Великолепный век. Сила или страсть

Хаджи Ага вошёл в официальные покои Валиде Султан, тихо следуя за ней. Сегодня Валиде Султан выглядела спокойной. Её губ коснулась мягкая улыбка, когда она услышала новость, которую так долго ждала. — Значит... его раны заживают? — мягко спросила она. — Да, Валиде Султан, — ответил Хаджи Ага с тёплой улыбкой. Она подняла взгляд, и в её глазах засияла благодарность. — Альхамдулиллах... Надеюсь, всё будет хорошо. — Иншаллах, — всё ещё улыбаясь, сказал Хаджи Ага. Затем, посерьёзнев, он окинул взглядом комнату и слегка кивнул. По его безмолвному жесту служанки и ага были отпущены. Валиде Султан сразу заметила перемену. Её сердце подсказало — это был не просто дружеский визит. Она обернулась к Хаджи Аге, теперь полностью сосредоточенная. — Что-то важное, не так ли? — тихо спросила она. Хаджи Ага глубоко вдохнул, затем произнёс приглушённым голосом: — Дервиш-паша идёт на поправку… но… Слова повисли в воздухе. У Валиде Султан ёкнуло сердце. Её взгляд внимательно всматривался в лицо Хаджи Аги — любопытство и тревога быстро нарастали. Хаджи Ага понизил голос ещё сильнее, выражение его лица стало осторожным. — Он действительно восстанавливается… но, — он замялся, — я почувствовал что-то… в его взгляде на вас. Лицо Валиде Султан изменилось мгновенно. Её спокойствие сменилось бурей эмоций — шоком, тревогой, но она молчала. Хаджи Ага продолжал осторожно: — Если кто-то в гареме узнает об этом, Валиде… это будет катастрофа. Скандал, который может потрясти всё. Валиде Султан резко встала, её шёлковые одежды с шорохом скользнули по полу. Её дыхание стало прерывистым. Глаза горели — не только от гнева, но и от чувства, которое она не могла назвать. Она уже знала. Она тоже чувствовала это. Но она не могла это допустить. Даже произносить вслух было запрещено. — Довольно! — резко оборвала она. — Не забывай его жертвы! Он спас мне жизнь. Он был рядом с моим сыном. Он проливал кровь ради этого дворца. Как ты смеешь сомневаться в его намерениях? Её голос дрожал слегка — не от страха, а от ярости. — И если ты когда-нибудь снова осмелишься думать подобное, — холодно предупредила она, — тебя ждёт наказание. Повисла тишина. Она отвернулась от него, её взгляд устремился вперёд. — Уходи, — приказала она. — Сейчас же. Хаджи Ага с уважением поклонился, но его сердце было тяжёлым. Не говоря больше ни слова, он тихо вышел из покоев — унеся с собой сомнение, которое не давало ему покоя. Он знал, что он видел. И он знал… это было не односторонне.

***

Внутри покоев Валиде Султан села грациозно на край дивана, её пальцы легко сжимали шелк платья. Но разум её больше не находился в настоящем. Он уплывал... мягко, медленно... в одну из тех воспоминаний, которые она когда-то заперла в себе — но к которым снова и снова возвращалась. Воспоминание. Покои Дервиш-паши. — Уже поздно, — мягко сказала она, избегая его взгляда. — Мне пора идти. Она встала, собирая свои одежды, готовая уйти — но вдруг Дервиш пошевелился. Изо всех сил он попытался подняться. Даже раненый, даже охваченный болью, он старался склониться перед ней. Раб своей королевы. Мужчина — перед своей возлюбленной. Но прежде чем он смог полностью сесть, она быстро повернулась и положила обе руки ему на плечи, удерживая его. — Нет… нет, что ты делаешь? — прошептала она, глаза широко раскрыты, голос дрожал от чего-то более глубокого. — Ты ранен. Пожалуйста… не надо. Она была близко. Так близко, что чувствовала его дыхание. Так близко, что слышала тишину между их сердцами. Она не отступила. И он — тоже. Они остались так... не говоря ни слова. Только глядя друг на друга. Взгляды встретились и удержались, словно разговаривали на языке, которому не нужны слова. Она должна была отойти. Но не сделала этого. Он должен был отвести взгляд. Но не смог. Её взгляд упал — на мгновение — к его губам. И он это увидел. Но ни в одном из них не было ни стыда, ни колебаний. И тогда, без предупреждения, Дервиш двинулся. Его рука медленно, осторожно поднялась — и коснулась её щеки, затем легко легла у подбородка. Его прикосновение не было требовательным. Это был вопрос… молитва. И она не отстранилась. В одно дыхание он приблизил её лицо к своему — так близко, что его губы зависли возле её, но не коснулись. Её дыхание сбилось. Время остановилось. А потом… он наклонился достаточно близко, чтобы мягко коснуться своим лбом её лба. Его глаза закрылись. Он не мог идти дальше. Он уже перешёл грань. И всё же он остался — молчаливый, дрожащий, горящий от тяжести любви, которую больше не мог скрывать. В этот миг Валиде Султан почувствовала — если он пойдёт дальше, если его губы коснутся её, всё будет кончено. Она не станет сопротивляться. Она не сможет. Если он сделает её губы своими рабами… Она покорится. Полностью. Без стыда. Без страха. Не думая об империи, что лежала на её плечах. Но… он не сделал этого. И прежде чем этот момент превратился в нечто, что они не смогли бы вернуть обратно, она пошевелилась. Её рука медленно поднялась, и дрожащими пальцами она коснулась его руки. Той самой руки, что держала её лицо так бережно… Она обхватила её своими пальцами, мягко опустила вниз. Затем она отстранилась, убрав лоб от его — разрушая ту опасную близость. — Ты ранен, — прошептала она, едва слышно. А затем, с тихой решимостью, она положила руку ему на руки и осторожно уложила его обратно на постель, словно он был чем-то драгоценным… хрупким. — Отдохни, — сказала она. — Если будет шанс… я приду снова. Он не произнёс ни слова. Он не моргнул. Он просто продолжал смотреть на неё. Словно она околдовала его. А потом — воспоминание растворилось. Она моргнула, возвращаясь в настоящее… Сидя одна в своих покоях, с сердцем, переполненным тайнами, слишком тяжёлыми, чтобы их озвучить.

***

На следующий день Солнце едва успело взойти, когда султан Ахмет вошёл в покои Валиде Султан. — Мой лев, — сказала она с теплотой. Он подошёл ближе, слегка склонил голову. Она поцеловала его руку, затем усадила рядом с собой. Осторожно коснулась повязки на его кисти. — Всё ещё болит? — Немного, — ответил он. — Но уже заживает. Она кивнула, её глаза были полны заботы. Потом он посмотрел на неё, стараясь говорить будничным тоном: — Ты навещала Дервиша-пашу? — Да, — спокойно сказала она. — Навещала. Он колебался. — Как он? — Слаб. Но уже лучше. Пытается снова ходить. — Это хорошо, — мягко сказал Ахмет. Пауза. Валиде Султан положила руку на его ладонь. — Я подумала об одном, — сказала она тихо. — О том, что можно сделать для Дервиша в благодарность за всё. Ахмет посмотрел на неё с интересом. — Он заслуживает больше, чем просто нашу благодарность, — продолжила она. — У него есть сила… и преданность. Она сделала паузу, глядя на сына. — Он должен стать твоим Великим визирем. Ахмет моргнул. — Валиде… Она крепче сжала его руку. — Он способен. И, что самое главное, он отдал свою жизнь, чтобы спасти твою. Ахмет опустил взгляд на их сцепленные руки. Она медленно провела пальцами по тыльной стороне его ладони. — Как мать… я хочу видеть вокруг тебя щит. И Дервиш — этот щит. Ахмет молчал несколько секунд, потом поднял глаза. — А как же Ибрагим? — спросил он. — Он мой Великий визирь. И ты сама советовала мне назначить его. Валиде Султан оставалась невозмутимой, её взгляд был твёрдым. — Ибрагим предан, — сказала она. — Но даже он понимает… то, что сделал Дервиш ради трона, выходит за рамки долга. Ахмет выглядел неуверенно. — Но просто снять его… вот так — — Мы его не снимаем, — спокойно перебила она. — Мы его награждаем. Она немного откинулась назад, голос стал задумчивым: — Отправь его в Басру. Там растёт напряжение. Пусть возглавит переговоры и стабилизирует ситуацию. Важная миссия. Девять месяцев. Ахмет прищурился. — Басра… — Он поймёт, — добавила она. — Это временно. Но это создаст пространство. А тебе нужен Дервиш… здесь. В сердце империи. Она посмотрела на него с особым смыслом. — Ты будешь спать спокойнее, зная, что он рядом. Ахмет тяжело вздохнул, разрываясь между логикой и верностью.

***

Султан Ахмед вошёл в свои покои, тяжёлые двери закрылись за ним. Тишина обняла комнату. Он медленно зашагал по залу, разрываясь между сомнением и долгом. Почему Валиде посоветовала это? — размышлял он. — В её словах был смысл — Дервиш действительно заслужил такое доверие… Он остановился у окна, глядя в никуда. Но в той комнате… было что-то. Что-то, что я увидел. Перед глазами всплыл образ — его мать, сидящая рядом с Дервишем. Кровать. Близость. Тихие слова, которые он не расслышал. Но… в её глазах не было страха. Ни стыда. Ни вины. Её достоинство не поколебалось ни на мгновение. Может, я слишком много в это вкладываю… — подумал он. — Может, я думаю о том, о чём не должен думать. Он на мгновение закрыл глаза, воспоминание сжало грудь. Он не касался её. Он просто пытался встать… чтобы выразить уважение. А она остановила его. Положила руку ему на плечо. На грудь. Вздох сорвался с его губ. Она заботится о нём. Это очевидно. Но это была естественная реакция, не так ли? Он был ранен. И всё же… он не прикоснулся к ней. Ахмед сел, потирая лоб, мысли всё ещё спутаны. Валиде ему доверяет. Этого должно быть достаточно… Но маленький голос внутри всё ещё не давал покоя.

***

Ночь опустилась на дворец, но в воздухе всё ещё ощущалось тепло прошедшего дня. Ибрагим стоял на своём балконе, скрестив руки на груди, погружённый в мысли. Его взгляд блуждал… и вдруг замер. Внизу, в саду, Валиде Султан шла одна. Медленно. Её накидка скользила по мраморной дорожке, словно шёпот. Его челюсть сжалась. Почему она снова одна? И тут вернулась та сцена — она рядом с Дервишем-пашой. Это мгновение. Эта близость. Не колеблясь, он развернулся и вышел из покоев. В саду Валиде Султан любовалась жасминовыми деревьями при лунном свете, когда услышала быстрые шаги за спиной. Она обернулась. — Ибрагим, — произнесла она, как всегда спокойно. Он не поклонился. Не улыбнулся. — Вы навещали Дервиша-пашу, — сказал он. — Одни. Валиде приподняла бровь. — Да. Навещала. — Без ага. Без наложниц. Без слуг. Она склонила голову, глядя на него с невозмутимой грацией. — Мне теперь нужно разрешение, чтобы навестить раненого человека? — Он не просто раненый человек, — отрезал Ибрагим. — Он мужчина. Валиде подошла ближе, её голос стал ледяным. — А я — твоя Валиде Султан. Он усмехнулся коротко и горько. — Твоя? Он шагнул ближе, голос стал низким — опасно близким к запретному. — Как странно ты произнесла "твоя". Будто ты — — Молчи, — резко оборвала она, не дав истине вырваться наружу. Он не дрогнул. Улыбнулся. — Что, испугалась? — спросил он насмешливо. Лицо Валиде изменилось — будто внутри неё что-то треснуло. Маска спокойствия на мгновение сползла, оголив тревогу. — Я сказала — хватит, Ибрагим. — Так много страха… но его не было, — прошипел он, — когда ты сидела на кровати рядом с Дервишем-пашой. Её дыхание сбилось. — Одна рука — на его плече. Другая — на груди. Она отвернулась, и лицо её побледнело. — Ты следил за мной? — прошептала она, голос дрожал от ярости. — Ты шёл за мной, Ибрагим? Как ты смеешь? Гнев Валиде вспыхнул, как буря. Не думая, она ударила его по щеке. Но Ибрагим не отступил. Он схватил её за руку, резко, твёрдо, и прижал к стене среди деревьев — там, где их никто не увидит. — Довольно, — прошипел он. — Я больше не могу. Что бы ни происходило между тобой и Дервишем — прекрати это. Иначе мы оба погибнем. Её грудь тяжело вздымалась от ярости. Глаза вспыхнули огнём. — Это невозможно прекратить, — рявкнула она. Она была слишком зла, кровь кипела. Она хотела ранить его. Заставить чувствовать ту же безумную боль. — Ах, ты видел мою руку на его плече и груди? — прошипела она. — Тогда слушай дальше. Она склонилась ближе, её слова были, как лезвие. — Да… я коснулась его. Ради опоры. Улыбнулась холодно. — Чтобы поцеловать его… как следует. Она наблюдала, как его лицо исказилось от боли и негодования. — Может, ты упустил этот момент, — прошептала она, — когда мы совершили грех… за который положена смерть. Руки Ибрагима ослабли. Он отпустил её. Его глаза, полные неверия, искали ложь, хоть что-то… но она смотрела прямо. Гордо. Без стыда. — Ты должен был это видеть, — продолжила она. — Как он смотрел на меня… будто я — единственная истина в его разрушенном мире. Она шагнула ближе. Её дыхание коснулось его кожи, но слова ранили куда глубже. — Хочешь знать, как это было? Ибрагим не двигался. — Ему было больно. Он был слаб. Но когда я попыталась уйти, он остановил меня. Одна рука — на моей челюсти… другая — держала, будто ждал этого всю жизнь. — Наши лбы соприкоснулись. Его дыхание — на мне. Я чувствовала, как он дрожит. Не от ран. А от того, что сдерживает себя. Она приподняла подбородок, глаза пылали. — А потом… он наклонился. Медленно. Как грешник, знающий цену своему падению. Наши губы встретились. Шёпотом: — Он поцеловал меня… как свою собственность. Челюсть Ибрагима сжалась. — Его руки не просили разрешения, — добавила она. — И я не остановила его. Потому что в тот момент… я не хотела быть Валиде. Я просто хотела быть его. Она отступила, как будто бросала вызов — скажи что-нибудь. Осуди. — Ну что? — усмехнулась. — Это то, ради чего ты пришёл? В глазах Ибрагима сверкнула боль. — Если всё, что ты сказала, — правда… значит, султан Ахмед тоже это видел. До того, как я пришёл. На секунду её выражение изменилось. Промелькнула тревога. Но затем она расхохоталась — резко, гордо. — Он приходил ко мне утром, — сказала она. — Видимо, и его съедало любопытство. Но он доверяет мне. В отличие от тебя. Она подошла ближе, голос стал тише. — И, к твоему сведению… ты отправляешься в Басру. Ибрагим моргнул. — Что? — Ахмед решил снять тебя с поста. Ты больше не великий визирь. Она склонилась к нему. — Ты возглавишь политическую и военную кампанию в Басре. Далеко. Надеюсь, воспоминания обо мне и Дервише будут тебе там хорошей компанией. Она повернулась, чтобы уйти. Но его голос заставил её остановиться. — Прекрасно, — сказал он. — Мы поедем в Басру вместе. Её спина выпрямилась. — Я как раз собирался сказать тебе… — его тон стал медленным, опасным. — Она возвращается. На своё место. К своему титулу. Её кровь застыла. — О чём ты говоришь? — Прошло шесть месяцев, — прошептал он. — Шесть… и ты даже не заметила. Он достал из-под кафтана свиток с золотой печатью и протянул ей. Она дрожащими руками развернула его. — Нет… этого не может быть… — Это так. Он шагнул ближе, почти шепотом: — Ты должна уйти. Потому что этот дворец… эта корона… это имя… Он склонился, его слова были холодны, как лёд: — Никогда не принадлежали тебе. Он выпрямился. — А ты… Пауза. Взгляд, полный презрения. — Ты никогда не была Валиде Султан.

***