юркнул ниже, оставляя влажный след из поцелуев на животе, на внутренней стороне её бёдер, каждый, словно по очереди, приближаясь всё ближе, дразнящими, неторопливыми движениями. Руки крепко сжали ягодицы, подтянули, развёл ноги пошире, и прежде чем она успела осознать происходящее, губы Чуи коснулись кожи, мягко, скользко, ощутимо. Этот поцелуй был таким медленным, что больше походил на пробивание почвы, и Джуи дёрнулась, не в силах выдержать нахлынувшее напряжение. Ещё один. И ещё пара по всей площади, отчего стопы девушки натянулись так, как прежде не натягивались никогда. Язык коснулся клитора. Легко, словно случайно, но достаточно, чтобы дыхание брюнетка сорвалось, чтобы все мысли в голове исчезли, оставив лишь осознание этого момента. Чуя двигался с грацией хищника, который играет с добычей: кончик его языка то скользил по самому краю, то настойчиво надавливал, вызывая у неё непроизвольные звуки, которые даже не успевала и не готовилась сдерживать. Работал методично, с дьявольским терпением, чередуя мягкие, растягивающие движения с быстрыми, целенаправленными толчками, то снаружи, то опуская кончик внутрь. Джуи не могла найти опоры: спина выгибалась, дыхание рвалось, и все попытки контролировать себя превращались в жалкие вспышки рефлексов. Инстинктивно потянулась к нему, пытаясь сблизиться, но его руки удерживали, крепко, уверенно, не позволяя ни двигаться, ни сбежать, даже за волосы взять не дал возможности. Девичье тело трясло, мышцы напрягались, ощущала, как стремительно приближается к самому краю, закрывая глаза всё чаще и откидывая голову назад, со всей силой, которая есть, вдавливаясь в мягкую поверхность. Это было почти болезненно, так близко, так отчаянно. Вспыхнула, выгнулась, желая полностью отдаться. — Чуя… — её голос был дрожащим, срывающимся. Секунда, и парень, в последний раз всасывая тонкую кожу, провёл языком по кругу и поднял лицо. — Звала? — устремил на неё взгляд, уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Я весь внимание. Он отстранился, медленно, с намеренной демонстративностью убирая губы от самого чувствительного места, поцеловав напоследок чуть выше начерченной прежними движениями точки. Джуи замерла, широко раскрытыми глазами уставившись в потолок, её грудь тяжело вздымалась, а воздух казался недостаточным. — Ч-чёрт… — сдавленно, обессиленно выдохнула она. Чуя выпрямился, лениво облизывая губы с явным удовольствием, и в глазах блеснул откровенный триумф. — Ты слишком долго оставалась безнаказанной, — прошептал исполнитель, проводя пальцами по внутренней стороне её бедра. Прикосновения были тёплыми, мимолётными, но недостаточно близкими, чтобы довести. Джуи дёрнулась, пытаясь прижаться к его руке, к его губам, к чему угодно, но Накахара легко удержал, словно та и не сопротивлялась вовсе. — Ну вот, — сказал он тихо, скользя пальцем вдоль половых губ, но так и не входя. Движения были невыносимо медленными, словно играл с её терпением. — Ты на грани?

Конечно, чёрт возьми.

Ответ не потребовался: тело Джуи говорило за неё. В тщетной попытке приблизиться, потянулась к мужскому торсу, но это только заставило его ухмыльнуться шире. Дыхание девушки рвалось, грудь вздымалась неровно, судорожно, мышцы сводило от напряжения, от желания, которое стало почти мучительным. Казалось, каждое движение его пальцев, каждый выдох — это издевательство, нарочно оставляющее её балансировать на краю. Дразнил. Намеренно. Не давая даже миллиметра, который отделял бы наслаждение от пытки. — Попроси нормально, без злости, — шепнул прямо в ухо, голос обволакивал нарочно, обжигал кожу на груди, заставляя вздрагивать. — И тогда, может быть… Чуя медленно провёл губами по шее, лёгкий, почти мимолётный поцелуй, за которым последовал нежный укус под яремной веной. Такой осторожный, что затаила дыхание, но чужая рука уже скользнула вниз, к животу, намеренно нескоро, с такой невыносимой истомой, что стиснула зубы, едва сдерживая стон. В этот момент Джуи ненавидела Накахара всем сердцем и одновременно желала до безумия. Руки с силой вцепились в простынь, белеющие костяшки выдавали всю глубину борьбы с собой. Она вся, на самом деле, места себе найти была не в состоянии, зажмурившись, ровно попытка не смотреть могла помочь ей удержаться на плаву. Но Чуя не спешил дарить пощаду. Пальцы лениво скользили по влажной коже, не проникая, не давая достаточно, но оставляя огненные следы, проверяя: насколько далеко она сможет выдержать. — Что молчишь? — тон раскатистый, трепетный. — Или гордость душит сильнее, чем желание? На большее не способна? Брюнетка стиснула зубы так сильно, что скулы болезненно заныло. Нет. Нет, она не сдастся так легко. Или сдамся. Сама же хотела. Чёртов Накахара, давай… Каждое прикосновение, каждый томный мазок пальцев вдоль её бедра, выше по очертанию губ, каждое тёплое дыхание у уха сводили с ума. — Пошёл к чёрту, — прошипела, голос сорвался на почти беззвучный всхлип. Её слова дрожали от злости, от бессилия, от последних остатков упрямства, за которые всё ещё держалась. Хотелось, чтобы то, как он всё преподнёс, это его одолжение и издевательства, не были просто такими. Не хотелось просто «напроситься». А по-настоящему, увидеть и, желательно, услышать, прямо в лоб. Но… если так задуматься, и плевать. Чуя лишь усмехнулся, наклоняясь ближе. — Говори, чего хочешь, Накото, — сказал это так, будто их игру вела только она, но его руки продолжали диктовать правила. Палец медленно провёл вдоль лона, отчего девушка вновь вздрогнула резко, непроизвольно, и это, всю ту несчастную тираду, выдавало с головой. Тело-то больше не слушалось, предавало, вопреки всем усилиям сохранить контроль, подсознательно сдавалось под контроль не свой. Когда следующая волна удовольствия снова ушла, не дойдя до пика, разочарование стало почти невыносимым. В этот момент, дрожа и сжимая кулаки, Накото наконец прошептала: — Чуя… Замер, услышав её голос. Взгляд его блеснул, острый, обжигающий. — Да? — протянул мафиози сладко, с той самой намеренной насмешкой, от которой у неё перехватило дыхание. Не двигался, не менял ритм, только скользнул пальцами выше, к её животу, дразня теплом своей ладони, но всё ещё не касаясь там, где нужно. И, конечно же, не убирал губ, которые не отводил от тела, то в области ключиц, то груди, то по-новому, подхватил сейчас тонкие пальцы, целуя каждый. Джуи зажмурилась сильнее, заставляя себя преодолеть остатки гордыни, чтобы выдохнуть это: — Я хочу быть сверху. Слова прозвучали как капитуляция, но на мгновение Чуя застыл, раздумывая над тем, насколько это рационально. Точно, она же не просто девушка, а, в первую очередь, врач. Искать плюсы и минусы Накахара не прекращал даже в такой ситуации. Хочет иметь контроль над ритмом и глубиной проникновения? Это особенно важно при первом опыте, когда может быть дискомфортно или больно. Девушка сама регулирует темп и интенсивность, что позволяет уменьшить неприятные ощущения. Да и меньше вероятность внезапной боли — в сравнении с миссионерской, где Чуя бы контролировал процесс и мог непреднамеренно действовать слишком резко. Важен и повышенный контакт с телом и возможность остановиться в любой момент — ей точно психологически важно чувствовать, что в любой момент можно замедлиться или прервать процесс. Ради такого абсолютно похер на собственное чувство превосходства, а это и был единственный плюс для него самого, на который начхать, это, как не крути, ненадолго и неважно. Его губы дрогнули, а затем растянулись в широкой, почти хищной улыбке, в которой было всё — и принятие, и вызов, и искра чего-то глубоко личного. — Как скажешь, Джу. Без лишних слов рыжеволосый аккуратно подтянул её ближе, сильные руки обхватили бёдра девушки, но движения оставались мягкими, почти бережными. Накото сама поднялась, колени дрожали, но взгляд оставался твёрдым. Джуи стиснула зубы, взяла в руку член, не придавая этому особого значения, хотя видела, как «начальник» закусил губу, и, задержав дыхание, провела им по влажной линии своего входа, подогревая не только его, но и себя. Её пальцы чувствовали, как он пульсирует, живой, тёплый, готовый — и это по-странному придало сил. Посмотрела прямо в глаза напротив, сверяясь, держа руки на его плечах, и, медленно, дразняще, опустилась на него сама. Тепло. Тесно. Почти больно — сладкая, всепоглощающая боль, от которой на её губах вырвался едва слышный стон. Чуя закрыл глаза, выдыхая сквозь стиснутые зубы, руки напряглись на её талии, но он не стал заставлять её двигаться. Вместо этого он отдал ей всё — власть, контроль, момент. На секунду Джуи почувствовала себя победительницей. Взгляд пылал гордостью и решимостью, потому что это было её решение, её ритм, её темп. Управляла им, и он подчинялся, принимая это с удовольствием. Начала двигаться, медленно, осторожно. Пальцы вцепились в предплечья, ногти чуть царапали кожу. Чуя следил за ней снизу вверх, глаза пылали, а дыхание становилось всё тяжелее с каждым движением. Джуи склонилась чуть вперёд, двигаясь плавно, позволяя себе короткие, глубокие толчки, впитывая каждую частичку подступающего удовольствия. Ощущала, как напряжение в теле начинает растворяться, уступая чистому наслаждению. Но напряжение внутри Чуи становилось невыносимым. Его руки крепко держали её за бёдра, и способность делала партнёршу почти невесомой, облегчая каждое движение. Желание росло, переполняя, заставляя ослабить хватку — будто случайно, будто не нарочно. Сжимал челюсти, грудь тяжело вздымалась. Каждый её толчок, каждый скользящий момент поднимал его всё выше, к грани, которую больше не хотел сдерживать. Хватит. Мафиози зарычал низко, почти животно, и прежде чем медиа успела понять, что происходит, его пальцы сомкнулись на её талии стальными кольцами. — Моя очередь, — прошептал он хрипло, прежде чем рывком опрокинул девушку на спину. Джуи выдохнула резко, тело охватила волна тепла и напряжения. Движение Накахары было настолько внезапным, что дыхание сбилось, а сердце заколотилось в груди. Взгляд карих очей встретился с его — хищный, голодный, жадный. Вот тебе и передача управления. Джуи даже не успела вскрикнуть — только захлопала ресницами, осознавая, что всё её мнимое господство закончилось за одно движение. Чуя был терпелив, слишком терпелив, пока Накото медленно опускалась на него, едва на половину длины, а теперь её голос, прерывающийся сдавленным, гортанным стоном, разорвал тишину. Девушка закусила губу, пытаясь удержать контроль, но пальцы с силой впились в мужские плечи. Её тело дрогнуло, голова откинулась назад, волосы разметались по простыни. Не кричала, не умоляла, лицо оставалось загадкой, но вздымающаяся грудь, прерывистый ритм дыхания говорили громче, чем любые признания. Чуя больше не мог. Ему было достаточно терпения. Хотел настоящего — страсти, дикого, необузданного желания. — Куда подевалась твоя смелость? — его шёпот скользнул по её коже, а губы нежно касались ключиц и линии скул. Её глаза метнулись к нему, но ответом был только очередной всхлип, смешанный с коротким всасывающим вдохом. Вошёл резко, без предупреждения, так глубоко, что Джуи выгнулась дугой, а звук утонул в его губах. Не просто ощущение — завоевание. Не дав ей ни секунды передышки, он начал двигаться. Чутко. Аккуратно. Недолго. Затем, только ощутив, как таз девушки поддался навстречу, с силой, яростью, необузданной потребностью. Каждый толчок вдавливал её в матрас, оставляя за собой волны горячей, едва ощутимой, боли, переходящей в острейшее наслаждение. Ладонь Чуи соскользнула с её рёбер, но не для того, чтобы отпустить. Крепко зажал её лицо, прижимая щеки, оставляя ей только один выход — принять всё, что он воздаёт. — Ты ведь нарочно? — прошипел он низко, хрипло, голосом, от которого тело Накото выгибалось ещё больше активнее. Не заметил сам, как стал вбиваться до самого основания, до края её терпения. — Нарочно хотела, чтобы мне сорвало тормоза? Ладони медика метнулись к его предплечьям, но силы хватило только на то, чтобы удержаться, не соскользнуть в тот омут, в который он её утащил. Губы дрожали, дыхание удерживать невозможно, терялось, оставались только всхлипы, да хриплые захваты кислорода. Чуя накрыл её собой полностью. Тело было горячим, тяжёлым, неумолимым. Каждое движение, каждый рывок намеревался стереть остатки её гордости, сжечь остатки самообладания. Слов уже не осталось — только тело под ним говорило само, рефлекторно отвечая на ритм, прижимаясь бедрами, прося ещё и ещё. Сопротивление рушилось, терялась в темпе. И это только подстёгивало, заставляя двигаться быстрее, жёстче, требовательнее. Джуи больше не могла упрямиться, да и не хотела. Чуя чувствовал, как её стенки пульсируют вокруг собственного органа, как судорожно дышит, а мышцы её сжимаются, пытаясь удержать ту грань, которая давно уже рассыпалась в прах. Жалкий бой. Терпение истончилось до предела. Хочется ещё больше. Этого недостаточно. Мало. Всё равно мало. Одним уверенным движением исполнитель перевернул её на живот, одним рывком подложив под девичий таз подушку. Взгляд скользнул к её руке, не успевшей и получить от мозга новую команду, а уже плотно зажимающей рот, будто она всё ещё могла спрятаться за этим никчёмным жестом. Желание убрать её руки — заставить звучать громче, честнее — стало невыносимым. Схватил хрупкие за запястья, с лёгкостью скручивая их одной рукой, а другой грубо, но точно поднял её лицо. Вошёл в неё снова, возобновляя фрикции. Впервые за всю ночь Джуи закричала. Звук был приглушённый, прячась в подушку подушкой, но для Чуи — фактически оскорбляюще. Какого чёрта сейчас это скрывать? — Хватит прятаться, — прошептал он ей на ухо, голос низкий, требовательный. — Я тебе уже эти руки к стене хочу приколотить, а ты никак не уймёшься? Не дожидаясь её ответа, он снова двинулся. Резко, жёстко, с той силой, что оставляет следы не только на коже, но и в сознании. Подушкой больше не прикрыться, и Джуи это знала. Крик, звонкий и хриплый, разорвал тишину комнаты. Чуя двигался мощно, ритмично, каждый толчок был не просто жёстким, но словно метил в саму суть её существования. Пальцы оставляли следы на девичьих запястьях, а зубы вонзались в кожу плеч и спины. Знал, где остановиться, чтобы не пустить кровь опять, но оставлял глубокие следы — не просто для боли, но для памяти. Брюнетка выгибалась, отвечая, словно взаимностью, и Накахара понимал, что это не про подчинение или жертву. А Накото понимала, как никто. Это была её собственная игра, её собственный запрос. Возможно, хотела этой боли, этой ярости, хотела, чтобы он потерял контроль и наказал — за всё. За упрямство. За слова. За то, что перечеркнёт всё, что было между ними. За редкую нежность, которую никогда никому больше не показывал. За собственное отчаянное желание быть честной, но всё равно прятаться за маской. Кажется, я приму тебя любого. А вот ты меня — нет. Чуя наклонился ниже, выдыхая прямо в затылок, касаясь губами единственного на всём чистом теле шрама. — Ты ведь этого хотела, да? — спросил он тихо, с нежностью, не отрываясь. Джуи дёрнулась, но не ответила — слова были ей больше не подвластны. Чуя двигался с силой и ритмом, который, казалось, мог разрушить всё. Каждый толчок был как удар молота, вбивающий в постель, в собственные чувства и мысли, в ту реальность, от которой так долго пряталась. Стон, хриплый и сырой, был музыкой, которая не смягчала его ярость, но наполняла новой глубиной. Желание выжечь всё, что разделяло их, а оставить только это: искренность, жажду, принадлежность. Джуи цеплялась за его ткани под собой, ощущая, как собственное тело отдаётся без остатка. Заслужила это. За каждую ложь. За каждую такую попытку. За гордость, за страх, за ту стену, которую выстроила между ними. Сейчас эта стена рушилась под его напором, и Накото принимала это, жадно, благодарно, с горько-сладким облегчением. Чуя зарычал, низко, почти по-звериному, и толкнулся ещё глубже. Свободная ладонь скользнула между их телами, настойчиво находя её промежности, нащупывая плотный бугорок. Пальцы двигались сначала мягко, затем сильнее, быстрее, без остановки, настраиваясь на нужную скорость, на звуки, что срывались с её губ. Она вздрагивала, мышцы напрягались, плечи сжимались под ним, пальцы вцеплялись в простынь. Тело дрожало под ним, предчувствие близости взрывало воздух между ними. Чуя не остановился, чувствуя, как она подходит к пику. Дыхание девушки стало ещё более обрывистым, движения — рефлекторными, губы приоткрылись в безмолвном крике. И первая не выдержала. Тело содрогнулось в сильной, безжалостной разрядке, которая пронеслась сквозь неё волной, заставляя дрожать каждую клетку, сводя пальцы на ногах. Бёдра стиснулись, ненамеренно создавая Чуе ещё более сильную ограниченность. Послевкусие, как натянутая струна, которая всё ещё вибрирует после финального аккорда. Выгнулась под мафиози, едва дыша, цепляясь пальцами за его плечи и волосы, с хриплым, ломающимся стоном, будто боялась отпустить реальность, ставшую такой обжигающе настоящей. И в этот момент Чуя рухнул за ней, окончательно теряя контроль. Ещё один толчок, хаотично, еле успел, чтобы выйти и излиться на Джуи спину, застыв и разрываясь на части от вспышки собственного удовольствия. Дрожал, как и она парой секунд ранее, грудь тяжело поднималась и опускалась, сердце билось, словно готово было вырваться наружу. Руки обнимали её крепко, вжимая затылком в лоб, пряча лицо в изгибе шеи. Накахара не отпускал. Не мог. Казалось, что если уберёт руки, она исчезнет. Растворится в воздухе, как всё, что ему когда-либо казалось настоящим. Какое идиотское предчувствие. Оставался так долго, слушая, как выравнивается её дыхание, чувствуя, как её тело постепенно расслабляется где-то снизу. Когда, наконец, осмелился поднять голову, тусклый свет лампы упал на раскрасневшееся лицо, поджатое подушкой. Джуи лежала с чуть прикрытыми глазами, румянец всё ещё пылал на щеках, карие глаза чуть влажные, но точно не плакала, а губы распахнуты, точно пыталась найти силы сказать что-то. Её взгляд нашёл его. Ни вызова, ни гордости, ни страха. Только усталость и тихое принятие. Чуя медленно склонился ближе, поцеловал в макушку, и соприкоснулся с ней лбами, опускаясь на бок и обессиленно пытаясь открыть прикроватную тумбочку, чтобы достать с салфетки. — Надо было приструнить тебя раньше, — пробормотал он, касаясь губами теперь её виска. Накото слабо усмехнулась, полностью расслабляя руки. — Надо было, — прошептала она, глаза снова прикрылись. Хотелось видеть её измученное лицо в этом мерцающем тусклом свете. — Только не выводи меня в следующий раз. И впервые за долгое время тишину разрезал тихий, протяжной, общий смех.