Голос

      — Ты всегда рядом?              Он ничего не видит — просто чувствует, и этого достаточно, чтобы задать вопрос “в пустоту” и при этом не ощущать себя сумасшедшим.              Даже не пугает тишина в ответ, потому что знает: нужно подождать, пока его немногословный Лань Чжань ответит.              — Ты против?              — Не знаю, — и эта та максимальная честность, на которую он сейчас способен. — С одной стороны мне немного страшно, что ты так легко меня читаешь, а с другой…              — Мгм?              Теперь у него самого проблемы с формулировками:              — Я рад этому. Мысль, что ты не один — она… поддерживает.              На него даже не оглядываются удивленно прохожие, которые тоже застряли на пешеходном переходе вместе с ним, ожидая, пока почти бесконечный поток машин остановится. Ведь кого сейчас удивит человек, который разговаривает сам с собой, когда в ушах его беспроводные наушники?              Ведь никто не знает, что те не подключены по Bluetooth к телефону.              — Но ты меня боишься, — и это не вопрос.              — Не тебя, а того, как ты меня чувствуешь. И когда ты появляешься.              — Мгм?              Он шаркает ногой по асфальту, пиная мелкие камушки:              — Этот переход. Ты же знаешь, да?              — О чем?              — Что я думал.              Лань Чжань снова молчит.              — Знаешь. Знаешь, как часто я думал о том, что стоит только шагнуть вперед до того, как загорится зеленый сигнал светофора.              Ему не нужно объяснять причину такой мысли — его не-ангел-хранитель и так все понимает, поэтому его руку холодит чужое прикосновение:              — “Думал”.              Он горько смеется:              — Ты, как всегда, слышишь самое важное. Да, думал.              — Теперь не думаешь?              — Ты хочешь знать причину?              — А она есть?              — Ты флиртуешь со мной, Лань Чжань?              Кажется, даже молчание окрашивается в смущенный розовый. И Вэй Ин даже косит глазом, чтобы убедиться: призрак и правда становится видимым. И прекрасно-смущенным.              Но приятный холодок все равно не уходит с его ладони, и сейчас жаль только одного: что не получается сжать эту руку в ответ крепко-крепко.              Зато уходит раздражение от длительного ожидания смены сигнала светофора, и перед остановившимся потоком машин они шагают вместе, рука в руке — насколько это сейчас вообще возможно.              Наверное, будь они обычными парнями из плоти и крови (оба), то такое поведение бы вызвало вопросы у окружающих (хотя какое, мать их, дело!), поэтому сейчас Вэй Усянь лишь тихо внутренне улыбается, что это — их маленький секрет.              И совсем не готов к тому, что рука в его ладони станет плотной и осязаемой.       И дернет его так сильно, что он резко затормозит.              — Лань Чжань?              Тот словно не замечает изменений в собственной текстуре и тянет его куда-то в сторону:              — Смотри.              Такому напору сложно сопротивляться, поэтому он даже забывает, куда вообще изначально шел, и следует за настойчивым призраком:              — Что такое?              И через несколько шагов понимает, что.       Вернее: кто.              Грязное и забитое досками окно подвала как бы намекает: нечего туда соваться. Но Лань Чжаня это не останавливает, потому что именно из этого темного лаза слышно то, что совершенно точно можно идентифицировать как пищание маленького котенка.              Он затормаживает у самой стены, присаживается, чтобы прислушаться, и только после этого поднимает голову:              — Лань Чжань…              Чтобы сказать, что он тут не помощник.       Что он не потянет кота — со своей жизнью с трудом справляется.       Что вообще периодически думает о том, как эту самую жизнь закончить, поэтому не может себе позволить ответственность еще за кого-то настолько беззащитного и слабого.              Но спотыкается об этот умоляющий взгляд, в котором — вся печаль этого мира и слезы всех несчастных и брошенных на произвол судьбы котиков.              Поэтому тяжело вздыхает:              — Я точно об этом еще пожалею.              Но опускается на колени на землю, чтобы сладким-сладким голосом позвать:              — Кис-кис-кис! Выходи, маленький, мы тебя не обидим.              По логике этого тревожного мира этот самый маленький должен испугаться незнакомого голоса и забиться еще глубже в этот самый подвал, чтобы совесть Вэй Ина была чиста: мол, не пошел в руки, прости, Лань Чжань, я правда пытался.              Писк на мгновение прекращается, чтобы почти сразу усилиться, когда его производитель с трудом пробирается между досками, вереща так, что хочется заткнуть уши. Зато на лице его не-ангела в самых уголках губ пробивается улыбка, и за нее одну хочется спасти всех котов этого мира. Поэтому Вэй Усянь осторожно тянет ладонь к несчастной грязной мордочке, давая обнюхать:              — Привет.              На темно-серой шерстке на лбу даже несмотря на собранную котенком пыль всего мира белеет пятно, и тот забавно морщит морду, втягивая пока еще незнакомый запах, чтобы потом запищать еще сильнее и ломануться прямо в не ожидающие этого ладони. Вэй Ин только успевает удивленно крякнуть перед тем, как попытаться удержать это трепыхающееся мохнатое безумие, которое боится и хочет одновременно, поэтому цепляется за его руки и оставляет кровавые полосы от острых ногтей.              — Да блять!              Но под осуждающим взглядом Лань Чжаня любой матерщинник будет пристыжен:              — Не при детях.              Вэй Ин удивленно икает (это котенок — ребенок?), но не спорит, притягивая к груди этот беспокойный комочек:              — Прости.              Ничего похожего на переноску для животных у него, конечно же, нет, но кота вроде как устраивает пола его джемпера, из-под которой тот тут же высовывает свою любопытную мордочку и о чем-то своем, котячем, пищит и тычет головой в придерживающую ладонь.              В этот раз он хихикает вполне искренне:              — Вот же живчик! Еще и бодается.              Лань Чжань тянется своей полупрозрачной рукой, чтобы попытаться коснуться взъерошенной шерсти:              — Как назовешь?              Котенок принюхивается и к этой руке, но удивленно облизывается на холодок и громко-громко чихает, заставляя рассмеяться уже их обоих. И только потом до Вэй Усяня доходит:              — “Назовешь”?!              И снова этот запрещенный прием: золотые умоляющие глаза:              — Ты же оставишь его себе?              Он смотрит на своего спасителя и понимает, что не может сказать “нет”.       Просто физически не может.       Не потому что чего-то боится (кары не-ангела за оставление слабого в беде?), а просто потому что не сможет вынести разочарования в этих красивых глазах.              Поэтому указательным пальцем гладит светлое пятнышко на темно-серой морде:              — Ты прямо как конь в яблоках с таким окрасом, — и после поощрительного писка чуть наклоняет голову. — Яблочко?              И задыхается, когда поднимает глаза, от еще одной еле уловимой улыбки, которая озаряет этот день:              — Ему подходит.              И Вэй Ин впервые робко улыбается в ответ.