Голос

      Он уже терял раньше, поэтому нельзя сказать, что впервые сталкивается с горем.              Но нельзя и сравнивать то, как ощущается потеря семьи, и то, что Лань Чжань оставил его. Нельзя сказать, что что-то из этого больнее или невыносимее, потому что это еще один шрам на его слабом глупом сердце, которое бьется быстро-быстро в дурной надежде, когда дрожащая рука толкает дверь на крышу, где они впервые встретились.              Вэй Ин ходил около этой мысли долго, очень долго, но все же он тут, оглядывая воспаленными от недосыпа глазами припорошенную мусором крышу:              — Лань Чжань?              Он не знает, зовет ли он или пытается материализовать желаемое, но его голос все равно хрипит эти звуки, что складываются в разъедающее грудную клетку имя:              — Лань Чжань!              Но только грязный пакет издевательски шелестит под очередным порывом ветра, что вынуждает поежиться — нет, не от холода, а от одиночества, что чувствуется сейчас особо остро. Поэтому не удивительно, что у него трясутся ноги, и Вэй Усянь падает на подгибающиеся колени, чтобы тихо-тихо взвыть, пугая других призраков, которые могут быть на этой крыше, но которые его совсем не волнуют:              — Лань Чжань…              Потому что он уже обошел все “их” места: и тот мост с надписями, отговаривающими самоубийц, и топтался на перекрестке, где призрак взял его за руку, и даже бродил около подвала, где они нашли Яблочко — и все без толку. Вэй Ин до последнего оттягивал визит на эту злополучную крышу, потому что знает: это — последний шанс на то, что…              Нет, он не будет плакать, не будет!       И слезы, что сейчас текут по щекам — от ветра, который все усиливается.              Как и его злость на несправедливость этого мира:              — Лань Чжань! Я знаю, что ты тут! Лань Чжань!!!              Пакет все еще издевательски шелестит, так и найдя себе места, как и Вэй Ин, собственно, несмотря на все атрибуты “успешной взрослой жизни”: дом, работа. Не хватает еще галочки напротив “семьи”, но одна мысль об этом заставляет задыхаться от боли так, что лучше вообще не думать даже в эту сторону, потому что у него была семья: он, Лань Чжань и Яблочко.              А чем лучше всего нейтрализовать боль?       Правильно: злостью и алкоголем.              Поэтому Вэй Усянь со сладкой яростью откручивает пробку у бутылки байцзю, чтобы сделать еще один обжигающе-анестезирующий глоток, чтобы скривиться, вытирая дрожащие губы замусоленным рукавом лонгслива:              — Ты думаешь, что я это не сделаю, Лань Чжань?! Ты правда так думаешь? Что у меня не хватит храбрости?              Алкоголь течет по губам, разъедая бесчисленные трещины и ранки на них, пропитывая одежду. От него сейчас, наверняка, несет совершенно отвратительно, как от последнего запойного пьяницы, но так откровенно похуй, что даже смешно.              Пустая бутылка отлетает куда-то в сторону к пакету, что неимоверно бесит своим шелестом, но не разбивается, а лишь глухо звенит, откатившись к какой-то технической будке:              — Видишь?! Я пью и ругаюсь как портовый грузчик, Лань Чжань! Ну же, посмотри на меня своим фирменным укоризненным взглядом, чтобы я так больше не делал! И я уже несколько недель не ем овощи! И вообще не ем, Лань Чжань! Слышишь?!              Пакет вновь издевательски шуршит, и это — единственный ответ на его слова, на эту смешную провокацию, от которой хочется плакать еще сильнее. И он плачет, потому что никто не видит.       Никто.       Вообще никто.       Даже Лань Чжань, который оставался рядом с ним в самые черные минуты.              Ярость на несправедливость этого мира поднимается в нем удушливой волной:              — Тебе и правда все равно, Лань Чжань?! Тебе плевать на то, что со мной? Поэтому ты молчишь и больше не приходишь? Ты нашел себе другого несчастного дурачка, которого теперь спасаешь?              Эта версия настолько нелепа, что почти что хочется расхохотаться: такая себе драмеди, его променяли на другого мальчика, более несчастного и забитого, которого нужно вытащить из жопы, в которую тот сам себя загнал бесконечной жалостью к самому себе. Но это подкидывает еще одну идею — такую же безумную, как Вэй Ин сейчас.              Поэтому он кое-как поднимается, чтобы, шатаясь, сделать несколько шагов по направлению к краю крыши:              — Но я нуждаюсь в тебе сильнее, чем он! Гораздо сильнее! Видишь, Лань Чжань?! Я уже готов спрыгнуть! Ты не веришь, что я сделаю этот шаг? Не веришь?! Так смотри!              Ноги дрожат, от страха ли, возбуждения ли или от выпитого байцзю, но продолжают двигаться в нужную сторону, из-за чего кровь все сильнее стынет в жилах — и холодный ветер тут совершенно не при чем. Его связки сорваны, но продолжают выдавать натужный хрип:              — Лань Чжань, ты думаешь, что я не прыгну? Что у меня не хватит смелости сделать последний шаг?!              Трясущиеся руки хватаются за ограждения, которые должны остановить дурачков вроде него, что играют со смертью, что совсем не ценят свою жизнь, но те выглядят насмешкой: такие низкие, что перелезть через них — раз плюнуть. Это Вэй Ин и делает, наблюдая, как смешанная с кровью слюна растекается отвратительной кляксой рядом с его ногой. А потом скулит, зажмуриваясь от подкатывающих в очередной раз горьких слез, почти наслаждаясь ощущением, как холодный металл впивается в его саднящие ладони:              — Лань Чжань, спаси меня, пожалуйста! Еще только один раз! Вернись!              Издевательски шелестит бесящий пакет — и это единственный ответ на его мольбы.       Потому что Вэй Ин знает, что единственный, кто в состоянии его спасти — это он сам.              Именно это обещание он дал Лань Чжаню тогда, когда на него с тревогой и (он надеется!) нежностью смотрели эти теплые глаза, пусть и не сказал этого вслух. Именно поэтому он обещал жить — несмотря ни на что.              Поэтому сейчас с тихим всхлипом он опускается возле этой ограды, которая никогда никого не остановит от последнего шага, чтобы обреченно выдохнуть:              — Я сдержу свое слово, Лань Чжань. Потому что ты об этом попросил.              Больше не бесит шуршащий на ветру пакет: Вэй Ин подбирает его вместе с пустой бутылкой, чтобы выбросить в мусорку возле дома, который стал последней точкой в его траурном маршруте. Он прощался с Лань Чжанем, со своей неожиданной влюбленностью, которая случилась с ним тогда, когда он вообще не хотел жить.              Вэй Усянь даже не знает, была ли она взаимной, или призраком двигала только жалость к тому, кто опустился на самое дно. Но это уже не важно, потому что свой кусочек счастья он нашел и сохранит в сердце, даже если то в очередной раз разбито вдребезги, и ему остается только оплакивать свою несчастную любовь.              Но эти тихие всхлипывания возле подъезда дома — не его, хотя еще буквально 10 минут назад Вэй Ин выдавал куда более постыдные звуки. Теперь же он озадаченно крутит головой, пытаясь понять, кого еще обидела судьба:              — Кто тут?              Плач как будто даже стихает, но ему никто не отвечает. И по-хорошему пойти бы ему дальше, домой, к Яблочку и работе, которая уже и так сильно пострадала от его очередного срыва.              Но перед глазами — лицо Лань Чжаня, который никогда не пройдет мимо того, кому сейчас плохо, поэтому Вэй Усянь начинает присматриваться к тому, что его сейчас окружает, внимательно разглядывая густые кусты возле дома, с крыши которого он так и не прыгнул:              — Тебе плохо? Я могу тебе помочь? Эй!              В очередной раз за последний час шелест раздражает его уши, в этот раз — из кустов где-то справа, так что он почти с радостью кидается туда, чтобы наконец прекратить эту акустическую агонию:              — Приятель, я тоже сегодня перебрал, так что прекрасно тебя понимаю. Но не стоит валяться там: поднимайся и иди домой. И…              И умолкает, потому что на него настороженно пялится пара темных и широко распахнутых глаз — детских глаз.       Заплаканных глаз на испуганной, но такой милой мордашке.              Его голос дрожит — и впервые за последний час не от жалости к себе:              — Редисочка, что случилось? Кто тебя обидел? Ты потерялся?              Потому что это чумазое лицо вызывает у него невероятно сильный приступ того, для чего пока не получается подобрать слова опьяненному мозгу, но что побуждает присесть на корточки и протянуть руки к этому перепуганному ребенку:              — Сможешь сам выбраться? Или тебе помочь?              Мальчик продолжает на него пялиться и всхлипывать, но ничего не отвечает.              Вэй Ин понятливо кивает:              — Все правильно, не доверяй незнакомцам — тебя правильно воспитали родители. И кстати: где они? Ты же потерялся, да?              Это вызывает водопад таких горьких слез, что Вэй Усянь даже теряется, а потом и вовсе пошатывается, когда в его объятия влетает этот теплый дрожащий комок, что обхватывает его чуть ли не руками и ногами, заставляя качнуться, но все же удержаться:              — Ох…              Он бережно обнимает в ответ, а его сердце сжимается от боли, потому что явно испуганный ребенок доверился незнакомому человеку, от которого опасно пахнет алкоголем — явно не лучший вариант для того, кто попал в беду. И этой милой редисочке очень повезло, то у Вэй Ина нет дурного умысла, поэтому он тихонько гладит по спутанным грязным волосам, пережидая детскую истерику:              — Маленький… Сильно испугался, да?              Зареванное лицо трется о его явно грязный лонгслив, размазывая по нему слезы и сопли — и это вполне себе ответ. Он бережно проводит дрожащей ладонью по худенькой спине в попытке успокоить:              — Такой храбрый малыш.              Мальчик еще несколько раз громко всхлипывает и отстраняется, чтобы испуганно уставиться в лицо того, кому так опрометчиво доверился:              — Вы…              Вэй Усянь поощрительно улыбается:              — Привет! Можешь звать меня Вэй Ин. А тебя как зовут?              Малыш взволнованно сопит, но все же признается:              — Вэнь Юань.              От этой напускной серьезности так и хочется улыбнуться, но вместо этого Вэй Ин сдержанно кивает:              — Очень приятно познакомиться, А-Юань. Расскажешь, что у тебя случилось? Ты потерялся?              Тот неожиданно снова ударяется в слезы и цепляется за его плечи с такой силой, которую точно не ожидаешь от маленького ребенка:              — Нет, пожалуйста! Не надо!              Он и не знал, что сочувствие — это тоже больно, потому что задыхается от силы чужих эмоций, баюкая испуганного ребенка:              — Эй, все в порядке, редисочка. Я не сделаю тебе ничего плохого — правда. Но чтобы я мог тебе помочь, нам нужно успокоиться и выбраться отсюда. Поможешь мне с этим?              А-Юань всхлипывает, но кивает, а Вэй Ин даже находит в кармане джинсов чистую салфетку, чтобы вытереть слезы с грязных щек и сопливый нос:              — Вот и чудно. Я сейчас позвоню…              — Нет!!! — ребенок снова заходится в рыданиях и хватает его плечи так сильно, что даже больно.              Он удивляется, как это еще жители дома не сбежались на такой спектакль, но так даже лучше. Поэтому поднимается, удерживая впившегося в него ребенка на руках, чтобы достать из заднего кармана джинсов телефон:              — Не бойся: я позвоню своему брату. Он часто ругается и ворчит, но он хороший — вот увидишь. Он точно поможет нам.              Темные заплаканные глаза внимательно смотрят на него:              — Нам?              Вэй Ин уверенно кивает, потому что уже все для себя решил:              — Нам, — и набирает номер Цзян Чэна. — А-Чэн, не кричи пожалуйста! Да, я немного выпил, но это не повод! — и морщится, ожидая, пока любимый брат проорется. — Тут такое дело… Одному очень хорошему мальчику нужна помощь. И я сразу подумал о лучшем в мире брате, который точно не оставит нас в беде!