Металлический привкус

Время — 04:17.

Командный пункт на временной базе пропах пылью, застоявшимся воздухом и ароматом кофе, в спешке сваренным от безнадёги, и с тех пор забытым. Так много, как в эти дни, его не пил из присутствующих никто, но стоило огонькам на панели задребезжать, как чашки тут же отодвинуты прочь. Лампы поблёскивают блеклым янтарём, создавая тени, в которых можно спрятать и усталость, и страх, но свет всё ещё тусклый, как и взгляд человека в углу, не спавшего трое суток. Чуя сидит в тени, будто сам часть её, от скуки щёлкает зажигалкой, не раз зажигая огонь и не используя по назначению, лишь впитывая глухой ритмичный звук. Щелчок. Ещё. И снова. Экран перед ними светится уже так долго, что в глазах мушки проскакивают, давление всё сильнее давит на них изнутри, а нити маршрутов продолжают ласкать разноцветными сплетениями карту города, как открытый разрез, где улицы — сосуды, а красные маркеры — сгустки угрозы. Всё по плану. Или так казалось. И вот — он, «наконец» или «только не это», первый звук, как пощёчина тишине. Короткий, одиночный, почти вопросительный. Затем второй, и уже настойчивей. Потом — взрывная какофония сигналов, как если бы сама система закричала от ужаса. — Это что?.. — Аку рвётся к пульту, не оборачиваясь, потому что боится увидеть подтверждение догадки в чужих глазах. Его пальцы вбивают команды в интерфейс с лихорадочной точностью, ровно от скорости зависит шанс на спасение. На экране вспыхивают три точки — не одна, не две, а сразу три. Двигаются. Не быстро, но уверенно. — Нет... — голос срывается, — Нет, это слишком рано. Они не должны были... Там же пара вертолётов? Никто не отвечает. Потому что да, это не ошибка. Не сбой системы. Это действительность ломает хребет плану. Хорошо, что не десять. Разница лишь в том, насколько точной оказалась информация под пыткой. Запуганный человек может забыть даже собственное имя — что уж говорить о количественности, координатах, датах, маршрутах. Иногда они говорят правду, но так, что её не отличить от бреда. Иногда — лгут, но искренне верят в сказанное. И ты не проверишь это заранее, потому что все ставки сделаны на отмеченный день в календаре. Именно поэтому и сидят здесь, день за днём, по углам карты, не вылезая. Потому и проверяли весь город, а не только те районы, что указали в допросах — потому что угроза не ходит с флагами. Никто не пишет себе на лбу, что собирается сбросить на людей биологическую бомбу. Следили за крышами. За зданиями. За окнами. За тенью на стекле, за взглядом, что задержался на небе дольше обычного. Пролетает по небу что-то каждый день — это не новость. Но не каждый день после пролёта остаются тёмные облака. И контейнеры выгружаются не там, где стартовали. Всё всегда происходит не там, не тогда, не так. В этом и весь смысл: ты всегда чуть-чуть опаздываешь. Шорох в здании. Кто-то двинулся. Кто-то оступился. Всё ломается не громом, а тихим, едва заметным движением: крохотным, как первая трещина на стекле. Но если услышал — поздно. Чуя больше не щёлкает. Поднимает взгляд. И в этом взгляде — вся тяжесть ночи, что там ночи, недель; всей проклятой кампании, всех решений, что уже нельзя отозвать. — Вообще да. Но уже не суть. Они начали, — голос Хироцу звучит негромко. Мужчина передаёт гарнитуру Накахаре, лицо его — камень, не тронутое ни тревогой, ни удивлением. Потому что знал. Потому что ждал. Потому что Ящеры уже были на позиции — не координат, не карты, а самого эпицентра — там, где сшиваются все нити, откуда начинается разрушение. Изначально встали на пункте пересечения, чтобы быть готовыми ринутся в любую точку, независимо от хода происшествий. Не факт, что противник готов к перехвату, не факт, что следили и знали, пропал ли тот болтун, сидящий не первый день в подвале, всё-таки он никого не предупреждал, что едет в отпуск на Мальдивы, ну и чёрт с ними. Готовы или нет — такой план нельзя переносить надолго и в нём не всегда задействована одна структура, потому лишь могут попытаться обмануть систему и опередить препятствия в виде сгруппированных мафиози. Тем более, что когда бы они не решились выступить — Портовая мафия не спустит глаз и это далеко не то дело, которое можно игнорировать и не подсекать годами. Те месяцы, которые потрачены на исследования — уже капитальный проёб. — Восемь часов форы. Они хотят ударить, пока мы спим. Пока всё ещё думаем, что успеваем. Наверное, ради публики собирались начать всё ближе к обеду, но гадать и предполагать причины смены расписания не в приоритете. Пауза режет воздух. Все поворачиваются к Чуе. И никто не спрашивает — просто ждут. Потому что именно он скажет, что делать, даже если сам уже не верит в возможность сделать хоть что-то. Так было, есть и будет. Элитный боец, хорошо работает в паре, что сейчас крайне неудобно, ведь даже это расхождение с выстроенным проектом его раздражает. Думали всё будет немного иначе. Не любил сложные миссии, но был в них силён и не отставал ни на шаг, просто сам по себе больше действительно исполнитель, чем стратег, хоть и может вести за собой, если надо. При необходимости способен организовать отряд и повести его в бой, особенно если нужно решать дело быстро и с силовым подходом, а в этот день не факт, что сила ключевое. Но больше не хотелось оставлять без присмотра ослабленного бойца, Аку мало того, что недавно с койки спрыгнул, так ещё и миссии, и не одна ночь без сна. И опять смотрят так, будто только от меня всё зависит. Накахара сглатывает — машинально. На экране — город, неизменная Йокогама, и всё тот же мёртвый свет синих контуров. Но теперь это не просто карта, а, фактически — часы, отмеряющие последние секунды. Если бы знали точно — откуда вылет, куда приземление, всё сложилось бы проще. Можно было притаиться в тени, как хищник. Но здесь — не охота. Здесь — театр. Нужно дождаться, пока актёры выйдут на сцену, поверят, что играют без зрителя, начнут. Тогда — ударить и накрыть. Всех. Целиком. Без паники. Без триггера. Без столпотворений. Дать им поверить в тишину. Подозрительные здания давно были напичканы аппаратурой. Бессмысленно. Голоса ловятся. Лица — нет. Кто они? Пятеро? Один? Толпа? Их лица — пустые маски, формы — любые, движения — невыразимы. Главные фигуры могут даже не появиться, а главная надежда на это. Для Чуи точно. Молчит. Глубоко. Упрямо. Словно в тишине сможет отыскать ответ. Потом — просто: — Нам нужно вставать на позиции. Сейчас. Без подготовки. — А если мы не успеем проверить ещё одну точку? — спрашивает Рюноске, бегая глазами по панели и увеличивая масштаб изображения, пытаясь найти хоть одно отличие, указывающее на нужный вывод. Взгляды встречаются — коротко, остро, без нареканий. Чуя ведь тоже не может положиться. Ни на них, ни на себя. Но приходится. Он не бог. Он не может раздвоиться. Не может быть сразу в двух местах. Хотел бы. Да. Но выбора то особо и не остаётся. Значит, нужно ускорится, связаться с группами и отправить на проверку всех, перед их прибытием. — Если останемся здесь и продолжим разглагольствовать — точно не успеем, — подзывает его рыжеволосый, жестом, беря планшет у подчинённого и указывает Аку на точки. — Вот. Эти две. Восточный квартал. И электростанция. Старая. Возьми второй у Хироцу, — его палец отмечает, словно ставит крест. — Разделяемся? — отводит брюнет лицо, наблюдая за суетящимися позади парнями, приводящими оружие к полной боевой готовности и передающими по рации новую информацию. Спросил просто, чтобы услышать, хоть и без этого всё понял. — Некогда сомневаться. Бери восток. Я — станцию. Если хоть что-то не так — не геройствуй, ясно? Проверь. И отступи, — голос Накахары был резким, параллельно звучал в приказах и назначениях на координацию. Не оборачивался, уходя быстро, будто каждое промедление уже стоило чьей-то жизни, почти бежал. В голове лишь одно: да, я чертовски устал, должен оправдать надежды, и это, что самое главное, возможно, последний рывок, так что в путь. Они уже сорвались на бег, в разные стороны, каждый к своему транспорту, асфальт дрожал под шагами, когда Рюноске обернулся и выкрикнул: — Чуя-сан! — голос эхом отлетел от стен, и парень взмахнул рукой, перехватывая вторую гарнитуру, которую кто-то бросил в воздух. Но коллега уже исчез — растворился в ночи, не оставляя шанса на продолжение бессмысленных бесед. — Вы тоже там не облажайтесь, — добавил Аку себе под нос, почти шепотом. Не как упрёк. Больше — как просьбу, которую некому услышать. ***

06:39 — старая электростанция.

Пустота. Ни страшных запахов, ни звуков, кроме визга крыс. Когда ветер, и тот звучал, будто боится потревожить что-то, что давно должно было проснуться. Металл скрежетал, ржавчина крошилась, и всё выглядело так, точно здесь никто и не планировал серьёзных операций. Что же тогда заставило засечь активность в этом месте? Шумы. Странные, то затихающие, то отдаляющиеся. То тут, то там, со всех сторон, но такие ритмичные и одинаковые, точно не что-то живое. Накахара вернулся на улицу, пытаясь уловить откуда доноситься этот рокот вперемешку с дребезжанием. Огляделся. Не заметил ничего, но тут из-за стены явилась причина беспокойства. Вокруг станции свои запрограммированные траектории наворачивал небольшой дрон с эмиттер активных помех. Такая штука генерирует радиоволны, ИК-излучение, микроволны или даже заглушающие сигналы, создавая помехи или ложную цель. Используется, в основном, для отвлечения, сокрытия реальной активности, имитации присутствия объекта. Не мудрено, что такое решили задействовать и очень даже успешно, раз даже Накахара клюнул. Чуя двигался медленно, шаг за шагом, пистолет в руке — тут же взмыт вверх и одним точным выстрелом пробил корпус шпионского оборудования. — Чёрт... — исполнитель резко развернулся, уже в движении, бегом к машине. Гарнитура щёлкнула, быстрый вызов, и в тишине прозвучало дыхание, новое, не такое, как до лечения, но всё же тяжёлое, сбивчивое. — Станция — пустышка. Ты что-то видишь? — голос Накахары был резкий, а реакция собеседника наоборот. Акутагава не отвечал, или говорил что-то очень тихо, разобрать было попросту невозможно, то ли от внешнего шума, то ли от помех на линии связи из-за огромной дистанции. Но бесило до жути. Хотелось заорать в микрофон, чтобы соображал быстрее, но просто так малец бы не молчал. Скорее всего, ситуация на точке не позволяет вы позволяет выдавать себя, не смотря на статность мафиози, не на всех вылазках можно вести себя громко и делать что вздумается. Или уже ранен? Но повисшая пауза наконец оборвалась. — Да, — в полтона ответил союзник. — Похоже, все в сборе. — Славно. Будь на чеку. Накахара выжал педаль газа до упора, проверяя планшет, с угасающим пятном на радаре. Следующий пункт — региональный Центр кризисного реагирования Министерства. Сегодня здесь — закрытый экстренный саммит с иностранной делегацией. Повод, как водится, официальный: дипломатические отношения, стабильность, глобальная кооперация, всё в лучших традициях канцелярского сна. На деле — делёж теневых секторов, торг агентами, сделки под столом. Недавний выброс в водной артерии города, где фармацевтическая компания случайно «уронила» тонны химии в реку, конечно, всплыл в новостях. Шок, паника, заголовки. Но уже через два дня он утонул — в общей грязи, в других скандалах, в вечной воронке «ещё хуже». Никто не удивляется. Никто не задерживается. Дерьма в городе так много, что даже катастрофа становится просто контекстом. Идеальное время для удара. Половина кабинета — в разъездах, половина связей — на паузе, управление — в руках дежурных, которые, может, и знают, что делать, но не умеют. Центр — как панцирь без черепахи. Атака на государственную структуру в отсутствие государей — ход гениальный и отчаянный. И при этом — формально неприкопаемый. Не доебаться. Идеальный хаос.

8:33 — Крыша здания.

Накахара только поднялся, ещё не успел окинуть взглядом пространство, как вертолёт уже взмыл над поверхностью на два метра. Чёрный, как уголь после пожара, тяжёлый, глухо ревущий, он казался скорее зверем, чем машиной. Повезло, что именно эта модель — массивная, неповоротливая, лишённая грации и скорости. Подвесные контейнеры — набитые до предела сухой, пылевидной субстанцией. Такой вертолёт не развернётся, как Robinson R22, не пройдёт меж зданий, не вильнёт за угол, не исчезнет в небе за секунду. Он завис — как приговор, как памятник самим себе. Удобная цель. Идеально подходящая для точечного удара, если бы не одно «но». Чуя Накахара умел дышать в спину, даже когда опаздывал. И делал это мастерски. Мафиози сорвался с места, будто сам бетон под его подошвами не выдержал этой ярости. Разрезал воздух, вспорол поверхность, — и через долю секунды оказался на крыше вертолёта. Тяжёлый корпус судна вздрогнул под его весом, точно осознал, кто к нему пришёл. Без лишних жестов — внутрь. Быстро. Чётко. Это не тот случай, когда можно было взорвать всё к чёртовой матери и уйти с пафосом сквозь огонь. В контейнерах — сухая смерть. Её нельзя просыпать ни на грамм. Здесь нужна не бравада, а расчёт. И железные нервы, коих у Чуи не осталось от слова совсем. Ещё немного. Внутри — трое. Два пилота и борттехник. Люди, которые по всем законам логики не должны были согласиться на такую миссию. Но — согласились. По глупости? По безысходности? По злу? И борттехник получил первым, с ноги. Чтобы не путаться под ногами, для дела он сегодня точно не пригодится. — А ну, сади аппарат обратно, — гаркнул Чуя главному пилоту, пытаясь перекричать рев кабины и одновременно захлопывая двери, запечатывая их в этой консервной банке. Один из пилотов повёл плечом, будто сбрасывая с себя ответственность. Говорил медленно, но с таким безразличием, что оно било в лицо сильнее ярости: — А мне нечего терять. — Такой старый, а такой тупой, — фыркнул Чуя сквозь зубы. И действительно — собрали самых обломанных. Не только физически, что видно по изувеченному телу одного из них, но и морально. Управлять такими машинами могут лишь специально обученные, а такие, как правило, идут из мест, где людям давно отрезали надежду. И догадка была верной, потому что мужчина таки вспыхнул. — Да что ты понимаешь, сопляк? Кому мы нужны после войны? Кому?! Меня даже охранником не берут! Инструктором не берут! В сраный офис — не берут! Без ноги, без лица, больной на голову! — он почти рычал, задыхаясь в своей ненависти, в этой ядовитой смеси боли и обиды. — Да я своим детям не нужен… И тогда Чуя, уже не глядя, бросает: — И не нужен будешь, когда по всем каналам тебя объявят террористом. Когда твоё имя станет синонимом к слову «ублюдок», сгноившим полтысячи человек заживо. Может, и правильно, если сейчас курс поменяешь — хоть не придётся твоим детям жить с позором за такого папашу. Как тебе идея? Летим сразу к детишкам? — Пошёл ты нахуй, умник, — бросил пилот, срываясь, но голос его предательски дрогнул. Чуя не ответил. Ему не нужно было. Молча провёл взглядом по обшивке, по лицам, по кнопкам, — всё, что могло быть оружием, всё, что могло стать капканом. Здесь нельзя было устроить бойню. Нельзя было проиграть. У мужчин дрожали руки, один вообще уткнулся взглядом в окно, бубня себе что-то под нос, как умалишённый, хотя, не исключено, что и верующий. Их нужно было не победить, а спугнуть. Напугать не смертью, а её приближением. Он двинулся вдоль кабины — медленно, как тень гравитации. Каждое движение звучало громко, со скрипом. Накахара был угрозой, падением, которое только ждёт сигнала. Мог уронить эту машину в любой момент. Но если необходимо без крови — сделает без крови. Если есть хотя бы крохотный шанс избежать конца — использует его. — Ты что творишь?.. — голос пилота дрогнул, но он всё ещё цеплялся за внешнее спокойствие, как за последнюю перегоревшую лампочку в темноте. Пытался держать взгляд, как офицер, как солдат как человек. Напрасно. Ответом стал молниеносный удар — сзади, чётко, в основание локтя. Пилот взвизгнул, как сдавленная пружина. Рука бессильно упала, больше не годная ни к штурвалу, ни к защите, ни к капитуляции. Второй пилот замер. И в этот момент кабина изменилась. Не физически — но ощутимо, ровно воздух стал плотнее. Тяжелее. Гравитация — на десять джоулей. Словно сама смерть села кому-то на грудь. Мужчина почувствовал это не умом — телом. Мгновенно. Вес собственного тела удвоился, утроился. Каждый вдох — борьба. Лёгкие поддались только наполовину, дышать стало всё равно, что втягивать воздух через аккордеон с разорванной меховиной. Мышцы не слушались. Шея налилась свинцом, руки — цементом. Не мог двинуться. Ни вправо, ни влево. В состоянии лишь чувствовать, как внутри всё медленно погружается вниз — кровь в ноги, мысли в панику, воля уходила с концами, ведь ещё десять секунд — и отключка. Может, меньше. И в этой ужасающей тишине, как последний приговор, прозвучал голос Чуи — без эмоций, без повышения тона, без истерики: — Ещё один резкий рывок — и я сам опущу этот винт на землю. Без вашего участия. И не факт, что вы после этого будете вертикальны. Даже не угрожал. И, кажется, никто в кабине уже не сомневался, что именно так и будет. Не кричал. Даже не говорил громко, только чтобы слышно было. Сила шла не от него, а словно из самой плоти воздуха. Не швырял вертолёт вниз — он сгущал пространство. Кабина скрипнула. Металл застонал от напряжения. Гравитация сместилась, чуть наклонив центр тяжести машины. Вертолёт, будто осознав своё место в пищевой цепочке, начал медленно снижаться. Не резко. Не с визгом. А как сломленный хищник, которому приказали лечь, подчинился. Пилоты чувствовали это — глазами, кожей, костями. Не понимали — ощущали. Кабина стала тяжелее, и это не было следствием перегруза. Это было вмешательство, которого они и ждать не могли. Ведь не только полный потенциал его силы скрыт или неизвестен большинству, но и сама способность хранится в строках досье лишь тех, кто эту информацию знать заслужил или очень потрудился, чтобы изведать. Эсперы, высшие чины, группировки — должны знать лишь то,что в Портовой мафии есть такой непобедимый, а остальное издежки их, зачастую, последней практики. Система стабилизации отчаянно пыталась скомпенсировать дисбаланс, но пилот словно держал невидимый штурвал в своих ладонях. — Достаточно… понял, — прохрипел он. Без криков о помощи. Начал действовать. Не потому что испугался — потому что понял: если не подчиниться, погибнет. Здесь и сейчас. Машина начала опускаться — дёргано, нервно, как животное в лихорадке. Перегрев пошёл сразу. Это не было уже посадкой, а скорее спасение из падения. Мужчины работали на пределе. Вжимали штурвал. Руки горели, мышцы ныли, будто поднимали не машину, а расплавленную сталь. Дыхание стало сиплым, сердце грохотало в ушах, ноги дрожали на педалях, точно от них требовали невозможного. И всё же посадка неизбежна. Глаза застилала мутная пелена, пальцы налипали к панели, как приклеенные, и каждый сантиметр спуска был агонией. А потом — дрожь. Контакт. Шасси соприкоснулись с бетонной площадкой. Не мягко. Чуя не торопился. Подождал до полной посадки и лишь потом поднял взгляд — локально усилил гравитацию прямо под сиденьями. Щелчок без звука — и кресла стали капканами. Тела пилотов вдавило в амортизацию, будто кто-то положил на них по наковальне сверху и снизу. Ни боли, ни крови. Только невозможность встать. Хочешь подняться — но тебя держит что-то древнее, неумолимое. Земля сказала «нет». Он вышел. Отряхнул пыль с плеча — спокойно, даже немного раздражённо, точно вся эта сцена была просто пятном на костюме. — Рабочий день окончен. Не благодарите. Я тоже предпочитаю путешествия с посадкой. Если кто-то дёрнется — ничерта не выйдет. Просто не сможет. Оружие становится тяжёлым, как проклятие. Пистолеты, будь они у них, потянут руки вниз. Каждый механизм — будто налит ртутью. Никаких выкриков, никаких героических рывков. Только тишина и осознание. Психологически сломались. Без единого выстрела. Ни одной капли крови. Только давление. Только молчаливое, неоспоримое присутствие Чуи, как если бы сама гравитация решила выбрать себе воплощение. Накахара медленно выдохнул, поправил шляпу. Ловко вытащил сигарету губами из мятой пачки, но не зажёг. Спокойствие после шторма — не штиль. Через гарнитуры никто не отвечал, но тут дело такое, не у всех есть возможность удерживать её в уже при любых обстоятельствах. Набрал знакомый номер и, не меняя выражения лица, бросил гудок. — Что у вас? — спросил рыжеволосый затягиваясь едким дымом. Аку был жив — голос слегка хрипел, но был бодр. Значит, справился. Значит, поверил не зря. — Уже на точке сбора. Во время облавы была утечка — небольшая, пробоину оперативно заклеили. Вроде не расползлось. Тачихару зацепило — маска сползла, когда дрался вояками. Вкололи ампулу почти сразу. Он без сознания, но стабилен. Седого с ними не было. Только десяток солдат и двое из банды Сугичи. Везём на допрос. Чуя слушал молча, прикрыв глаза. Ловил паузы. Неясно, повезло Аку и Ящерам, или наоборот. У Накахары было меньше по численности — это да. Но если подумать: остальные вышли на правильную точку. Застали аппарат до взлёта. И, главное — никто из своих не погиб. Даже Мичизу. Хотя были подозрения, что если его заденет вирус, то может и отбросить коньки. Пересекался с ним не часто, и работы совместной как таковой не было, оттого и характер внешне очень забавного и вечно позитивного паренька, и силу духа — распознать не удавалось. В любом случае, молодцы все. Абсолютно все. Не хотелось хвалить себя за то, что справился с более спорной задачкой в плане таймингов и ограниченного пространства, ещё и успел как-то до активной фазы, но всё же… Всё же жаль, что их было только трое, и те в воздухе. Кивнул себе, воздуху, их голосу по линии связи. Ответил только: — Принял. Встретимся на пересечении. И скажи Тачихаре, что я сражён наповал. Не знал, что у него есть яйца. Кто-то засмеялся на той линии, затем второй, казалось, даже Рюро чуть прочистил горло где-то на третьем плане и Чуя, улыбнувшись сам себе, сбросил разговор. И, наконец, щёлкнул зажигалкой. Только звук. Только раз, и снова — тишина. ***

13:12

Допросы шли полным ходом — со всеми «украшениями». Здесь уже не было ни мафии, ни закона — только люди, доведённые до грани, и тотальная эмоциональная давка. Каждый стон, каждый взгляд — как капля масла в огонь. В такие моменты даже самый прожжённый гангстер начинал чувствовать себя злобным ментом из киношного ада, где устав — не руководство, а туалетная бумага. И наконец — пошли трещины. Нашлись и те, кто был лично на той самой встрече. Тогда — списанная баржа в промышленной зоне порта Йокогамы. Идеальное место, устье Такигавы, тихо, контейнеры — как стены, туристов нет. Там стояли полуживые суда, полуразобранные баржи, дохлые плавмастерские — словно забытые костяки под водой. Местные туда не суются. Те, кто поумнее, даже днём стараются не заглядывать. Баржа — как остров без уверенной почвы. И вот: один из задержанных раскололся. Подвал, допрос, кровь. Со стороны министерства — секретарь и офицер, руководивший одной из частей. Со стороны Микото — трое, эсперы, не зарегистрированные ни в одном реестре. Призраки. Силы, которых «официально» не существует. Сценарий был выверен: представитель от власти — в машине через техвъезд, по согласованному маршруту. Зачинщик же — внутри, уже там. Как? По воде? Через дыру в охране? Никто не знает. Никто не видел. Но лица идентифицировали. Внутри же там всегда — микрокосм заговоров, грязных договорённостей и сплетений выгод. Камер, конечно, нет. Доказательств почти никаких. Но одно доказательство говорит. Хрипит, плюётся кровью, но говорит. Сидит на цепи в подвале, как предупреждение. Не за молчание. За дерзость. И ведь они не молчали потому, что верны — просто у каждого была своя маленькая сделка с дьяволом. Армия — это не монастырь. Где-то ушёл приказ, который вылез за край. Где-то пропала гуманитарка. Где-то расстреляли не тех. А теперь всё это хранится в сейфе у нужного человека — как шашка с чекой. Суд? Не смешите. Суд для тех, кого уже списали. А этих ещё можно шантажировать. Прессу подключить — и завтра ты уже военный преступник. Завтра на тебя выйдут с проклятиями твои же подчинённые. Один из них уже на крючке: за побег, за мародёрство, за то, что был не там, где должен. Но за участие — ему пообещали всё: обнуление, новая личность, документы, деньги. Грязные. Но ведь деньги не пахнут, да? Молчание же на вес золота и весит тонну. Это срабатывает нечасто. Но когда работает — бьёт в самое сердце. Особенно если речь о тех, кто уже выбыл из игры: наёмники на пенсии, списанные спецы, старшины с обидой на весь свет. Им не надо продавать идею. Достаточно суммы, которую их внуки не успеют потратить даже если будут жить как крон-принцы. Но такой мотив — нестабилен. Деньги разъедают, алчность редко держит строй. Месть ещё есть — совсем другое дело. Самое страшное начинается, когда система сожрала у человека всё: семью, имя, будущее. Такой не станет просто террористом. Он станет орудием. Хладнокровным. Целеустремлённым. Абсолютно управляемым — если правильно указать цель. Таких не надо упрашивать. Им не нужны речи. Их надо просто направить. А лучше — встроить в многоступенчатую комбинацию. Чистая математика: немного боли, щепотка идеологии, груда денег и несколько килограммов ненависти — и вот тебе самонаводящаяся ракета. Теперь всё ясно. Картина сложилась. Все части — на месте. Команда собралась в холле. Без фанфар. Без объятий. Здесь не принято хлопать по плечу или раздавать медальки за «молодец». Здесь «спасибо» — уже почти гимн, которого совсем нечасто — достаточно. — Ребята, — сказал Чуя, и голоса мгновенно стихли. Пауза. — Спасибо за работу. Они кивнули. Кто-то чуть усмехнулся. Кто-то впервые за сутки расслабил плечи. Улыбки — сдержанные, но живые. Держатся крепко. Может, этого и хватит — не для награды, а чтобы идти дальше. Главная миссия — завершена. На сейчас. Вирус — под контролем. Его разрушительная суть теперь будет сожжена в печах изолятора или ещё где, зависит от предпочтения Накото, кто, как не она, проводила над этим опыты. Но это не конец. Только передышка. Остались малые дозы, распроданные по теневым рукам: банды, медлаборатории, чиновничьи сейфы. Остались образцы. Остался создатель. И он точно знает, что за ним идут. ***

13:59

В голове отголосками отдавались звуки недавнего хаоса: гул вертолётных винтов, обрывистые команды по рации, короткий крик Аку перед тем, как они разделились. Что он хотел сказать? Это все ещё висело в сознании, как следы от выстрелов на металлических стенах. Теперь нужно составить отчет, вспомнить всё происходящее, все шаги, от чего зависел успех операции и что могло ему помешать. Все примечательные и непримечательные моменты, такая отчётность велась не просто так, а часто, чтобы выявить, благодаря чему всё обошлось. Хорошо, что обошлось и в этот раз. Во всяком случае, насколько это возможно при подобных обстоятельствах. Если учитывать количество и тип доз, хранящихся в контейнерах, они легко могли оказаться в центре небольшого зомби-апокалипсиса, если это можно так назвать. Остатки нужно уничтожить. Без промедлений. Чуя поднимался наверх. Первым делом — в ситуационный центр. Затем — в лазарет. Их план был прост: каждый отчитывается сразу, как возвращается. Аку пока не было, отправили оперативно накрыть базу одной банды, Сугичи, если конкретнее. Высечь их оставшихся сообщников, причастных к теракту ради восстановления себя в статусе ведущей группировки. Да, им не давали дышать со времён начала «правления» Мори. Уж слишком коварный у там был лидер, не пренебрегающий способами переманивания клиентуры и перехвата партий с камнями. Такое не любили, это не редкость, но в таком количестве создаёт не просто дисбаланс, а настоящие ополчения со всех сторон. Обычная процедура, в общем, ничего из ряда вон. — Накото на месте? — голос прозвучал резко, вырывая охранника из рутинной привычки общаться с кем-то по телефону, самодовольно ухмыляясь в процессе. Тот сразу зашуршал, пряча руки за спину и спешно кланяясь чуть ли не к собственным коленям. — Нет, Чуя-сан. Вышла, давно уже, — ответил Ясуши, стремительно подняв глаза. — Ой.. То есть, здравствуйте, нет, она... — С папкой? — перебил Накахара, не желая ждать, пока он соберётся с мыслями. Ясуши отрицательно покачал головой и Чуя кивнул, коротко и деловито, не задерживаясь, направился обратно к лифту. Если без документов, значит, наверняка ушла наверх. В лифте, начиная с открытия дверей на втором этаже, началась лёгкая суета, едва заметная, но ощущаемая на уровне интуиции. Люди на этажах двигались быстрее обычного, их шаги гулко отдавались в металлических стенах. Но это была не та паника, что сопровождала отряды несколькими днями ранее, а скорее приподнятое возбуждение от удачного дня. Даже Чуя чувствовал это. Его собственное настроение, вопреки всему, было на удивление спокойным, почти хорошим — состояние, которое давно разучился ощущать после миссий. Заметил это, уголки губ едва задорно взмыли вверх, но тут же стиснул зубы и сосредоточился на предстоящем. Впереди еще был куча писанины, ещё предстояли ответы на вопросы, оставалось слишком многое, чтобы позволить отдыхать. Но вот и нашёлся предлог. Никто не ранил, сам зацепился — совсем немного, но больно уж увидеться хотелось. С этой слежкой ни времени не хватало, ни сил, чтобы отвести глаза от экрана наблюдения. Когда следишь за десятками локаций одновременно, отвлекаться нельзя даже на мгновение. Собственный телефон давно превратился в забытый аксессуар, где-то в кармане, если не учитывать реальных причин связаться с кем-то из команды на другом конце города. Стук в дверь. Неужели научился стучать? Или хотя бы немного начал уважать её «личное пространство»? Ответа не было. Ни на вопрос, ни на прибытие исполнителя. Шорохов тоже. Может, спит? Хотя ещё рано, но мало ли. Щелчок замка — пусто. Свет не горит, но неудивительно. Может, всё-таки в кабинете? Но, судя по словам охранника, что ей там так долго делать? Или, возможно, вообще не в башне. Может, по личным делам уехала? В последнее время часто терла глаза, особенно когда была в линзах. Очки носила всё реже. Зрение, может, изменилось? Пошла обновить рецепт и аксессуары? Или просто за новыми вещами — с ней всякое может быть. Сам недавно говорил ей больше уделять себе внимания. Не как подкол или что-то в этом духе, упаси боже, Накото всегда выглядела как с иголочки, не смотря на то, что почти каждый день одинаково. Одинаково хорошо, скажем так. А с посылом не забивать на себя абсолютно. Времени больше, забот скоро станет чуть меньше, так почему не взяться за собственное здоровье и, в принципе, не отвлечься. Но что-то не дало ступить обратно за порог. Окинул комнату взглядом снова. На туалетном столике пусто. Подошёл ближе. Стул задвинут плотно. Даже духи и расчёска спрятаны в ящик. Постель застелена идеально, ни на одной полке нет книг. Лишь одна фигурка поезда Series 0 Shinkansen, не там, где обычно. Если прищуриться, в полумраке комнаты, под колёсиками виднелся лист бумаги, сложенный вдвое, немного неровно. Это ещё что такое? Шагал не быстро, сверяя в голове варианты, что же это может быть, но всё же покатил игрушечный аппарат, аккуратно стянул с поверхности и развернул послание.

«Пожалуйста, позволь Рико жить».

Накахара застыл. Лишь голубые глаза, как в замедленной съёмке, скользнули в сторону пушистого ковра. — Сука… — выдохнул он, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Дошло не сразу. Надеялся изначально, что там что-то лёгкое, какая-то глупость. Или, может, вообще написано не ею, а ей. Заглушил ту мысль, что таких совпадений быть не может, и зря. Подобное оставляют не просто так. Тогда, когда уже сами действовать не могут. Или не хотят. И Чуя понимал это прекрасно. Это ведь всегда означает: я не вернусь. Я больше не при делах. Сделай для меня это напоследок. Еле удержался, чтобы не шагнуть назад. — Сука, сука… Бред… — мотал головой исполнитель, как в бреду. — Это же полная бредятина. Невозможно. Невыполнимо. Но это случилось? Зачем вообще эта записка? На что она надеялась? А, может, уже знала, что Чуя не станет? Не убьёт девчонку, просто потому, что можешь? Даже при таких условиях? Даже если всё случится именно так? Но разве бы Накото смогла? Бросить подругу просто так, на волю судьбы? Хватило бы у неё смелости оставить девочку ради себя самой? Ради чего? Ради кого? Нет. Это всё просто не реально. Может, слишком… Накахара слишком надеется на это? Да, просто не мог поверить. Оставалось лишь это: надежда на то, что всё это — чёртова постановка. Хотя верить в неё и ей — не за что. Ты бы не смогла. Не смогла бы уйти. Не смогла бы найти такую возможность, лазейку. Не смогла бы настолько наплевать на совесть. Не смогла бы справиться с побегом. Даже если бы научилась прятаться от Верлена, от самого Чуи. Она ведь не научилась, правда? Накахара стоял посреди комнаты. Никакого сдвига в позе, никакого пафоса. Просто Чуя. В молчании, которое звучало громче любой бури, и на этот раз, не в переносном смысле. Ламинат под ногами начал тихо потрескивать. Ещё не лопаясь — просто жалуясь. В воздухе — странная вибрация, будто в стенах запели струны, настроенные на отчаяние. Не могла же она бросить всё, что нажила здесь. Всё, что пусть и не так долго, казалось единственной возможной жизнью. В последнее время Джуи была тихой, почти покорной. Настолько настоящей, что порой не мог дышать, захлёбываясь в новых ощущениях и ожиданиях от того, а как она поведёт себя завтра? Послезавтра? Через неделю, месяц. А если попробовать так и так? Она не прятала эмоций, не боялась показаться слабой. Будто за эти недели маски, такие привычные для неё, стали не нужны. В её глазах не было страха. И эта иллюзия... Как долго она обманывала его? Или не обманывала вовсе? Правда ли она хотела той ночи? Тех прикосновений, той близости? Или это была её последняя игра, где роль казалась настолько убедительной, что Накахара сам в неё поверил? Настолько приятное, сладкое враньё, что глаза смотрят совсем в другую сторону, замечают совсем иное. Как волновалась за него. Это же была настоящая тревога? А как же пальцы на его затылке, шее, взгляд, который цеплялся за его движения. Помнил касания — осторожные, чуть дрожащие, словно боялась разрушить эту хрупкую связь между ними. Глаза — в пол. Руки — мертвы. Ещё мгновение назад пытался понять, где же Накото. Но комната уже перестала быть её. Её дыхание растворилось в воздухе, точно его никогда и не было. Исчезла. Молчание. Тишина. Затем — взрыв. Обратный. Гравитация схлопнулась внутрь, и он будто стал центром новой чёрной дыры. Стёкла вылетели наружу. Мебель не выдержала. Шкаф дёрнулся и рухнул, как подкошенный. Матрас на кровати протестующе заскрипел, прижатый к полу невидимой силой. Вешалка на стойке рванулась вверх, затем упала, расплющенная, будто сделана из фольги. Зеркало на туалетном столике не разбилось. Оно рассыпалось в пыль, которая дрожала в воздухе, не оседая. Ещё мгновение — и снова тихо. Слишком тихо. Только он, стоящий посреди комнаты, с опущенной головой. Глаза поднялись медленно, точно он прощал этому месту. Что? Её отсутствие? Своё поражение? Её ложь? Смотрел на эти стены, на трещины, которые уже не скроешь. На обломки, которые когда-то были небольшим, нестандартным, но её местом. Пальцы исполнителя дрожали, сжались в кулак. Прекрати её оправдывать. Ты не знаешь её. Никогда не знал. Исчезла, потому что хотела исчезнуть. Потому что ты не был для неё важен. Ничто здесь не было важным. Если бы понимал её хоть немного — Накото была бы здесь. Слова застряли, как острые осколки в горле. Потому что никогда не был тем, в ком она могла бы видеть ту опору. А может, всё-таки в кабинете? —Идиот… А это тогда что в руках? Привиделось, блядь? Прочитал снова. Весь в пыли, в разрухе вокруг. Где-то трещал бетон. И в ход пошли руки. Шагнул к искорёженному шкафу — врезал кулаком, не глядя. Дверцы улетели в противоположную стену. Двинулся к кровати. Один удар — и она вспучилась, как поле под миной. Пружины рванули в потолок, ткань разлетелась в клочья, дерево — в осколки. Ванную тоже не пощадили — стена, разделяющая её, треснула, кафель сдуло, как картон. Трубы вскрикнули — фонтан пара и грохот. Стойка для одежды — последняя. Даже не тронул её. Просто посмотрел и она рухнула. Отступил. Остановился. Комната — не узнала себя. Мир стал тяжёлым. Он напоминал, как надписи на чёртовых заборах: тут был Чуя. И неважно, кто виноват. Не прощает с полсилы. — Не знаю, что я с тобой сделаю, когда найду, — пробормотал он. Хотелось, чтобы слышала эту угрозу. Пусть и честно не знал, но был полностью уверен, что придумает что-то куда более изощрённое, чем раньше. Такое, что Накото разочаруется и по-настоящему будет бояться рыпаться. Он не ждал чуда, но времени всё равно решил не терять — рванул обратно. Из некогда апартаментов, в коридор, к лифту, в лазарет, как подкошенный, будто сам бес за пятки схватил. Плечи ломило от напряжения, дыхание рвалось из горла — неважно. Глупо было надеяться найти хоть след, но в попытке стереть своё безрассудство он по сути стёр всё — и само помещение, и каждый след её прежнего существования. Пол под ногами больше не скрипел знакомо, даже воздух казался чужим. Всё будто исчезло, обнулено. Лазарет встретил тишиной — стерильной, безупречной, отрезающей от реальности. Пара ассистентов, склонившихся над бойцами с незначительными ранениями, не обратили на него внимания, их руки привычно двигались в отработанных жестах. Даже Тачихара, несмотря на участие в операции, не нуждался в серьёзной помощи — сыворотка сделала своё дело, и хотя штат расширили в ожидании худшего, никто не настаивал на дополнительной мобилизации. Только Накото, как оказалось, предупредительная до дрожи, до предчувствия беды, бросала недавно невесомые намёки: «На всякий случай. Мало ли». Никто не воспринял всерьёз. Но она, как всегда, знала. В последнем её отчёте было всё. Подробности, детали, схемы, даже пути уничтожения вируса — HEPA-фильтры, UV-C-облучение, точные параметры, концентрации, время экспозиции. Прописаны меры профилактики, протоколы обращения с заражёнными, с антидотом, даже инструкции — раздельно — для наземного персонала и мафиози на выезде. Ясно, лаконично, без шанса ошибиться. Как будто понимала, что никто другой не позаботится. Прощалась. А теперь — пусто. Ослепительно чисто. До скрипа. До отвращения. Пробирки опустевшие, аккуратно промытые, словно их никто и не касался. Индикаторы сложены ровно, инструменты выстроены на подставках как по линейке — не просто порядок, а ощущение, что всё только вынули из упаковки, будто вся жизнь, что здесь бурлила, испарилась без следа. И всё — молчит. Следующий рывок — к отделу техники и наблюдения. Едва не сбил кого-то в коридоре, не заметив ни лица, ни возгласа. Ноздри разрезал острый запах пластика и электричества — знакомый, привычный до зубовного скрежета. У мониторов мелькали фигуры, но Накахара никого не слушал, никому не отвечал — просто вломился, молча, отодвинул ближайшего оператора от консоли и вцепился в мышку. Глаза метались по экранам, по вкладкам, по картинке, которая дрожала от дрожи в его пальцах. Камеры. Все. Входы, выходы, движение по коридорам, лифты, архивы, холлы, лестницы. Искал до боли в висках, до онемения в кончиках пальцев, всё быстрее, всё злее, пока не перестал понимать, что смотрит. Проматывал, скакал по временным меткам, терял себя в цифрах, пока наконец не наткнулся — Джуи. Коридор, боковой ракурс, пластиковый планшет в руке, шаг уверенный, почти упрямый. 17:52. Он замер. Грудь сдавило. Потом глянул в угол экрана — 14:59. Сегодня. Но эта запись — вчерашняя. В голове будто что-то лопнуло. Промотал снова, отмотал на начало дня. Пусто. Пусто, чёрт возьми. Ни единого кадра за сегодня. Ни одного шага. Ни одного следа. Не было ничего. Вот просто ничего. Сдавленный выдох сорвался с губ. Руки сжались в кулаки, кости хрустнули. У них в отделе был ещё кто-то? Не только тот пацан? Нет. В её воспоминаниях — точно нет. Невозможно. Она бы знала. Но тогда как? Неужели... Может, покойник — пока ещё дышал — успел завести связи? Протащить друга в отдел, подсунуть своего? Или втёрся к уже имеющимся? Взгляд упал на молодого техника, замершего в стороне. Тот выглядел испуганным — но не тем, что происходило на экранах. Исполнителем. Чуя Накахара невероятно его пугал. Реакцией, голосом, взглядом, в котором уже не было ничего человеческого. Рыжеволосый отвёл глаза. Нет, ещё есть варианты. Должны быть. Верлен? Хера с два. Он бы ей не помог. Даже если они когда-то вместе проходили тренировку, даже если между ними было нечто похожее на доверие — брат бы не позволил. Сам говорил. Действовал совершенно не так, чтобы подозревать. Только начали что-то строить — настоящее, живое, без уколов, без избеганий, без «пошёл к чёрту». Только появился шанс — и он бы не поставил это под угрозу. Никогда. Ни за что. Тогда кто? Только начал выстраивать в голове новые линии — лихорадочные, перекошенные, сбивающиеся в узлы, где одно имя цеплялось за другое, где каждый знакомый голос мог оказаться звеном в чужой цепи. Мысли путались, искрились на грани паники, но хватался за них. Должно быть объяснение. Кто, как, когда? Почему записи оборваны? Почему запись сегодняшнего дня стёрта? Есть ещё собственные системы в апартаментах, но Накото о них знает, она бы ничего не сделала под съёмку. Кто выпустил её, если не должен был? Зачем — и куда она делась? Внутренние шестерёнки только начали вращаться с новой силой, скрежетом и болью, когда в кармане завибрировал телефон. Чуя дернулся. Вынул. Не глядя на экран, машинально поднёс к уху, будто надеясь услышать голос, который объяснит всё. Но вместо этого — знакомое, сухое, ровное: — Чуя-кун, не заглянешь к нам на чаепитие в честь маленькой победы? *** Очнулась резко — будто из воды, ледяной и глубокой, вынырнула с последним, отчаянным вдохом, с хрипом, как у тонущего. Свет ударил в глаза сразу, беспощадно. Не просто яркий — ослепительный, выжженный и выжигающий сетчатку. Вот где по-настоящему всё белым-бело. Но боль была настоящей. Тягучая, вязкая, тянущая от самого нутра. Руки — сведены к подлокотникам, перетянуты так туго, что казалось, то, чем её удерживали, зашло под кости. Кожа горела, натянутая до дрожи. Ноги сжаты ремнями, остро врезающимися в лодыжки. Что-то пульсировало под кожей — кровь или паника, невозможно было разобрать. Накото дёрнулась — и под запястьем рвано разошлась рана. Кровь вытекала тонко, аккуратно как чернила. Через секунду алая жидкость вернулась обратно, тут же затягивая всё без следа — защитный механизм организма. Этот потолок. Эта стена с пятном от старой протечки, специально закрашенным. И все эти стены — одинаковые, вымытые до омерзения. Джуи их знала. Узнавала и разумом, и телом. Вспоминала не образами — болью. Свет раскрывал. Обнажал. Не давал спрятаться. Ни от взглядов. Ни от собственных нахлынувших вспышек прошлого. Ни от самого себя. И в этой белой преисподней вдруг, за спиной, раздался голос. Ровный. Легкий. Такой мерзко знакомый, что сердце пропустило удар. Зрачки расширились, не успел он и договорить: — Здесь даже твоя старая форма осталась, — произнёс лениво. — Если честно, ты не так уж сильно и подросла... не хочешь примерить?