Голос

      Он не может себе это никак логически объяснить, но идет в душ, чтобы подготовиться. И это не то, о чем вы подумали — понятно?!              Просто Вэй Ин чувствует себя (возбужденным) странно взволнованным перед тем, что вот-вот произойдет. И считает, что должен быть чистым в этот момент, потому что вдруг Лань Чжаню будет неприятно погружаться в его влажное от пота и неприятно пахнущее тело?              Это все еще не то, о чем вы подумали!       Не то!              Поэтому он отупело пялится на побелевшую от налета плитку в ванной, опершись о нее рукой, пока другая держит душевую лейку над головой:              — Блять.              И даже переключение на более холодную воду не помогает, потому что голова подкидывает какие-то странные образы, что очень далеки от того, что скоро произойдет. Он как-то смотрел фильм “Привидение”, да, и плакал над той историей, над пронзительной и печальной любовью пары, что разделила смерть. Но у них с Лань Чжанем совсем другое! Другое!              — Блять!              Даже ледяной поток на его бедовую голову не спасает от мысли, что он думает странное о призраке. Думает о том, как будет ощущаться их единение. Волнуется и стесняется одновременно, предвкушая и страшась.              — Все в порядке?              Вэй Ин в панике оглядывается, но, конечно, Лань Чжань слишком порядочный, чтобы зайти к нему в ванную комнату, поэтому он на 100% уверен, что тот остается за дверью, хотя может быть невидимым рядом с ним.              — Д-да, сейчас!              Ледяная вода не помогла, поэтому Вэй Усянь напоследок обдает себя почти кипятком, чтобы согреться, и затем растирается полотенцем с той же целью: не хватало еще дрожать перед незыблемо уравновешенным Лань Чжанем. И в спальню заходит уже абсолютно внешне спокойный, привычно переводя все в шутку:              — Дорогой, я готов! Надеюсь, ты тоже! Как мне лечь? Какая поза у тебя любимая?              Лань Чжань смотрит на него с восхитительной смесью смущения и укора:              — Вэй Ин.              Он смеется:              — Да, это мое имя! Хочешь мне что-то сказать?              — Тебе не обязательно это делать, если ты боишься.              Чтобы куда-то деть энергию из-за переживаний он почти падает на кровать, подпрыгивая на матрасе:              — Я просто немного волнуюсь. Не каждый день, знаешь ли, мною овладевает призрак. То есть вселяется, вселяется!              Но уже поздно: Лань Чжань полыхает ушами так, что о него можно греть холодные после ледяного душа пальцы.              — Вэй Ин.              — Лань Чжань, — и не выдерживает — снова нервно хихикает. — А ты уже делал это раньше? С другими парнями.              От молчаливого упрека в этих глазах хочется спрятаться под подушку.              — Я не знаю.              Он довольно смеется, сам себя успокаивая:              — Тогда буду считать, что я у тебя единственный и неповторимый!              — Это так и есть.              Теперь его черед краснеть:              — Лань Чжань! Предупреждай, что ты будешь говорить такие вещи!              Темные брови чуть приподнимаются, словно их обладатель удивляется, что такие вещи надо объяснять:              — Но Вэй Ин и правда единственный и неповторимый: такого второго человека нет.              — Ой все! — он все-таки утыкается полыхающим лицом в подушку, откуда еле слышно бормочет. — Так мы будем это делать?              — Если Вэй Ин этого хочет.              Один глаз робко выглядывает из-за “щита”:              — Хочет, но волнуется. Как мне лечь? Или надо сесть?              Лань Чжань чуть запинается перед ответом:              — Д-думаю, что лучше встать.              Он тут же вскакивает с кровати, откидывая пострадавшую подушку в сторону:              — Я готов! Что дальше?              — Закрой глаза — так будет проще. Наверное.              Тревожный смешок неконтролируемо срывается с губ:              — Будь со мной нежным, Лань Чжань. Все-таки это мой первый раз.              Но глаза закрывает и напрягается, потому что вообще не понимает, что будет дальше. И чуть ежится, когда знакомый холодок касается его плеч:              — Ты положил руки мне на плечи, да?              — Мгм.              — Прицеливаешься?              — Вэй Ин!              — Прости! Просто я немного нервничаю, а в таком случае я не в состоянии контролировать то, что мой брат называет словесным поносом. Ой!              Потому что холодок теперь разливается по всей его спине и опускается вниз до ног, а потом растекается по рукам, пока наконец голова тоже не погружается в это нежное прохладное облако.              “Вэй Ин”.              Он на сто, нет — на тысячу процентов уверен, что слышит этот тихий взволнованный голос не ушами! И, дрожа от волнения, отвечает так же, мысленно.              “Лань Чжань! У тебя получилось, да?”              “Что ты чувствуешь?”              “Тебя в своей голове! Я тебя слышу, словно ты — мой внутренний голос!”              — Ой!              Потому что очень сложно оставаться безмолвным, когда по телу словно проходится теплая волна воздуха, которая сменяет знакомое прохладное облачко, но при этом щекоча и раздражая все рецепторы.              “Лань Чжань, что ты делаешь?!”              “Тебе неприятно?”              “Нет, наоборот! Я словно выпил чашку горячего глинтвейна дома после того, как замерз на улице, и он растекается у меня по венам, согревая. А что чувствуешь ты?”              Голос в его голове молчит, и это пугает.              “Лань Чжань!”              Голос в его голове молчит, и это заставляет его дрожать от страха: не за себя, а за того, с кем он добровольно соединился в этом странном симбиозе.              “Лань Чжань!!! Ответь мне, пожалуйста!”              “Я…”              Он почти рыдает от облегчения:              “Лань Чжань, не пугай меня так больше! Что случилось? Тебе стало плохо? Только не уходи сейчас, пожалуйста!”              “Я тут”.              Вэй Ин выдыхает:              “Я рад! Я так рад, что с тобой все в порядке! Попробуешь управлять моей рукой? Я полностью ее расслабил, чтобы тебе было проще”.              “Мгм”.              Его рука дрожит, словно от усталости, но медленно поднимается, что вызывает у него ликование:              “Лань Чжань, у тебя получилось! Получилось!”              Рука все еще движется вверх, словно призрак проверяет возможности этого тела повиноваться.              “Лань Чжань? Тетрадь с нотным станом на столе”.              “Можно я?..”              Он замирает:              “Что?”              “Дотронусь до тебя”.              Вэй Ин в очередной раз нервно смеется:              “Ты и так постоянно это делаешь! Но если хочешь, давай”.              Холодные кончики пальцев еле ощутимо касаются его лица, словно боятся навредить. А Вэй Усянь снова прикрывает глаза, чтобы избавиться от картинки, что мешает воспринимать происходящее: Лань Чжань медленно и бережно гладит его лицо, словно слепой, который познает этот мир через прикосновения.              Но в моменте, когда пальцы касаются его приоткрытых губ, и электрический импульс проходится по позвоночнику, он не выдерживает и распахивает глаза, хрипло дыша:              “Лань Чжань!”              “Прости”.              Рука безвольно падает вниз, словно наказанная за такое своеволие, а ноги медленно делают шаги к столу. Вэй Ин почти ничего не понимает и, если честно, и не соображает, потому что его кровь кипит от странного возбуждения, что все еще бродит по его венам.              “Д-да, надо записать мелодию”.              Пальцы чуть подрагивают, когда сжимают карандаш — и он не знает, чье именно это движение, потому что удушливый жар не способствует спокойствию, но Вэй Усянь стоически терпит все эти тягучие минуты, пока Лань Чжань старательно переносит ноты из своей памяти на бумагу. И тихо вздыхает, когда откладывает карандаш в сторону.              “Готово”.              Он с трудом различает знаки, потому что его колотит от напряжения.              “Вот и все, да?”              “Мгм”.              “И теперь я могу сыграть твою мелодию”.              “Закрой глаза. Пожалуйста”.              Почему-то ресницы мокрые, когда он это делает — ему больно и тоскливо, когда тело становится снова холодным.       И каким-то пустым.       Словно из него забрали всю жизнь и оставили одну пустую оболочку.              Вэй Усянь в панике разворачивается, чтобы наткнуться взглядом на застывшего красивым памятником Лань Чжанем, у которого непривычно сильно сжаты губы.       И кулаки.              Он пытается криво улыбнуться:              — Все получилось, да?              Призрак почему-то не выглядит довольным.       Призрак почему-то выглядит так, словно его кто-то ударил, и тот изо всех сил старается не выдать, как сейчас больно.              Вэй Ин не знает, что сказать, как разбить эту гнетущую тишину.       Потому что Лань Чжань так и не сказал, что чувствовал, когда они были единым целым.              Но у них же все получилось, верно?       Тогда почему так хочется плакать?