Голос

      — Лань Чжань! — он, запыхавшись, залетает домой, по пути чуть не споткнувшись о Яблочко, который всегда крутится под ногами, когда Вэй Ин заходит, в надежде, что угостят чем-то вкусным. — Лань Чжань, я…              Сердце болезненно сжимается, потому что в ответ — тишина.       Потому что он из-за нахлынувшего возбуждения на мгновение забыл о том, что…              Радость от того, что его наконец-то взяли на работу как полноценного сотрудника осыпается пеплом куда-то под ноги, где сейчас крутится его обожаемый кот, но даже рука не поднимается погладить. Потому что как-то обреченно висит вдоль тела, пока во рту разливается яд разочарования, ведь все его воодушевление по поводу маленького успеха — уже ничто по сравнению с тем, что Лань Чжань все-таки оставил его.              Нельзя сказать, что он не замечал ничего раньше, потому что после того случая с нотами нужно быть полным дураком, чтобы не заметить, как призрак начал от него отдаляться.       Или быть Вэй Ином, потому что он упорно повторял себе, что, кажется, зря себя накручивает.              Потому что Лань Чжань и раньше не был рядом с ним 24/7, постоянно пропадал где-то по своим призрачным делам, но при этом все равно возвращался, смущенно еле заметно улыбаясь, когда Вэй Усянь на радостях бузил куда больше обычного. Был с ним рядом, когда он пытался что-то приготовить и не устроить на кухне пожар. Внимательно рассматривал все его работы, интересовался, почему этот элемент выглядит именно так, а не иначе.              Просто был.       Просто смотрел.       Просто улыбался глазами и кончиками губ так, как умеет только он.              А сейчас осознание бьет его чем-то тупым и тяжелым по голове, вынуждая осесть прямо там, в прихожей, на пол, растерянно выдыхая:              — Лань Чжань…              Во рту горько-горько, и от этого глаза начинают слезиться, а в носу противно печет. Вэй Усянь отвратительно некрасиво всхлипывает, вытирая лицо рукавом рубашки, которую надел в попытке выглядеть презентабельно на собеседовании. А теперь уже не важно, что он так спешил домой поделиться радостной новостью с тем, кто его уже больше не ждет.              Вэй Ин не глупый.       Вэй Ин понимает, что у этих странных отношений нет и не может быть будущего, даже если он тихо фантазировал о том, что вот такая у них маленькая странная семья: он, призрак и кот. Он отвечает за добычу мамонта, Яблочко — за мохнатость и лапки, а Лань Чжань… Что же, кто-то должен отвечать за его дурное сердце, которое только недавно снова захотело жить.              Он потерянно шепчет, глядя на то, как кот подставляет морду и ушки под его пальцы:              — Он даже не попрощался, — и безуспешно пытается сглотнуть комок в горле, голос хрипит. — Я даже с ним не попрощался и не успел сыграть ту мелодию.              Лань Чжань приходил все реже и реже, и пока Вэй Усянь это не понял, то радовался, что может втайне разучить “Забыть о сожалениях”, чтобы наконец сделать то, что порадует его призрака. И сегодня он собирался сыграть, чтобы поблагодарить Лань Чжаня за все то, что тот для него сделал: остановил, удержал, показал, что жизнь еще не закончилась. Что рядом может быть тот, кому не все равно на тебя, даже если этот (не)человек большую часть времени молчит, пока Вэй Ин вообще не затыкается.              Он с трудом встает, с трудом дышит, но все-таки тянет руку к флейте, что последнее время извлекалась из кофра почти каждый день:              — Сыграем, красавица? Даже если он нас не услышит.              Ему не нужны ноты, он уже знает мелодию наизусть. Возможно, та уже выжжена у него где-то с внутренней стороны век или вязью вьется по ребрам — кто знает. Но уже на первой ноте Вэй Ин безбожно фальшивит, потому что горло сжимается от сдерживаемых рыданий. Он сам кривится от того, как ужасно это прозвучало:              — Лань Чжань, хорошо, что ты этого не слышишь. Нельзя так издеваться над музыкой.              Но привычного “мгм” нет, как и укоряющего взгляда янтарных глаз, потому что Лань Чжань никогда не считает его каким-то плохим или виноватым. И всегда напоминает об этом, если Вэй Усянь входит в очередное крутое пике самобичевания.              Он вздыхает:              — Сейчас попробую еще раз. Подожди, пожалуйста.              Как будто Лань Чжань сейчас стоит рядом и благородно чуть наклоняет голову, заводя одну из рук за нечеловечески ровную спину.       Как будто он играет сейчас для того, кого…              Спазм сдавливает грудную клетку, но Вэй Ин не будет плакать, не будет! Он — взрослый человек, который должен уметь принимать то, что (не)люди уходят из его жизни. Это нормально, это происходит с каждым, и он тут не особенный.              Поэтому делает глубокий вдох перед тем, как приложить флейту к губам.       И закрывает глаза.              Ноты все еще звучат как-то неровно и визгливо, но он упорно продолжает вдыхать в них свою боль — возможно, от этого будет чуть легче.       Когда-нибудь.       Но не сейчас.              У него никогда не было способности к тому, чтобы что-то писать — и сейчас Вэй Усянь очень жалеет об этом, потому что хочет сказать еще и словами, как сожалеет. Что-нибудь о том, как в одиночестве скорбит флейта, и он вместе с нею. Скорбит о том, что не случилось, и о том, что было, но ушло.              Кожу щек разъедает беззвучная соль слез, что катятся из глаз, потому что он теперь уже даже крепко зажмуривается, чтобы было хоть чуть-чуть выносимо думать о том, что Лань Чжань так и не услышит эту мелодию. Но глаза под веками жжет еще сильнее, слезы катятся еще интенсивнее, хотя Вэй Ин сейчас не может даже всхлипнуть — чтобы не сбиться с ритма, чтобы попадать в ноты, чтобы это его музыкальное послание прозвучало искренне и не фальшиво.              Хотя бы один раз.              И даже кажется, что он слышит тихий шепот:              — Вэй Ин.              Но лишь делает прерывистый вдох, чтобы вновь прижаться губами к флейте, завершая композицию.              Он сможет.       Он справится.              Даже если Лань Чжань этого уже не услышит, то это лишь малая плата за то, что тот для него сделал перед тем, как окончательно уйти туда, где будет хорошо, легко и спокойно. Ведь не могут же все религии этого чертового мира врать?! Ведь этот невероятный (не)человек заслужил это все как никто другой.              Последняя высокая нота вспарывает его грудную клетку рыданием: можно опустить дрожащие руки, можно всхлипнуть, задыхаясь от приступа кашля — такого сильного, что дышать становится почти невозможно. И когда получается открыть слезящиеся заплаканные глаза, то дышать не удается уже по другой причине: на него раненым зверем с болью смотрит Лань Чжань, такой бледный и такой красивый.              Губу обжигает болью — так сильно Вэй Ин ее прикусывает, чтобы не закричать.       На внутренней стороне ладоней надолго останутся лунки от ногтей — так сильно Вэй Ин сжимает кулаки, чтобы не броситься и обнять того, чей силуэт уже с трудом различим.              — Ты пришел.              — Мгм.              Он криво улыбается:              — Ты слышал.              — Мгм.              — Я надеюсь, тебе понравилось, хотя я безбожно фальшивил.              — Очень.              Вновь зажмуривается, чтобы хоть немного сдержать катящиеся по щекам слезы, но хриплый голос все равно его выдает:              — Я… Я устроился на работу, Лань Чжань.              — Я так горжусь тобой.              — И я так хотел разделить с тобой эту радость, потому что все это благодаря тебе. Работа, Яблочко, я.              Все-таки открывает глаза, потому что не может себе позволить сейчас не смотреть. Лань Чжань кажется еще более размытым из-за слез.              — Ты?              — Мы оба знаем, что меня бы тут сейчас не было, если бы… — рваный вдох выламывает ребра изнутри. — Спасибо, Лань Чжань.              Тот поднимает руку, словно хочет дотронуться, словно хочет…              Но звучит тихое:              — Между нами не должно быть места для “спасибо” и “прости”.              Вэй Ин дрожащей ладонью, уже не скрываясь, стирает слезы с лица:              — Ты уходишь, да? Совсем уходишь? Туда, откуда не возвращаются?              Лань Чжань выглядит так, словно его только что ударил тот, от кого этого совсем не ожидаешь: боль искажает это красивое благородное лицо. И рука все же касается его щеки еле-еле уловимым холодком, словно вообще не осталось сил поддерживать контакт.              — Пожалуйста, живи.              Он громко всхлипывает и пытается ухватить эту руку, чтобы задержать, чтобы удержаться самому, чтобы оставить себе, чтобы оставить с собой, но его пальцы проходят сквозь, ощущая лишь остаточную прохладу облачка, что развеивается с каждой секундой все больше.              — Это нечестно, Лань Чжань! Ты не можешь требовать от меня такого обещания, когда оставляешь меня!              Тот уже прозрачный настолько, что почти ничего не получается рассмотреть. Но на какую-то долю секунды ему мерещится слеза, которая скатывается по нефритово-белой щеке. Мерещится перед тем, как призрак окончательно растворяется в ткани мироздания.              — Лань Чжань!!!              Он воет, обнимая себя обеими руками, практически баюкая, потому что не знает, как жить дальше и как сдержать обещание, которое он не дал, но которое не может не выполнить. Его горло саднит, когда Вэй Ин выталкивает из себя слова, которые Лань Чжань уже никогда не услышит:              — Ты сказал, что между нами не может быть “спасибо” и “прости". Но как же быть с “прощай”, Лань Чжань? Как же быть с этим?!              Он оседает на пол и невидяще пялится на то место, где еще несколько мгновений назад находился тот, в которого этот сумасшедший Вэй Усянь так глупо и безнадежно влюбился, хотя понимал, что у этого чувства нет никакого будущего. А сейчас он рыдает в пустой квартире, где никто больше не ответит ему многозначительным “мгм”, не посмотрит своими золотыми глазами, не улыбнется смущенно на очередную странную глупость в его исполнении.              Яблочко взволнованно пищит и тычется в бессильно опущенную руку холодным мокрым носом. А Вэй Ин прикрывает глаза, чтобы еще хоть на несколько секунд представить, что перед ним все еще стоит тот, кто стал болезненно дорог за такое короткое время.              И улыбается ему ярко-ярко, согревая его мертвое сердце.