Голос

      Они не обсуждают то их странное взаимодействие, как и иероглиф, который Лань Чжань “написал” пальцем на его ладони. Вэй Ин привычно все перевел в шутку, чтобы скрыть собственное смущение, а его призрак не стал переубеждать.              Да, я ошибся, Лань Чжань.       Вот такой я смешной и нелепый парень, что не в состоянии написать пару иероглифов без ошибок.       Но это во мне проблема, ты не надумывай ничего.              Эти слова остаются несказанными, а чувства — неозвученными, потому что то, что он испытывает — это что-то куда сложнее банального любопытства человека, который в первый раз в жизни столкнулся с чем-то сверхъестественным.              Или с кем-то.              Но имя призрака он все-таки пишет на табличке, что устанавливает на поминальном столе вместе с едой. И зажигает благовония, хотя Лань Чжань весьма скептически ко всему этому относится.              И пристально наблюдает за призраком, который замирает перед этими подношениями:              — Что-нибудь чувствуешь?              — Мгм? — тот знакомо внимательно и серьезно смотрит только на него, словно его вообще не интересует эта нелепая попытка провести ритуал.              — Ну, насыщение от еды? Облегчение, что почтили память? — его голос чуть дрожит на следующей фразе. — Желание уйти на перерождение?              Потому что в нем уже давно идет борьба совести и эгоизма. Головой он знает, что нужно помочь призраку уйти на покой (или на перерождение, потому что Лань Чжань так и не смог вспомнить, что там после смерти и какая религия все-таки оказалась права), а вот тем, что разливается жгучей кислотой где-то в груди, не хочет снова оставаться одному, когда привык ловить на себе этот серьезный взгляд, который, кажется, сосредоточен только на нем.              Да, Вэй Ин тот еще эгоист. Но он никогда и не претендовал на благочестивость и чистоту помыслов, поэтому может позволить себе быть таким рядом с идеальным Лань Чжанем.              — А должен?              Он нервно смеется:              — А я откуда знаю? Я еще ни разу не умирал, — и знакомая горечь во рту останавливает этот глупый словесный поток, которым он маскирует растерянность.              Потому что много раз думал именно об этом в надежде, что там, за гранью, ничего нет. Как нет и боли, что разъедает его душу каждый день, оставляя шрамы, которые уже никогда не исчезнут.              Но теперь рядом с ним есть Лань Чжань, который многозначительно молчит, не менее многозначительно смотрит и все равно остается рядом, даже когда Вэй Усянь несет полную чушь. И еще еле заметно улыбается самыми кончиками губ, когда чушь становится совершенно отборной, чем еще больше провоцирует совершать глупости — только бы увидеть эту улыбку снова.              — Мгм.              — Что “мгм”?              — Я рад этому.              — Чему?              Молчит и пристально смотрит, но потом все же переводит взгляд на алтарь.              — Что я не умер? А, может, было бы весело: тусили бы вместе в посмертии, тебе не было бы скучно в той темноте, куда ты постоянно уходишь.              Ему достается неожиданно горящий яростью взгляд:              — Нет!              — Нет? Ты не хочешь, чтобы я был рядом с тобой там? А, ведь и правда: от меня слишком много шума. Я бы и призраком был бы беспокойным и трепал бы тебе нервы.              Но кривая улыбка слетает с его губ, когда его руку крепко сжимает дрожащая ладонь:              — Пожалуйста, живи. Не надо.              Он растерянно смотрит на их руки. Если не знать всей этой странной истории, то можно было бы подумать, что его сейчас удерживает самый настоящий человек, которому не все равно на его судьбу. Поэтому Вэй Ин вновь смотрит во взволнованные светло-желтые глаза:              — У меня же теперь есть Яблочко, правда? Я не могу уйти и оставить его одного. Он без меня не выживет.              Это подло, Лань Чжань. Я и не думал, что ты такой хитрый.       Сколько живут коты? Лет 10-15? Настолько ты отсрочил все мои последующие попытки?       Да, конечно, я могу его пристроить в хорошие руки, когда ты уйдешь навсегда в свою беспамятную тьму, но почему-то это ощущается предательством по отношению к тебе.              Поэтому он улыбается лишь кончиком рта, когда слышит привычное:              — Мгм.              — Ты рад этому?              — Я уже говорил это.              Теперь улыбка становится куда более искренней и дразнящей:              — Лань Чжа-а-ань! Неужели тебе сложно повторить и порадовать своего диди?              Нежные щеки полыхают розовым:              — Я рад.              Теперь он счастливо смеется из-за ответа:              — Ну вот, это не так сложно!              А еще потому, что Лань Чжань продолжает держать его за руку, хотя острый момент уже миновал — и это делает его странно счастливым. Поэтому он вновь дразнит своего смущенного призрака:              — Раз тебя не впечатлил поминальный стол, ты не будешь против, если я съем одно из яблок?              Конечно, их кот тут же слышит свое имя и уже трется о ноги, выпрашивая вкусняшку — и о ноги Лань Чжаня тоже.              — Ты его чувствуешь, да?              Потому что крошечная улыбка Лань Чжаня теперь достается и Яблочку.              — Мгм.              Они оба присаживаются на корточки, все еще не расцепляя руки, чтобы свободными наглаживать мягкую серую шерсть.              Это их кот.       Они вместе его нашли, вместе лечили, вместе заботятся, вместе теперь наслаждаются статусом котородителей.       И Вэй Ин не может предать это их “вместе”. И будет жить.              По крайней мере, пока он может цепляться за эту жизнь.              Их руки встречаются на теплой холке, и чтобы отвлечься от разлившегося по груди волнения, он пытается перевести тему:              — Так чем мне тебя порадовать еще, Лань Чжань, раз поминальный стол не пришелся тебе по вкусу?              Тот буквально на секунду замирает, переставая гладить Яблочко, чтобы тихо ответить:              — Музыка.              Вэй Усянь удивленно моргает:              — Музыка? Так почему ты раньше молчал? Я бы включил тебе что-нибудь по вкусу. Рэп? Рок? Кей-поп? Китайская опера (прости господи)?              Но вместо ответа взгляд призрака останавливается на полке шкафа, где…              Он удивленно охает:              — Ты правда хочешь, чтобы я сыграл тебе на флейте?!              — Мгм.              Вэй Ин растерянно смеется, потому что такой просьбы точно не ожидал:              — Но я уже сто лет ничего не играл и все забыл! Чэньцин, наверное, уже покрылась толстым слоем пыли.              — Чэньцин?              — Тебе кажется странным, что я дал имя флейте? Тогда у меня было очень лиричное настроение, поэтому теперь у нее есть свое имя.              — “Прежние чувства”. Это красиво.              Он еле слышно вздыхает от умиления, потому что только такой утонченный (человек) призрак мог оценить порыв его души и не смеяться над именем для флейты. Поэтому Вэй Ин все же разъединяет их руки, чтобы подняться и подойти к шкафу, где лежит его совсем позабытая подруга.              Пальцы быстро справляются с замком кофра, а потом бережно гладят черную полированную поверхность и щекочут края свисающей с конца красной кисточки:              — Привет. Прости, что так долго.              Лань Чжань тоже оставляет Яблочко растягиваться довольной и длинной котиной колбаской на полу, чтобы взглянуть на флейту ближе:              — Вы подходите друг другу.              Это один из самых странных комплиментов в его жизни, но сердце стучит ненормально быстро, а щеки горят от удовольствия:              — Правда? Но многого не жди: я и правда все позабыл. Хорошо, если какую-то простенькую мелодию по памяти сыграю, потому что ноты сейчас точно не найду в этом беспорядке.              Его шкаф и правда напоминает какой-то склад мусора, сломанных вещей и всего того, что давно надо рассортировать, но руки никак не доходят. Да и желания нет, если честно, поэтому Вэй Усянь давно забил на порядок, чем бы точно довел бы мадам Юй до нервного припадка.              — А если я дам тебе ноты — сыграешь?              Его брови удивленно поднимаются вверх:              — Ты тоже музыкант?!              Лань Чжань мнется, но все же отвечает:              — Я не уверен. Но одна мелодия постоянно звучит у меня в голове.              Вэй Ин радостно кивает:              — Конечно, я попробую сыграть! Как она называется? Думаю, в интернете сейчас есть абсолютно все.              Лань Чжань почему-то смущается:              — Не уверен.              — Не уверен, что я сыграю?              — Что ты сможешь ее найти.              Вэй Усянь озадачивается еще сильнее:              — А как тогда я ее сыграю?              — Ты мне доверяешь?              Этот вопрос вообще как будто не связан с темой их разговора, но он с готовностью кивает без раздумья:              — Конечно.              — Тогда ты позволишь мне ее написать?              Вэй Ин тут же переводит взгляд на свою ладонь, которая ранее участвовала в попытке угадать имя Лань Чжаня:              — Но нам нужен нотный стан для этого. Я не смогу повторять твои движения, как было с иероглифами.              Рука бережно касается, но вместо теплого и упругого контакта чуть проваливается, мажа знакомым прохладным ветерком:              — Если я смогу управлять тобой, то запишу мелодию. Если ты позволишь.              Истории из книг и кино про одержимость призраками тут же проносятся в голове, заставляя содрогнуться от такой жуткой перспективы: кто-то другой будет управлять его телом, лишая возможности двигаться так, как хочет именно он. Возможно, даже вытеснит его разум куда-то туда, где есть только тьма. Но один взгляд в эти печальные золотые глаза заставляет забыть о страхе, ведь это — Лань Чжань, его Лань Чжань, которого хочется порадовать больше жизни. Поэтому Вэй Ин с улыбкой кивает:              — Конечно. Лань Чжань?              — Мгм?              — Так как все-таки называется эта мелодия?              От тщательно скрываемой нежной грусти на красивом лице хочется плакать:              — У нее нет названия. Но мне нравится, как звучит “Забыть о сожалениях”.