Металлический привкус

Всё шло своим чередом, уж точно лучше, чем можно было надеяться, хотя сам этот факт казался подозрительно хрупким. События складывались в правильную последовательность, пазлы становились на места и Чуя, впервые за долгие месяцы, позволял себе думать, что эта борьба, бессонные ночи, кровь, горечь, рваные крики в полевых записях — всё это не было напрасным. Он чаще стал смотреть назад, не для того чтобы пожалеть или оглянуться, а чтобы убедиться: пройдено немало, вроде как успешно, лишь нужно принять, что сделанного не воротишь. Вот оно как, отказывается, не обязательно вгонять себя в пучину раздумий о том, что стоило бы сделать, а чего делать не стоило. Можно просто принять и жить, наверное, могло быть хуже. Хуже? Хуже чего конкретно? Ещё раз перевари и выплюнь: «Хорошо никогда и не было». Количество заражённых неумолимо падало, и даже в стане тех, кого когда-то называли своими, а потом списали в утраты, наконец стало тихо. Сосуд мёртв. Сеть, тянувшаяся от Создателя, разрезана на ниточки, узлы сожжены, а сам господин Зло на коротком поводке. Финальные штрихи, так сказать. Связь с правительством, хоть и сквозь зубы, но восстанавливалась, ну не гоже расслабить всем морды и продолжать, как ни в чём не бывало. Даже прессу удалось послать против кабинета министров, аккуратно, словно направляя воду в нужное русло — публичный скандал как хирургическая мера, одно только отвлечение глаз. Сыворотка создана. Аку встал на ноги. Накото — очищена, возвращена, почти пришла в себя. Хоть и почти. Если бы не хрупкость этого «почти», кумарит только и заставляет нервничать, точно предвещает какую-то новую хрень. А и ладно. Или… Сказка. Он помнил всё до мелочей. Ночь была такой тихой, даже радостной, от наивной, человеческой глупости. Чуя, уловив редкий импульс облегчения, позволил себе короткий приступ беззаботного смеха, почти весёлого, как пред старым знакомым, которого не видел с юности. Душ горячий, спешный, после которого пар всё ещё висел в зеркале, но в голове было спокойно, впервые за долгое время. Джуи сомкнула глаза как только опустилась на подушку, да уже и сам собирался лечь, выровнять дыхание, закопаться лицом в простыни, когда раздался звонок. Поздний, как никогда. И имя, высветившееся на экране, уже заставило напрячься. Верлен не звонил просто так. Но голос… голос с другой стороны линии был настолько холоден, прям, сдержан, что сердце сжалось до неприятного тона. «У меня очень плохие новости», — начал он, и Чуя, как обученный, уже потянулся к куртке, к ключам, к сапогам. Был готов. Всегда был готов. Даже не удивило бы, если бы это был конец света — об этом и подумал первым. Но раздалось лишь крайне понурое: «Накото исчезла. Бесследно. Телефон остался в комнате. Последний раз видели сегодня после полудня. Ушла в слепую зону камер через задние ворота. Водитель ничего не знает. Больше информации нет, Я…». Тишина в трубке, тишина в комнате, тишина в душе. Даже голос в голове — тот, что всегда комментировал всё подряд с язвительной лёгкостью — замолчал. Ёб твою мать, какой же это был спектакль. Ужас, не передать. И ведь не скажешь Верлену в лоб, что «пропавшая» сейчас мирно разлита в сон у него же дома, в его, прости господи, постели, в его пижаме, которую, кстати, терпеть не может, потому что она с капюшоном, да другой чистой не нашлось. Такая правда потом не отмоется. Это не стыдно и не плохо, просто Верлен ведь тот ещё клещ, если вцепится — не отстанет, и понесутся вопросы один за другим, будто в допросной. А ещё эти его наставительные лекции в духе «ты же взрослый мужчина, Чуя». И неважно кому — хоть ему, хоть Джуи. Не хватало только, чтобы тот решил поиграть в тренера ещё и по половому просвещению. Спаси и сохрани. Но переживает ведь, чертила. Чуя выкручивался. Ловко, быстро, не теряя лица, хоть того и не видели. Вроде убедительно, особенно учитывая, что, по сути то, скрывать особо нечего. Но по сути — никто не живёт, все живут по ощущениям, а они были такими, будто ходит по краю, жонглируя ножами. Потому что врёт не о чём, но всё равно врёт. Утро — это отдельная песня. Или вернее, его отсутствие. Настигло не с кофе и не с солнцем, а с тяжестью дыхания, осевшего на ключицах. Проснулся сам — впрочем, без новинок. Будильников не было, да и не нужны они. Организм сам подсказывает, когда пора, приучен с малых лет. Глаза открылись и сразу пред ними чужой затылок, теплый, носом чувствует. Пошевелился и немного взъерошил мягкие волосы, а спящая без задних ног мадам всё так же дышит ровно. Собственная ладонь случайно сжала её грудь под тонкой тканью. Непривычно, даже на секунду задумался, можно ли так, но убирать не стал. Тела сплелись как зубцы замка, точно это было их естественное состояние. Тепло, почти жарко, не так, чтобы захотелось вывернуться, наоборот — желание задержаться на подольше только возросло. Хоть ещё немного, без каких либо движений и действий вкусить спокойствия и сам оплот Мира, не общего, да хоть какого-то. Пусть он и не настоящим будет, но их. Всё же поднялся. Тихо, к счастью, не разбудил. У зеркала всё было размеренным. Галстук завязал с закрытыми глазами, но узел за узлом. Чокер в нужное положение. Портупеи без перекосов. Сдержанность, дисциплина, точность — всё, как должно. Был человеком порядка, особенно тогда, где внутри уже не осталось ничего, кроме упрямого желания держаться. Босс учил, что без этого никак, между «хочу, могу и нужно» побеждает последнее, остальное прибудет со временем. Точно нормально завязал? Только прищурился отражению, а тут она, будто почувствовала кончиками пальцев на торчащих из-под одеяла ногах, что рядом осуществляется какая-то активность, и решила её превзойти. Вместе с тем самым одеялом взмыла как тайфун. Не человек, а торнадо с сюжетом. Пролетела мимо, запуталась в ткани, чуть не грохнувшись, но чудом удержалась на ногах. Взъерошенная, с глазами, полными невыспавшегося истомления. Металась по квартире, будто у неё миссия — спасти мир за три минуты. Ванна — тоже с грохотом, как не питался разобрать, что упало, но не припомнил ни единой вещи, издающий подобные звуки. Одежда взлетали с сушилки, оседая на женском теле прямо на ходу. Возврат к кровати, чтобы как минимум вернуть одеяло на место и разложить подушки, не понятно правда зачем, наличие доступа к его квартире от этого не зависит, но забавно. А Чуя стоял, не двигаясь, всё ещё с тканью галстука в руке, наблюдая за этой картиной в отражении — с лёгкой смесью изумления, усталости и... нежности, которую не признал бы, до поры, даже под пытками. Может, стоило разбудить её раньше. Но не стал. Потому что впервые за долгое время Накото спала спокойно. И как бы ни рвалась потом с утренним взвизгом, всё равно — дал ей это утро. И себе. Хоть на несколько лишних минут. Иногда она кажется такой забавной. Словно весь мир — это сцена, на которой без неё ничего не тронется. Ни метро, ни светофор, ни сама жизнь. Даже воздух задерживается, пока не войдёт.

Помнил всё.

До самых мелочей, хоть не вчера это было. Так сильно возжелал запечатлеть у себя в голове. Было приятно, как вынырнуть из собственного тела. Быть не на взводе, не настороже, не с рукой на кобуре или выжидая момента, чтоб снять перчатки. Просто с кем-то рядом. Закрыть глаза и знать — можно не ждать удара. Накото — и во сне другая. Невесомая. Беззвучная. Уткнувшаяся лицом в сгиб локтя. Смотрел и думал — как так, как у неё вообще получилось научиться спать рядом с кем-то? Но ведь и до него — никогда. Ни с кем, вот так вот. Знал это. И что, теперь кричать об этом на каждом углу? Да он скорее себе в висок выстрелит, чем даст кому-то ещё узнать. Чем больше знают — тем проще врагам использовать. Тем больше рычагов. Мог бы скрывать, должен был. Ради безопасности. Ради хрупкого баланса между «жить» и «выжить», хотя уже выживали. Хоть... какого чёрта. А, да… Да, точно… Ты не беззаботный гражданский, Чуя Накахара. Не кондитер и не полицейский, ты оружие массового и единичного уничтожения, и не абы какое. А, и не забывай, на тебя у кого-то надежды и расписан по графе каждый день на год вперёд. Пиздец. Жестко. И чего об этом так задумался вдруг, будто в голове у самого уже планы, хотя какие сейчас строить планы можно, столько на горбу забот. А люди…Да у всех есть глаза. На большой, маленькой территории. У людей, и у зданий. По факту, будь желание уйти или сделать что-то эдакое — кто бы остановил? Кто бы вообще что мог сделать? Да ничего, поджали бы хвосты. Если кто-то из своих уже понял, убедился, сплетничает за чашкой чая, хер с ними. Ну а камеры, засёкшие поутру явившихся на работу… Камеры, чёрт возьми, камеры. Стоп. Подлетел, как ошпаренный. Словно тело вспомнило до того, как мозг сформулировал. Ноутбук с дивана, захлопнутый накануне — в руках. Разблокировка. Облако. Дом. Страницы памяти. Его домашняя система безопасности писала без выходных. И да, новые записи уже перезаписывали старые. Накахара ахнул. Накрылся с головой волной — вот она, та самая ночь. Замер на секунду. Чувство, похожее на стыд, промелькнуло. Почти осуждение себя — за что? За то, что смотрит. За то, что не остановился. Это же… неправильно. Инвазивно. Грязно почти. Но в то же время пальцы уже вытаскивали нужный файл, перетаскивали на рабочий стол, а другая рука на автомате вводила ключ к новой, глубоко зашифрованной папке. Даже не думал. Просто действовал. Потому что не дай бог эта запись исчезнет через месяц — хранилище настроено именно так. Это было плохо. Очень. Плохо. Нельзя так. Ну нельзя. Чуя ведь даже не собирался. Не планировал. Не знал, что камера захватит… всё. Что там будет так горячо. Так живо. Что это будет не просто кадр — воспоминание на коже. Не смотрел прямо сейчас. Нет. Не включал. Только тень на превью, только вспышка. Остановился. Или хотя бы поставил на паузу. Но от этого легче не стало. Потому что страшно. Страшно, насколько сильно ему это нужно. Всего одним глазком. Ещё раз — мельком, на грани разрешённого, словно прикасаясь к собственной памяти — осторожно, но с жаждой. Не просто вспомнить, а увидеть, впитать глазами, пропустить через зрачки, заново прожить. Момент, когда всё вспыхнуло, когда неосторожно сплетённые пальцы и тяжёлое дыхание оказались громче здравого смысла. Не сдержались. Никто не пытался. На эмоциях — и правильно, черт побери. Ни одного следа сожаления. Ни полуслова сомнения после. Всё случилось быстро, стихийно — как падение метеора. Никто не вспоминал о защите, что уже само по себе в других обстоятельствах стало бы паникой, но не в этом случае. Не здесь, где одно тело принадлежало медику, а другое — тому самому «пациенту», чьи справки с пометками «отрицательно» хранились в медицинских архивах, в небольших сложенных папках на полках в кабинете. Не было причин для тревоги, ни для одного, ни для второго. Ни заболеваний, ни подлых сюрпризов в виде биологических ловушек. Мори был тем ещё параноиком, держал всех на коротком поводке, до последнего сам курировал медосмотры, пока его обязанности не перекочевали к новому доктору, и даже после умудрялся следить — от чиха до царапины. Не за всеми, разумеется. Но Чуя — не из всех. Он всегда избегал даже регулярных осмотров, прятался от подобной бумажной рутины как от пули. Его кровь видели чаще на асфальте, чем в лабораторных пробирках. А уж к Огаю — тот и под дулом пистолета бы не пошёл. Что уж говорить о Джуи, которая при всех своих навыках и доступе к ресурсам, вечно жила не на себя, а на чужие нужды. Сексуальная жизнь у неё, казалось, лежала где-то в списке «обновить когда-нибудь потом». Измотанная, хронически уставшая, перегоревшая на работе до состояния уголька, она существовала в режиме «не упасть бы». Стресс, ночь за ночью в переполненной квартире, где за стеной — друзья, чихали, ссорились, смеялись, в общем, проживали, — где каждый сантиметр делили с кем-то ещё. Где не то что дышать, двигаться нельзя было, чтобы не наткнуться на чужое «эй, ты куда». А тут ещё и камеры в апартаментах Накахары — бонусом, обломом, чтоб неловкость заиграла на репите. Хотя, надо отдать должное — он сполна отплатил за всё. И, надо признать, ничего не просил. Накото, кстати, свой гормональный фон уничтожила окончательно — целым карьерным молотом, со всеми побочками, что только можно выгрести в наследство. В итоге — два сапожника без сапог, два тела, живущих будто не в себе. Что ж, по крайней мере, теперь можно было выдохнуть: бояться последствий не приходилось. Ни ей. Ни ему. Всё уже случилось. И не было в этом ни капли вины. Только что-то похожее на свободу. Или, может быть, на обречённость, в которую хотелось верить. Стук в дверь прозвучал слишком резко, почти сердечно, будто в ребро. Чуя едва успел ткнуть пальцем в клавишу выключения — экран ноутбука потух, и техника, скользнув по ткани дивана, улетела в дальний угол, прячась, как преступление. — Можно, — коротко бросил он, не глядя в сторону двери. Накото вошла сразу, не мешкая — знала, что не стоит медлить, но на пару секунд задержалась на пороге, встряхнула в пальцах ампулу, как спичку, и машинально потёрла плечи, прогоняя мороз, которого уже не было. — Всё как обещала. Из новой партии, — тихо, без интонации. Нравится. Сейчас это нравится. Что не задевает тему вообще, что свыклась с тем, к чему приучивал и двигается именно в этом ритме. Ничего не произошло. Веди себя так же. Не в том смысле, что «было и было», а больше как «не в первый и не в последний». Так очень хорошо и очень умиротворяюще. Смущения Накахара бы не перенёс. Она двинулась внутрь, не спеша, но и не осторожничая. Чуя поднялся навстречу, ровно по команде, с преувеличенно вялой грацией старика, разминая спину и тянущуюся к шее усталость. — Я ненадолго, — добавила брюнетка в спину. — Слышал, к тебе кто-то из зачистки попал. Что стряслось? — спросил он, и тут же осел обратно на диван, выдыхая медленно, до конца, будто за день все звуки из него вытряхнули. — Нет, — не села рядом. Даже не подошла с фронта. Просто молча обогнула диван, точно в этом помещении была уже давно и знала каждую складку на этой обивке. — Неправильно передали. Это не ранение, просто распределение партии. В аппарате только девять отсеков стабилизации. Поэтому сыворотку получают те, кто дольше и чаще находится в зоне риска. Ладони легли ему на шею, без разрешения, без вопроса. Тёплые. Пальцы скользнули под ворот, отодвигая ткань с «ловкостью» новичка, но с напором человека, которому можно. Волосы исполнитель даже не пытался поправить, просто откинул голову чуть вперёд, позволяя ей работать. Не умела особо, не знала, как правильно — зато пыталась. Сейчас в этом было что-то большее, чем массаж, как подпись под всем, что Накахара вообразил. Я попал в рай? Возможно, гостья не просто подыгрывает и ведётся на устроенные правила, а предлагает свои идеи. Вот уж надо, как славно. Только в голове до сих пор страшинка, что магическим образом включится ноут и во всю громкость прозвучит девичий стон. Невозможно. Расслабься. — Осталось восемь? — выдохнул он хрипло, позволив себе закрыть глаза. — Не осталось. Один — боссу. Один — тебе. Два — на отряд ящеров. Три — твоим выездным. И два — зачистке. Пока хватает. Но партия ещё будет. Сейчас, если кто-то и попадётся, — заразиться все разом не могут. Просто не все аппараты заряжаются мгновенно, но держим ритм. Чуя не ответил сразу. Только что-то пробурчал под нос, почти неслышно, точно комментируя не слова, а прикосновения. То ли слишком тёплые, то ли слишком своевременные. Время от времени открывал очи, лениво следя за ней — пытался запомнить. Будто в нём всё ещё билось то самое, что так хочется удержать, не озвучивая. И медик не спрашивала, почему он такой молчаливый и сама на роль активного собеседника не претендовала. Будет ли когда-то время, когда такие паузы в диалогах исчезнут? Или к лучшему, что они есть, сказать то ведь особо нечего. Враньё, всегда есть что сказать, даже самое банальное, но о банальном они не болтают. Обязанности, успехи, отчёты, вот и вся история. Реально ли вообще больше и норма ли такое? Ответа не знал никто, но раз комфортно, то норма, нечего так долго углубляться, итак, часто ловят себя на мысли, что появились совсем новые причины для переживаний. Ладони, облачённые в рабочие кожаные перчатки, скользнули к животу, пальцы, взгляд блуждал по задумчивому лицу сверху, рассматривая шею и линию подбородка. Опять подвисла. Думает. Волнуется. Дура. Что ж ты не скажешь? Но Чуя больше не спрашивал. И не собирался — по крайней мере, не так. Раньше, быть может, надавил бы. Прижал, обнажил, выпотрошил бы из неё всё нужное, потому что так проще: одним рывком вырвать гвоздь, чем ждать, пока металл устанет. Но теперь — что-то сдвинулось. Тактика начала меняться, как пласты под землёй: не рушить — обойти. Не требовать — наблюдать. Джуи не та, кого можно было склонить к откровенности грубостью. Точно не той, которую позволил бы себе проявить. И чем скорее это усвоит — тем больше у него шансов добраться до сути. Если, конечно, она сама этого захочет. А если нет — что ж, не на кону ведь признание, как в дешёвом романе. После близости нет у него ни желания, ни права выходить за рамки, выдвигать дурацкие притязания вроде: «Теперь ты должна делиться всем». Не должна. Вообще никто никому не должен. Есть дело — и оно идёт. А есть люди — и они живут как могут. С тараканами, с паузами, с болью, которую не всегда видно. Не так, то проследить и застать врасплох. А, возможно, Джуи просто хотелось немного тишины. Пускай так. Тоже нужно прийти в себя, обоим, разобраться со всеми вопросами сначала у себя в голове, а затем думать о чужой, тем более, что каждый перетерпел немало. Накахара не собирался выжимать её и себя до последней капли, что-то же должно остаться своим, накипевшим, наболевшим. Разве нет? — Ничего не болело? — спросил мафиози, как бы вскользь, даже не глядя сразу. — М? — оторвала медик взгляд от маленького кактуса, сиротливо торчащего на подоконнике, будто шипастое послание, которого здесь прежде точно не было. И посмотрела на него — с лёгкой задержкой, возвращаясь издалека. «М?» Что за «М?», мать его, откуда она этого нахваталась? Руки её больше ласкали и гладили, чем по-настоящему массировали, движения несли в себе ту самую неопределённость между заботой и робостью, но от этого не становилось менее приятно. — Утром у тебя кое-где оставались синяки. Как с контролем? Всё в порядке со способностью? — спокойно уточнил Накахара, уже смотря прямо, без напряжения, без давления, просто как человек, которому не всё равно. Это был не укол, не насмешка и не способ прицепится. В мафии такие разговоры всегда начинались с факта, а не с эмоции. И уж точно не из праздного любопытства. Способность — не прихоть, не игрушка, а продление тела, инструмент, отражающий и усиливающий всё, что внутри. Эсперы не просто владели силой, они ею дышали, и любая трещина внутри отражалась на их умении. Если контроль ослабевает, это видно. И если это случается — вмешиваются. Иногда жёстко. И чем значимее способность — тем пристальнее за ней наблюдают. У Джуи сила — как острый скальпель, как молчаливое оружие. Терять его нельзя. Ни по должности, ни по жизни. А он спрашивал не только как замкомандующий. — А, ты об этом... Они же под кожей, — голос Джуи прозвучал удивительно ровно, буднично, искренне не понимала, что именно сейчас вызвало в нём такую реакцию. Во взгляде карих очей — спокойствие, в интонациях — усталость, точно всё это было сказано раз сто, только не в его присутствии. — Чтобы их убрать, нужно проколоть или разрезать. Я не могу лечить, не прикасаясь напрямую к повреждённым тканям. Я думала, ты помнишь. Чуя не помнил. Конечно не помнил, как он мог? Каждый раз, когда ей приходилось его латать, он либо был в отключке, либо под воздействием вируса, с искажённым восприятием, где боль, лица, даже собственное имя — всё скатывалось в вязкую, полузабытую кашу. Лечения других почти не видел, да и не всматривался. Не искал в этих движениях тайного смысла, просто знал — справится. Даже на аукционе, даже среди крови, плоти и стоящего над глоткой ножа — не то занимало его мысли. Вот теперь — занимало. Рука почти автоматически, жёстко, словно пытаясь зацепиться за что-то осязаемое в этом расползающемся осознании, сначала сжалась, заскрипев кожей, и тут же потянулась к её рубашке, с силой отдёрнула ткань, обнажая кожу. Чистую. Без единого следа. Как новая. — Блядь... — выдох сорвался почти шёпотом, захрипевшим от злости, непонимания и какого-то отчаянного бессилия. — Успокойся. Это было не сложно, — отмахнулась Джуи. — Почему ты раньше не говорила? — А кто ж знал, — пожала плечами гостья, не поднимая глаз. — Я должен был знать. Именно это выводило из себя больше всего. Даже не то, что она — чёрт побери — каждый раз делала это с собой. Не после боя, не в лазарете, не из-за срыва способности, а… просто. После обычного дня. После него. После близости. Да и после пыточной… Затянулось из-за ссадин? И хер знает когда и когда ещё. Сам факт того, что «исцеление» — это не что-то возвышенное, мистическое, целительное. Это просто боль. Осязаемая, реальная, регулярная боль, которую принимала как должное. Которую не замечал. Или не хотел замечать. Он, с острым глазом, с этой вшитой до мозга костей привычкой следить за всем и всеми — не задал ни одного грёбаного вопроса. Мог думать, что их перепалки, удары, секс — это огонь, игра, буря, которую они оба выбирали. А оказалось — он был шрамом, который она сама себе наносила. Раз за разом. Эгоистично, потому что подумал, как не один человек до него, что если что — сгинет всё, точно ничего и не было. Ненормально. Это абсолютно не нормально. Что злило больше — то, что она молчала? Или то, что сам даже не подумал спросить? — Не пренебрегай подобной информацией, — выдохнул Чуя, стараясь говорить спокойно, но сам слышал, как голос срывался на что-то более острое, чем упрёк. — Я понимаю, мы с тобой вряд ли когда-нибудь сможем доверять друг другу полностью. Но я не хочу, чтобы подобное повторялось. Впредь... Откуда в тебе столько сил на новые и новые взбучки?.. — Мне пора, — перебила Накото. Мягко. Почти ласково. Но именно это и резануло. Не грубость. Не резкость. А то, с какой лёгкостью остановила — будто из жалости. Словно дальше не стоило. Словно знала, к чему ведёт, и не дала договорить не потому что спешила — потому что не хотела слышать. Склонила голову, и в следующую секунду её губы коснулись его — быстро, почти незаметно, как слабый отголосок того, что не случилось. Ни поцелуй, ни прощание. Что-то между — слишком короткое, чтобы согреть, и слишком ощутимое, чтобы не оставить послевкусие. И прежде чем Чуя успел среагировать — отступила. Пальцы рефлекторно дёрнулись, чтобы поймать, зацепиться — но поздно. Не далась. Опять. Научилась. Подгадывает моменты, уходит раньше, чем станет по-настоящему больно. Чуя выругался про себя, глядя ей вслед. На этот раз — беззвучно. Слишком много мыслей, слишком мало времени. Ещё чуть-чуть — и сорвался бы. Сказал бы что-то, за что потом придётся платить. Или молчать всю оставшуюся жизнь. Как бы не старался, не замечает, что переходит от нормальной атмосферы диалога к нервной, к драме, которую ощущал каждый раз лишь после. И что сейчас? Нормально общались, ни слова кривого, и тут… Зачем? Всё испортил. Неясно, как это восприняла Джуи, но как-то не по-человечески всё вышло. Виноват или нет? Скорее… Да хотя за что? Но загладить нужно, или как так это делают? Но не сейчас. Оба по горло завязли в своих ролях. И оба это знали. Не место. Не время. Сбор исполнителей ещё сейчас — не тот случай, чтобы играть в честность или в чувства. Всё, что было между ними, оставалось где-то в промежутках. Между выстрелом и вдохом. Между прикосновением и отступлением. Между «я должен знать всё на свете» и «не сегодня».

***

Сначала это казалось очередной нелепой ошибкой. Кому-то не удержалось, кому-то показалось, кто-то где-то не досказал. Но звенья цепи сложились слишком гладко, слишком откровенно — и всё, что ещё вчера было сплетней, сегодня вдруг стало фактом. Свидетель, которого засекли Ящеры, оказался не просто информированным — знал слишком многое. В деталях. Когда, как, с какой стороны. Где именно сядут вертолёты. С какой высоты начнётся распыление. Каков химический состав, в каких дозах, по каким районам. Даже имена мелькнули — неполные, но отчётливо знакомые тем, кто знал, где искать. Допрос проводила Коё — значит, и слова, и тени безжалостных криков и воплей были вытянуты до сухожилия. Но этот болван, при всей его ценности, загремел в систему не из-за прямого следствия. Проболтался коллеге. Просто в офисе. Между строк. А тот — как заведённый, как на зло, — пересказал ещё кому-то, а те — уже не вслух, а в ухо, небу, стенам и барной стойке. Цепочка потянулась, банальная, человеческая, вонючая. От помощника при министерстве — до бармена в гей-клубе. Как? Почему? Кто позволил такому пути стать возможным? И правда ли, что всё началось с одной фразы между кофе и перерывом? Или это всё уже следствие, а причина, как всегда, в разложении изнутри? Или это ложная наводка? Почём знать. Правило рукопожатий сработало — достаточно одного неосторожного взгляда, чтобы информация пронзила всю структуру насквозь. И теперь «светское общество» поговаривает. Не в открытую, не письменно — но достаточно громко, чтобы слух пророс в самых неудобных местах. Говорят и низы, и те, кто ходит под охраной, и те, кто этой охраной командует. Даже Отдел по делам одарённых, всё ещё обиженный на выгребной результат недавних переговоров, не выдержал — высказался. Вот только их здесь и не хватало. Якобы только мафия могла пойти на такое. Мол, кому ещё в голову придёт распылять вирус над живыми районами, кроме как тем, кто уже продал собственные моральные коды за мелочь. А цель? Цель — ясна как день. Чья она вопрос другой. Удобно было всем. Как оказалось, иногда даже непричастные к плану люди услышав шорох сбегаются подобрать остатки. Пошатнуть Мори. Убрать тихо, без пуль, без крови. Доказать, что он больше не держит город. Что сдаёт позиции. Что не контролирует даже собственные подземные схемы. Последняя претензия от Сакагучи была почти театральной. Он не утверждал, но и не отрицал: если, с его слов, мафия действительно начала варить наркотики — да ещё и маскировать это грязью вирусного происхождения, чтобы отвести от себя подозрения, — тогда речь уже не про ошибки. Тогда уже неважно, были ли доказательства. Тогда даже три головы, а не одна, не отмоют их от этого. Вся суть обвинения упиралась не в факты — в мораль. В то, насколько низко могли пасть те, кто ещё вчера диктовал улицам свои правила. И, как бы босс ни извивался, как бы ни молчал на собрании, даже он понимал: нельзя не признать заслуги Агентства. Нельзя, потому что оно не лезло. Потому что занималось своим — отслеживало группировку, что маскируется под «красные колпаки» и бесследно выносит крупнейшие банки Йокогамы и Токио. И правильно делали. Каждый должен быть на своём месте. Нельзя ж, блядь, вечно сунуть нос куда не просят. Странно, что Анго ещё и в медики не полез, чтоб уж наверняка занять все позиции. Непонятно же и неудобно, ведь будь это мафия, — Агентство уже бы вцепилось. Уже бы разобрало до костей. Уже бы вели дело на полную. Хер народу докажи. Но пока этого не случилось — значит, либо доказательств нет, либо Мори всё-таки чист. Хотя, как бы гнусен ни был старый лис, как заявил пенсионер из «агентов», заниматься вирусологией — не уровень Огая. Тонкий удар. Почти ласковое унижение. В голосе — лишь намёк, но в подоплёке — плевок в старого коллегу. Всё настолько завуалировано, что не придраться. Но каждый, кто знал, слышал другое. Слышал: «ты уже не достоин своей власти, виноват ты или нет». И если мафия не докажет обратного — проиграет. Не в силе. В репутации. А это — куда больнее. Ну спасибо. Помог так помог. Точно из ума выжил, кошатник. Это у кого, говоришь, с квалификацией проблемы? Босс лишь усмехался, как бы подчинённые не стартовали точить ножи. Шум собрания остался за закрытыми дверями. Коридор встретил прохладой и пустотой: ни людей, ни движения, только отражения на чистом полу и далёкое эхо шагов. Чуя шёл быстро, целенаправленно, в пальцах привычно сжат очередной приказ, дополнения и снимки зачинщиков. И только рядом, словно насмешка, шёл Поль: с вечной своей развалистой походкой, будто не выходил из собрания, а просто забрёл сюда случайно. Как турист. Как зевака. Как заноза. Иногда у Чуи всплывал лишь один вопрос, зачем братца вообще сделали исполнителем? Но в коварстве ему не занимать, кого-нибудь бы не поставили на такой пост. — Кстати, — бросил он в воздух, между делом. — Это было дерзко. Даже для тебя. Чуя остановился как вкопанный. Медленно повернулся. В голосе Верлена не было ни злобы, ни агрессии — только фехтовальная лёгкость. Поль поймал его взгляд — мельком, через плечо, будто просто оценивал расстояние до следующего поворота. Сейчас снова раздражало всё. Недосып усугублял ситуацию, может оттого хотелось всем нагрубить настолько, что приходилось, по большей степени, молчать. Даже в кабинете у Мори предпочёл больше слушать, чем больтать, хотя дело требовало, ловил на себе взгляды и всё сдерживлся, чтобы не взорваться. Помнил, что вроде как не имеет права, но всё посещали мысли остатся с боссом один на один и вылить весь гнев и все вопросы. Минимум — спросить почему Накото ещё здесь, из всех соображений главную свою миссию она уже выполнила, так что же дальше? Есть ли вероятность, что отнеё избавятся, наплевав на пользу? Или ему снова не договаривают о положении дел и держат, потому что впереди новая угроза? Что вообще дальше? Доверие к начальнику значительно подупало после Мессы, стоит ли вообще разговаривать и выпытывать, если водить за нос не прекращают. Да и любая беседа будет выглядеть по-детски, доверия от Накахары никто и не требует, лишь подчинения и служения, всё остальное до чёртиков глупо. А вести допрос, на который права нет, на счёт «будущего», так вовсе повышать её ценность для него в чужих глазах в десятки раз, а это позволит манипулировать собой, Накото ещё чаще и изощрённей. — Эй, ты здесь? — Что именно дерзко? — Чуя резко дёрнул головой в его сторону, уже готовый идти в лоб. Но Поль даже не удостоил прямого взгляда — лишь хмыкнул, почти лениво. — Помада. У тебя на губах, — тон блондина ровным, почти безжизненным. — Прямо перед собранием. Не удосужился проверить? Мышцы на лице Чуи вздрогнули. Не сразу, но всё же. Рука машинально скользнула к губам, потом к вороту рубашки — будто там, на ткани, ещё можно стереть след, которого, может быть, и не было вовсе. Не помнил, реально ли Накото была накрашена, потерял бдительность. Если это так, то хуже уже некуда, да это не просто дерзко, это провал. Неуважение и провокация. Чисто. Вроде бы. Но момент упущен. Поль заметил. Поль всегда замечает. И этого уже достаточно. — Ты издеваешься? — сквозь зубы, вспыхнув по новой. — Разве? — отозвался Верлен с ехидной улыбкой, и, не сбавляя шага, свернул за угол — исчез, оставив после себя только ощущение того, что тебе в грудь засунули раскалённую монету. Черт бы его побрал. Взял на понт, ткнул в больное и свалил. Чего и следовало ожидать. Хрен что утаишь, когда рядом этот чёртов ядовитый павлин. Увиливай, не увиливай, сделал это, чтобы показать что не скрыться или напомнил не упускать мелочи в дальнейшем? Расценивать это как братскую заботу или как намёк на то, что держать лицо у Чуи больше так мастерски не выходит? Достало. Хочется уже просто вернутся в свой кабинет. Закрыться от всех и всего, зарыться в бумагах и с концами. Раньше ненавидел этот процесс до мозга костей, а сейчас бы просто разобраться со всем, выудить информацию до последней крохи и наконец прийти к решению. Разгадке. Тишина, в которой шаги звучали как удары секундной стрелки — ровно, гулко, без лишнего смысла, но с раздражающей неизбежностью. Шёл, не оборачиваясь, будто за спиной не было собрания, не было слов, взглядов, политых ядом вежливости. Все обманывают. Мори водит за нос, всех. Озаки странно посматривала, стараясь не задерживать взгляд. То ли раньше не замечал, то ли назревает что-то новое. Как же вы все меня заебали. Когда двери позади захлопнулись, всё, что оставалось, — снова усесться в кресло, где давно вдавлены плечи, снова раскрыть бумаги, маршрут операции, блоки, шифры, поимённые списки. Всё по кругу. Облава, которую переносить не хотелось: слишком долго ждали, слишком много ходов уже сделано. Всё тело зудело от желания покончить с этим, параллельно не сдвигаясь с места. Но нужно выехать чуть ли прямо сейчас, не дожидаясь очередного согласования, и закончить всё своими руками. Быстро. Жёстко. По-своему. Сел за стол, швырнул шляпу на угол кресла и потянул пальцы сквозь волосы, зачесав назад, точно пытался выдрать из головы мысли, которые не отпускали. Те, что не имели отношения к бумажной волоките. Те, которые нельзя было оформить докладной. Полез в карман, доставая маленький флакон-цилиндр. Миниатюрный, из ударопрочного медицинского стекла, с зелёной маркировкой, похож на шприц EpiPen: при нажатии на кожу активируется подпружиненный механизм, защитный колпачок с предохранителем, игла для подкожного погружения, формула работает быстро даже так. И Накото тоже... Забыла ли уже про утреннюю сцену? Может зайти самому? А если она не в отделении, а у себя? Если придёт даром? Ну, как даром, дело есть, но между делом хотелось бы увидеть. Хоть настроение и вообще состояние. Никогда не умел говорить «я скучаю». Не так, как это делают другие. Не вслух, не в открытую. Даже думал, что не умеет вовсе, убил в себе это. В версии мафиози это скорее выглядело так: 17:44. Сообщение от Накахара Чуя: Как продвигается восстановление мальца? 17:50: Сообщение от Джуи Накото: Рюноске просит возобновить тренировки. Орал на весь отдел, что хочет вернуться в строй. Уголки губ дёрнулись — то ли от облегчения, то ли от тоски, слишком глубоко спрятанной, чтобы назвать её по имени. Рюноске... Чёртов ребёнок. Упрямый, срывающийся, но в этом — весь он. Снова в бой, снова в огонь. Видимо, совсем достало окружение: женщины, шепчущие по углам, беспокойные взгляды, липкие вопросы. Парень, похоже, действительно был на пределе. И не только сестра, как выяснилось, сходила с ума от всей этой истории — в деле оказалась замешана и личная помощница. Что-то подсказывало, она давно знала, что будет. Знала — и молчала. Или просто позволила этому случиться. Или заставили, тут не угадаешь. Но кружились вокруг бедолаги то одна, то другая, то третья. И Рюноске, живущий на грани, в этом варился, будто в раскалённом масле — без выхода, без шанса на паузу. Ни минуты покоя. 17:52. Сообщение от Накахара Чуя: Пусть зайдёт ко мне после девяти. Но предупреди — только если реально готов. Пусть не тратит время впустую. И ты тоже не трать. Сама-то тогда медосмотр прошла? Я почему-то в очень сомневаюсь. На экране — точка. В мыслях — многоточие. Интересно, медикам даже такого плана, как и остальным, нужен врач? Снова убрал телефон в карман и посмотрел на стол, не видя бумаг. Всё, что нужно было сказать, сказал. Всё, что хотел сказать — спрятал, завуалировал. По привычке. Потому что иначе нельзя. Потому что в его мире переживать означает: Я здесь. Держу в поле зрения. Если тебе снова будет больно — подставлю плечо, не спрашивая, зачем. И он никогда этого не скажет вслух. Но даст команду. Отправит сообщение. И будет ждать. Экран вновь вспыхнул — белое на чёрном, будто чужой голос в темноте. Тон — деловой, но между строк сквозит напряжение. «Почерк» Джуи — ровный, чёткий, но уже знал: если не вставляет лишних деталей, значит, беспокоится. А главный вопрос игнорирует, Аку то мог вызвать написав ему лично, без этих прелюдий. 18:11. Сообщение от Джуи Накото: Он не готов физически, Чуя. Ещё слишком рано. Воспаление не задушено окончательно. Секунда — и пальцы уже бегут по клавиатуре. 18.12: Сообщение от Накахара Чуя: Я задушу. Поверь мне. Слово за словом, как приказ. Как обещание. Как предупреждение. Задушит точно сказано — если не воспаление, то всё, что мешает им идти вперёд. До такой ярости и злости на обстоятельства нужно было постараться, чтоб довести, но когда старается так много рук, и своих, и чужих — успех неизбежен. Сильно гонять Рюноске он не будет. Наверное. Но вдвоём справятся быстрее. Ответ приходит не сразу, и от этого кажется чуть более личным, неожиданным, словно точно не от неё: 18:26. Сообщение от Джуи Накото: Здесь должен быть возмущённый смайлик, но на этом телефоне нет таких понятий, как смайлики :/ Накахара усмехнулся, еле заметно скривились губы, потёр пальцами лоб. Не злится. Она точно не злится и не обижена, раз способна писать сообщения, которые вызывают в такие эмоции. 18:29. Сообщение от Накахара Чуя: Хах. Я подумаю над разрешением на личный мобильный. Но знаешь, у этого тоже есть свои плюсы — в любой момент опасности твою сотку можно затолкать в чулок и забить кого-нибудь по голове. В этот момент ему казалось, что даже экран слегка поморщился от сарказма. Или это он сам — отражённый в нём, измотанный, упрямый, не умеющий сдаваться и не умеющий отпускать. Хорошо, что написал и не думал подолгу стоит или нет, теперь есть хоть какие-то силы на новые «подвиги». 18:31. Сообщение от Джуи Накото: Совсем не смешно. Мог бы поспорить. Конечно, хотел иначе — позволить ей чуть больше свободы, снять часть ограничений, выдать нормальный доступ к сети, сменить этот устаревший терминал, который едва тянул стандартные функции. Или дать симку с возможностью доступа на час, такие у них были. Тоже ограничение, но и не ничего вовсе. Но сейчас — нельзя. Не потому что не доверяет, хотя не без этого. А потому что пока ещё слишком много зыбкого под ногами, слишком много глаз в стенах, слишком много рисков. Башня держала Накото в безопасности. И в клетке. Но, что бы она ни думала, это не было бессрочным. Чуя просто... тянул время. Пока не выстроит путь, по которому сможет ходить — без хвоста, без риска, без последствий. Хотелось бы верить, что и Джуи это понимает. Накото была одной из немногих, кто даже без доступа к дополнительным ресурсам умудрялась быть на шаг впереди. Могла работать с чистого листа, из ничего. Импровизация — её оружие, логика, своеобразная, конечно, — броня. Но даже самой крепкой броне нужно место для отдыха. Пространство. Воздух. Пока смотри репортажи по телику и идиотское шоу с Мацумото и Хамадой. Рыжеволосый провёл пальцами по щеке, уставился на тусклый свет настольной лампы, и едва слышно выдохнул. И в плане повседневном, и в плане контактов, наверное, обоим хотелось большего. Не страсти — не к ней сейчас тянуло, не в битву снова, не в удушье желания. А в простое, тёплое, молчаливое: чтобы по утру кто-то дышал в плечо, цеплялся за одеяло и скидывал его посреди ночи, чтобы было с кем сверяться по дыханию — жив ли, рядом ли. Чтобы руки — не в защите, не в драке, не в спешке — обвивали крепко, и никому в голову не пришло вырываться. Да если бы не всё это мракобесие, возможно, уже придумывали бы как приезжать на работу, чтоб никто не спрашивал, где пересекаться, чтоб никто не видел. Не думать о том, что «через пяль лет», а о том что сейчас. Не как сопливые целоваться за углами и мечтать о бесконечно-вечном, им такое не по плечу, а просто видеться чуть чаще без причины, спрашивать «а может в этот выходной...», без зазрения задавать вопросы по тип поела ли, как себя чувствуешь. «Ничего не болит», не когда уже что-то случилось, а просто так, вот просто, не по делу и не с акцентом на «твои проблемы могут мешать на работе». Если бы не это всё... Да-да, и, не забывай, если бы не то самое всё — вообще никогда не увидеть её в кабинете босса. Чуя иногда ловил себя на том, что в голове уже было расписано: когда закончится этот кошмар — а он обязательно закончится — чёрт возьми, просто возьмёт и воплотит каждый план. Не какие-то великие цели, нет. Может, небольшой отпуск. Просто научится проводить с ней больше времени, как хотелось, как должно было быть, раз уж на то пошло. Друзья и простые коллеги друг с другом не спят и не ужинают, не ищут повода написать и дотронутся. В его понимании точно. И поэтому выполнит всё, что планировал. Даже если это — тихие завтраки, разговоры вполголоса, касания, от которых ничего не разрушается. Снаружи — всё по-прежнему. Никто не должен знать. Не замечать ни взгляда, ни движений, ни следов в голосе. И Джуи справлялась — день за днём, шаг за шагом. Не позволяла себе лишнего. Ни в словах, ни во взглядах, ни в дыхании. Чуя — тем более. Никогда не любил выставлять чувства напоказ. Уж тем более — слабости. Даже если внутри них пряталась сила, она была его. Личная. Частная. Поэтому и вёл себя, как всегда: жёстко, холодно, сдержанно, будто всё происходящее — рядовая операция, не более. Ни прикосновений при том, при ком нельзя. Раз видели, но не означает, что теперь забить можно. Всё, как должно быть. Чтобы даже те, кто знал, начали сомневаться. Он умел закрываться. Делал это ради неё — и ради себя. Чтобы их не использовали. Чтобы отношения не стали поводом для давления. Сплетни в стенах мафии разносятся быстрее пороха, а пули, выпущенные на их основе, летят всегда в сердце. Надежда была. Глупая, упрямая. Держался за неё, потому что иначе — зачем тогда столько труда и нервов. Потому что если беда отступит, вирус сгинет, последствия рассыплются пеплом, если небо над городом перестанет быть красным, как рана, то, может быть, получится дышать. Не стать счастливым — с чего бы, будто знает что это такое — но хотя бы освободить голову. Убрать страх, этот вечный гул в ушах. Вычистить воздух от ожидания резни, от тревожной тишины перед бурей, что висит над районом, как проклятие. Да и Джуи… Она ведь отступит. Упрямство оттает. Выдохнет. Может быть, с облегчением. Может, с упрёком — мол, не дали самой, не позволили — но какая, в сущности, разница. Главное, что позволит себе этот выдох. Главное, что перестанет держаться, как перед прыжком, как перед смертью, избавится от ощущения, что каждый день последний. А выдохнуть нужно уже всем. Каждому. Тем, кто сутками вытаскивает заражённых из подвалов и подворотен. Тем, кто по наводкам прочёсывает улицы, не смыкая очей, ночами. Даже зная, что половина этих наводок вброшена нарочно — чтобы отвлечь, чтобы прикрыть грязные дела в другом конце города. Лишь бы мафия не пришла туда, где, по правде, совсем иное творится. Месса не закрыла вопрос с низами. Даже сейчас, когда всё должно было быть подчёркнуто и ясно, на каждый настоящий взрыв приходится три выдуманных. Каждый бунт на точке прикрывается слухами о нападении в другом районе. И Чуя — он это знает. Видел уже столько раз. Видел, как поднимают волны, чтобы спрятать муть на дне. А сам уже забыл, когда был у могил. Сам не ногой, но память не отпускала. Указания — отданы. Всё, что можно — сделано. Его человек — без сбоев, аккуратно, с точностью ритуала — поддерживает порядок, обновляет цветы, убирает завядшие. Приводит в чистоту то, чистым быть для этих людей должно, что Чуя не мог тронуть руками — слишком много в них сейчас крови, слишком мало спокойствия. Даже зазорно пойти вот так к ним, несобранному, взъерошенному, израненному внутри, хотя парни не осудят.

***

Тренировка? В зале? Неинтересно. Когда Ящеры прочёсывают нейтральные зоны в поисках пропавших контейнеров, а старые связки внутри мафии трещат, как кости под давлением, у Чуи нет времени размахивать кулаками в зале. Он — наследник. А значит, тот, кто должен поставить точку. Не договором. Не угрозой. А так, чтобы никто больше не встал. В этот раз задача простая: подавить нельзя — уничтожить. Остатки Чёрного рынка вновь вынырнули на поверхность, как гниль из подвала. Торговля органами, незаконные «улучшения», следы старых лабораторий, с которыми давно должен быть покончен счёт. Контейнеры с телами исчезли. Ищут. Есть подозрение, что всё спрятано на старой, давно нейтральной территории — месте, где нет ни закона, ни правил. Только те, кто первым успеет выстрелить. И мафия стреляла. Улики — в огонь. Свидетели — в землю. Очищение. Без торга. Всех нельзя, но парочка на этот раз не успеет дёрнутся. Слишком много памяти связывало этот рынок с прошлыми ошибками. Чуя не повторяет ошибок. Стирает их следы. Пока крупные группировки собираются втихаря, деля между собой влияние, пока боссы подпольных лабораторий и старые семьи точат клыки, Портовая мафия уже действует. На шаг раньше. На уровень глубже. Пока другие строят планы, Чуя вычеркивает фамилии. Для Акутагавы то была первая вылазка после восстановления. Молчит. Не жалуется. Тело — ещё помнит боль. Сознание — не до конца верит в себя. Но он всё равно идёт. Это не приказ. Это выбор. Физическая проверка? Да. Но куда больше — проверка доверия. Способности — при нём, они стали даже точнее. Но впервые за долгое время он не один. Накахара не давил. Он просто рядом. Когда нужно — вытащил. Акутагава ведь учится не только сражаться, но и дышать рядом с другим. Не просто исполнять, а решать. И к концу операции это чувствуется. Он — не обуза. Не инструмент. Не чья-то проблема. Он — решение. Его хладнокровие, расчёт, резкие, но точные действия — всё на вес золота. В условиях, когда каждое промедление стоит жизней — Акутагава становится необходимым. И он это понимает. Принятие не приходит сразу и с ним никто не рождается. Необходимость работать в паре — не слабость, а сила. И даже если где-то глубоко хочется сжечь всё к чертям, он теперь знает: думать — важнее. Жить — труднее, но нужно.

Я не знаю, зачем начал писать это. Сейчас 22:35, в голове гудит после пары глотков виски, и, может, я немного пьян, но точно знаю одно — мне страшно. Не в том животном, слепом смысле, а будто тонешь. После тренировок с Акутагавой, после бесконечных собраний и пустых разговоров с теми, кто называет себя верхушкой, я впервые всерьёз задумался: чего, чёрт возьми, хочет от меня Босс? Не как солдата, не как куратора, не как кулака, готового сжечь город, — а как человека. Я сильный, да. Умён — и знаю это, сам себя учил выживать. С Аку что-то получилось, он слушает, учится, тянется — я это вижу, и в этом, возможно, моя победа.

Но… Я не лидер. Не такой. Не тот, что ведёт за собой под звуки фанфар и скрежет костей. Мне не нужен трон, за который приходится платить чужими жизнями. Я хочу защищать, хочу быть важным — но не тем, кто заставляет мир крутиться вокруг своей воли. Я не политик, не кукловод. Я умею играть, если нужно, — научился, Портовая Мафия научила, семья научила. Но жалость всё равно остаётся во мне. Я не смогу быть безжалостным. Я не смогу быть Мори. Я слишком живой. Я могу объяснить, могу поддержать, могу сражаться рядом — но не приказывать убивать прямо так, не всегда с причиной. Не делать из своих — пепел. Я ведь даже не хочу. Хочу сохранить то, что во мне уцелело. Хочу остаться честным. Гордость иногда душит.

Я слишком... Я просто слишком. Пишу это не для отчёта, не для кого-то. Чтобы однажды самому перечитать и понять: умею ли я… любить? Кого-то, себя, жизнь. Осталась ли во мне человечность, которую я, блядь, так долго берег. И если её нет — стыдно ли мне будет? Надеюсь. Потому что если не стыдно — значит, я потерян. Мне впервые по-настоящему страшно. Не за себя. А за то, что смогу махнуть рукой. Что перестану бороться. Что плюну и стану таким, каким меня хотят видеть. И я не знаю, что именно сейчас давит — Джуи с её пустыми глазами, или Аку, который молча смотрит, ждёт, наверное, что я скажу что-то правильное, умное, или Босс... Сегодня я впервые сказал Аку: «Ты нам нужен». Наверное, впервые потому, что он старался — не ради меня, а через себя, через это гнилое неверие в собственную значимость. И он услышал. Мне кажется, он понял. А я… Я, наверное, эгоист. Но что я сделаю?

Дикий, необъяснимый, упрямый до тошноты. И уязвимый. Я чувствую, как его нет рядом, Акутагавы, — не физически, а как человека, который раньше знал, кем хочет стать. Может ему и не нужны были советы, как мне когда-то. Но сейчас он теряется, не знает, наверное, чего теперь хотеть. И мне больно.

Я это пишу, и мне стыдно, потому что не могу сказать вслух. Потому что никому больше. Потому что не поверят — или я сам не смогу выговорить. Я слишком много чувствую. Это невыносимо. Но и отказываться не хочу. Это тоже я. Я, блядь, Накахара Чуя. И я хочу остаться собой. Я знаю, я могу больше. Я в состоянии. Но, может, во мне говорит неопытность? Или я слишком молод, чтобы по-настоящему понимать? Или просто не научился думать наперёд? Чёрт с ним. Я хочу. И от того, что хочу — становится легче. Или тяжелее. Я сам уже не уверен.

Заметки. Накахара Чуя.

***

Джуи не протестовала, даже увидев Рюноске побитого как последнюю шавку. По мере того как дни сжимались в кольцо, приближаясь к назначенному часу, что-то в ней медленно менялось. Не сломалось — затихло. Становилась точнее, сдержаннее, хотя куда уже. Вся в расчёте, вся в деле, и только в сутулых плечах жила усталость. Не изнеможение, но тяжесть, которую нельзя переложить на другого. В спине будто пророс хребет из металла, прямой, жёсткий — тот, что нести и выпрямлять до последнего. Во взгляде гас свет, не различишь, день перед тобой или ночь. Говорила всё реже, движения стали экономными, чёткими, с отточенной грацией той, кто уже всё решила. Только бумаги, таблицы, формулы, образцы и схемы — под её контролем — оставались прежне-безупречными. Ещё раз — пересчитать компоненты. Перепроверить даты. Сверить подписи. Закладки. Пароли. План. До мелочей, до последней галочки. Старалась оставить после себя идеальный порядок. Хоть так проявить уважение. Жила по расписанию, почти по военному уставу: Чуя в последние дни нагружен до невозможного — значит, не стоит ждать. Не звонить. Не искать. А так хотелось... Странное чувство, начинать винить себя до того, как что-то произошло. Не новое, но неприятное. Если Накахаре ещё есть за что спросить, написать, найти дело для обсуждения, то в глазах Накото любой предлог выглядел бы как попытки влюблённой идиотки. Не ездить же на лифте каждые пятнадцать минут. Не приходить же к нему с отчётом, когда даже отчёта на руках нет никакого. О чём отчитываться? Сегодня новая партия препарата, распределена. Кто-то сломал ногу на тренировке, как интересно. У двух парней из охраны на входной — грипп. Какая необходимая информация для сводки перед исполнителем, забеганным в собственных указаниях. Только раз Аку привёл и тут же ему позвонили. Хорошо успела сделать хоть малость, когда получила возможность отнести ампулу. К чёрту. Ещё есть время. Встреча назначена. Всё по графику. Ни шагу в сторону. Ни слова зря. Кабинет, в который Накото вошла, выбивался из всего, что доводилось ей видеть — он будто существовал вне мафии, вне этого века, вне любого контекста. Без золота, мрамора, тяжёлых кресел. Без стеклянных стен и пафоса. Татами под ногами вместо паркета. На стене — строгая каллиграфия, не для показухи, а как граница между хаосом и порядком. Бледный свет лампы скользил по икебане — засохшие ветви и аскетичный цветок, всё по-живому,теперь понятно, почему намекали, что её кабинет тоже должен преобразится. В углу — тонкая струйка благовония, плавно уносящаяся вверх. А за окном — неоновый город, застывший в вечной войне. Озаки сидела, не шелохнувшись. Её молчание было не пустотой — решением. Взгляд — острый, точный, чуть ли не угрожающий. Но она не нуждалась в угрозах: её сила заключалась в самом присутствии. — Я надеюсь, ты понимаешь, — произнесла розововолосая тихо, почти равнодушно, — что моего имени в этой операции — и после неё, если ты, конечно, справишься, — быть не должно. — Конечно, госпожа Озаки, — кивнула Джуи. Спокойна, ни дрожи, ни колебания. Слишком многое уже поняла. И всё равно внутри что-то заледенело. Страшно. — Если ты облажаешься, — ровно добавила Озаки, — лучше сразу пустить себе пулю в лоб. Скажу честно: я в ярости от того, в какое положение ты меня ставишь. И если бы не личная просьба Огая — я бы перерезала тебе глотку. Без эмоции. Без театра. Без пауз на эффект. Что её так злило? То, что возможно, между ней и Накахарой есть нечто большее, чем приказ? То, что Накото отвлекала его? Или потому, что считала Джуи слабой, слишком мягкой, слишком человечной для этой игры? Но за что такое презрение? Ведь не было ничего, что причинило бы вред — ни мафии, ни совету, ни системе. Возможно, Озаки — единственная, кто настолько яростно против её присутствия. Единственная, кто, не скрывая, презирает. И именно это ранило сильнее прочего. А, может, всё дело в том... что она не хочет быть причастна к боли Чуи? — Мне надеяться на вашу поддержку? — тихо спросила Джуи, не поднимая глаз, глядя на свои пальцы — тонкие, с усталыми косточками, чуть дрожащие. Ответ Озаки прозвучал так же просто, но теперь сквозь зубы, отводя лицо куда-то в сторону безмолвных цветов: — А здесь ни у кого нет выбора. Если ты ещё не поняла, где находишься. Слово за слово, — инструкции вперемешку с укорами, между делом, но с тщательно отмеренной дозировкой. Никаких объяснений за что. Только холод в голосе, колкие предупреждения и фраза, что звенела особенно тихо: «Я чувствовала, что так будет». Не спорить. Не перебивать. Не оправдываться. По личным причинам — не хотелось. По служебным — нельзя. Её слова не прерываются, не подлежат сомнению, а значит, остаётся только слушать. Слушать — до дрожи в суставах, до горечи в затылке, до сухости в глазах. Говорила исключительно по делу. Если не считать тон, которым говорят только тогда, когда разочарование сильнее привязок. Когда усталость побеждает жалость. И после этой беседы — не допроса, не ссоры, нет — после неё не осталось сил даже подняться с места. Тело будто потяжелело вдвое. Всё происходящее — как через мутное стекло. Каким-то образом Накото оказалась у себя. Не вспомнила дороги. Не почувствовала шагов. Зашторенные окна. Холодная постель. И странный, жалкий всхлип, сорвавшийся с горла, когда села прямо на ковёр — рядом, внутри ничего. Где-то между измотанностью и отвращением к себе. Что-то неуловимо дрожало внутри. Какая-то подлая мысль: исчезнуть бы. Выключиться. Перестать дышать. Но даже уснуть — не получилось. Ни одна из бессонных ночей не была такой тяжёлой. Ни одна встреча с Мори не оставляла такой обжигающей пустоты. А в голове — целый штурм мыслей. Глупых, болезненных, пронзительных. Почему именно сейчас, именно так? Почему так хочется сорваться, подняться наверх, войти в кабинет и сказать: «Прости. Я была неправа. Я всё испортила». Сказать это вслух. Как слабая, глупая девчонка, давно уже нельзя такой быть. Но вместо этого — запихнула всё подальше, в самый тёмный угол. Стерла с лица слабость, позволив себе другую — чуть менее стыдную. 01:15. Сообщение от Джуи Накото: Не занят? Вопрос короткий. Лёгкий. Почти нейтральный. Почти. Но руки дрожали. И мобильник держала в обеих ладонях. Сидела прямо на полу, в тишине, обняв колени, смотрела на экран и спрашивала себя: Зачем? Что ты хочешь, идиотка? Или как есть скажешь? Что хочешь быть рядом? 01:16. Сообщение от Накахара Чуя: Что стряслось? Ничего не стряслось. Совершенно ничего. Но отчего-то стало только хуже. От того, что его первая мысль — тревога. Ей хотелось — нет, требовалось — соврать. Просто чтобы не выглядеть обнажённой. Просто чтобы не выдать, что всё внутри уже давно рвётся наружу. 01:26. Сообщение от Джуи Накото: Всё в порядке. Ты был на вылазках, нет ранений? Могу зайти осмотреть. Как раз отдам отчёт. Могу. Конечно можешь. Что за идиотский предлог. Какая разница, какие там отчёты и раны. И здесь — ложь. И здесь — туман. Потому что сказать, как есть, вскрыться, ну как?

***

05:44. Сообщение от Накахара Чуя: Был занят. Всё в норме. Отчёты тоже пока пропускай только через систему, я скажу, когда нужно будет занести. Не до них сейчас. Экран медленно потемнел. Накото даже не улыбнулась. Просто нажала кнопку, положив телефон рядом на пол и осталась сидеть в темноте. Сама виновата. Может скажи правду, что-то бы изменилось или не выглядело так жалко, по-рабочему. Бывает.