Аскеза на желание

Юнги свыкся с мыслью о том, что остаток дней проведёт в одиночестве. В его планах больше не было отношений, семьи. Аура одиночки отлично защищала от боли, которой сполна нажрался в первом браке. Даже родители перестали спрашивать, ждать ли им когда-нибудь внуков. Встреча с Чимином то ли подарок судьбы, то ли насмешка. Мин ещё не разобрался, но тонет всё сильнее. Удивительно — не захлёбывается. От омеги веет очень знакомым: боязливым, отчаянным, замкнутым и показушно весёлым. Родным. Они оба словно не вписываются в современные реалии. Только Юнги не пытается. А Пак умело носит маску. Невнимательный и не заметит. Вспоминая, как познакомились, улыбается. Даже не подозревает, каким счастливым выглядит со стороны. До безумия хотелось курить. Табачный запах, непонятно как просочившийся в квартиру, злил. Юнги до сих пор не может понять, как подобное возможно. Словно кто-то нарочно поманил. Ведь никогда ранее посторонние запахи не тревожили. И уж точно не сводили с ума, заставляя, словно ищейку, вынюхивать источник. Выбегая в общественный коридор, ожидал увидеть подростка с этажа выше, соседа по коридору дальше, да кого угодно. Представшая взору картина заставила замереть и забыть, как дышать. Светлые волосы, мягкими волнами обрамлявшие лицо. Пушистый свитер с широким воротом, оголяющий острые ключицы и совсем немного плечо. Точёные руки, обнимавшие прижатые к груди колени. Джинсы, подвёрнутые внизу так, что видно щиколотки. Незнакомец выглядел беззащитным и грустным. Мин не мог вымолвить ни слова. А потом вдруг взорвался, нагрубил, поддавшись бурлящему в крови раздражению. И сразу же пожалел. Взгляд, которым его одарили — дерзкий, уверенный. Плотной ширмой скрывающий обиду. Не на Юнги. На жизненную несправедливость. На каждый нож в спину. На боль разбитого сердца. На то, что приходится скрывать себя, свои чувства, словно постыдное. Как можно было за секунды ощутить в незнакомце что-то своё? Логикой не объяснить, как ни пытайся. Образ омеги не отпускал, даже когда дверь за Юнги уже закрылась. Запаха в квартире как не бывало. Невозможно. Вернулся. Не мог не. Хотел проверить — видение? Нет. Настоящий. Чимин. Имя перекатывалось на языке воздушной сладостью. Заныло под рёбрами. Давно забытые ощущения. В магазин бежал окрылённый. Вернувшись, встретил лишь пустоту. Та пахла треклятыми сигаретами и отчаянием. Внутри разразилась борьба: «Идиот, повёлся на омежьи чары». «Нет, не идиот, надо найти». «Не надо искать, надо вернуться домой, выкурить сигарету и стереть из памяти встречу, образ, все глупости». «Надо искать, постучать, извиниться, если ошибся». Оглянулся. В какую из дверей стучать? Прикрыл глаза. Идиот. Нет, не идиот. Совсем нет. Хотя ради искрящихся счастьем глаз Чимина можно и идиотом побыть. Мин не против. До сих пор. Как не пытался себя одёргивать, весь вечер не мог отвести взгляд от омеги. Тянуло как магнитом. И начался новый раунд: «Чимин просто красивый, переспать — и отпустит». «Нет, нельзя опорочить простыми горизонтальными потребностями чувства, которые…» «Чувства? Точно идиот. Мало тебе было? Хочешь снова страдать?» «Почему сразу страдать? Можно начать ухаживать, узнать друг друга лучше». Бой проигран. Они прощаются, и Юнги не просит номер телефона. Боится. Ему надо обдумать. Надо остыть. Так нельзя. Не готов. Идиот. Точно идиот. Это он понял спустя пару дней. Когда частота мыслей об омеге превышала все возможные и невозможные нормы приличия. Работать было невозможно. Чем больше вспоминал о том вечере, тем отчётливее понимал: не отпустит. Чимин много и звонко смеялся, активно жестикулировал. Но только касаясь Юнги, застывал, не дышал, как и сам альфа. В каждой попытке омеги показаться легкомысленным, в каждой насмешке над собой Мин ощущал неискренность. Защиту, какой и сам оброс со времён неудачной попытки быть для кого-то одним и на всю жизнь. Да, Чимин стоил того, чтобы перебороть страхи, сомнения и открыться. Даже если у них не получится. С каждой новой встречей Мин не то что не разочаровывается, наоборот, убеждается в том, что Чимин — это больше, чем случайность. Чимин — это больше, чем просто приятное знакомство. Их свидания похожи на попытки двух сломленных людей соблюдать все меры предосторожности. Отчаянно играют в дистанцию. А встроенные в них магниты сокращают её вмиг. Стоит лишь всмотреться в глаза друг друга, где видно частички душ. Чопорно держат маски. Но те слетают сами собой, никак не прикрыться. Не скрыть силу влечения, распаляющиеся чувства. Каждая искренняя улыбка Чимина — луч солнца, отогревающий сердце Юнги. Огромная глыба льда превращается в море. Море нежности. Оно через край и всё для одного только. Яркого, мягкого, трепетного, смелого. Каковы были причины срастись с образом легкомысленного, шумного, беззастенчивого? Пак всё ещё не раскрыл свою историю. Но Юнги терпеливо ждёт. Наслаждается проведённым вместе временем, ценит осторожные откровения. Нажимая на звонок домофона, не может сдержать улыбку. И так каждый раз, стоит подумать об омеге. После работы сразу к нему. — Заходи, открыто! — запыханно выкрикивает динамик. Вздох. Поднимаясь на нужный этаж, готовит речь о мерах безопасности. О том, что, прежде чем открывать дверь, стоит уточнить, кому её, собственно, открывать собрался. Но весь запал нравоучений пропадает, когда входит в квартиру и видит мельтешащую на кухне фигуру. Скинув верхнюю одежду и обувь в прихожей, бесшумно подкрадывается ближе, как и в их первую встречу. Омега колдует над чем-то, едва похожим на торт. Руки измазаны кремом, как и он сам. Футболка свободно болтается вокруг стройного тела. Хочется скользнуть руками под. Спортивные штаны закатаны до колен. Выглядит так по-домашнему, что щемит сердце. Внезапное желание приходить к себе домой и чтобы его там ждал именно этот омега — отдаётся отголосками страха и приятным тянущим чувством в груди. — Привет, — Юнги приникает к мягкой щеке, оставляя поцелуй и заглядывает через плечо. — Что готовишь? — Ох! — на секунду сжимается, тут же расслабляясь. — Привет, — оборачивается с мягкой извиняющейся улыбкой. — Прости, что пришлось менять планы. Я был уверен, что справлюсь с этим быстрее. Впервые в своей жизни готовлю торт! Кулинарный шедевр не выглядит идеальным, но абсолютно точно сделан с любовью. Попытки ровно намазать крем и написать пожелания не увенчались успехом. — Ничего себе, — восхищённо, без иронии. — Для кого это? — Для Джина. У него завтра день рождения. Хочу его поддержать, — задумчиво. Старательно добавляет последние штрихи. — М-м-м, — руки обхватывают талию омеги и прижимают к себе. — Я соскучился, — нежным шёпотом. Приходится прикусить губу, чтобы не сорвалось ответное признание. Скорость развития событий между ними, откровенно говоря, пугает. Но поцелуи, влажной дорожкой расцветающие на шее, заставляют забыть обо всём. Доверчиво откидываясь назад, Чимин обмякает. Позволяет Юнги разнежить, прогнать тревоги, сомнения. — Мне надо помыть руки, — сипло. Вместо ответа, Мин разворачивает в кольце своих рук, не выпуская. Обжигает взглядом. Склоняется к поднятым вверх рукам. Проводит языком от запястья по линии жизни и до подушечки указательного пальца. Обхватывает губами, посасывая. — Юнги, — признавая, как близок к грани. Вот-вот сорвётся. Альфа не останавливается. Переходит к следующему пальчику. Звонко выпуская из плена губ, облизывается. — Очень вкусно, — низким баритоном, прокатывающимся дрожью по телу омеги. Чимин задыхается. От происходящего. От скручивающего вожделения. От того, как хочется покориться Юнги. Возможно, это видно в расширенных зрачках. Или слышно в ритме гулко бьющегося сердца. Что-то меняется в выражении лица альфы, прежде чем он подхватывает Чимина и сажает на стол. — Ох, — судорожным выдохом. Руки так и застыли поднятыми вверх, будто сдаётся, признаёт поражение. Безотрывно следит за тем, что будет дальше. Его крепко прижимают. Всматриваются в широко распахнутые глаза, давая несколько секунд на возражения. Самое время остановить, но Чимин машинально скрещивает ноги на пояснице альфы, притирается ближе. Несдержанно стонет, ощущая силу чужого желания. В шею впиваются жадным поцелуем. Глаза закатываются от удовольствия. Грань, которую оба готовы переступить, ощущается почти физически. Отчаянно потираясь о набухающее возбуждение, Пак всхлипывает. Тело накрывает такой волной жара, что, кажется, правда горит. Ноги скользят, вжимая крепкое тело в себя. Липкие руки хватаются за бугрящиеся бицепсы. Прохладные пальцы пробираются под ткань футболки, касаются голой кожи. Скользят выше, оставляя за собой след мурашек. Дразняще кружат по ореолам сосков. Омега выгибается весь, стонет. — Если хочешь меня остановить, пожалуйста, сделай это сейчас, — хриплым голосом. Прилагая все усилия, чтобы не вести себя как дикарь. До сознания не сразу доходит сказанное. Туман похоти рассеивается так же резко, как окутал. Пак открывает глаза. Испуганно выпрямляется. — Остановиться. Мы должны остановиться. Сейчас же, — с отчаянным сожалением. Восстанавливая дыхание, всматриваются в глаза друг друга. Юнги молчит. Не просит объяснений. Не упрекает. Не выражает то, что Чимин видит без слов: борется с собой. — Прости меня, — умоляет. — Я безумно хочу продолжения. Но не сейчас. Прости. Я обещал Джину… Прикусывает губу, замолкая. Сболтнул лишнего. Не надо было. — Обещал что? — удивлённо. — Давай я всё же вымою руки, и мы поговорим об этом, — вздыхает. Судорожно пытается придумать отмазку. Юнги отступает, демонстрируя, что больше не мешает свободе перемещений. Чимин взглядом даёт понять, что ему надо помочь. Его ссаживают со стола, мягко придерживая за талию. Кинув ещё один тоскливый взгляд на исцелованные им губы, омега торопится к раковине. — Чай или кофе? — Кофе, пожалуйста, — кидает взгляд на поверхность стола, где минутой ранее была очаровательная попка. — Холодный. Со льдом. Много льда, — поправляет джинсы, чтобы ощущалось меньше давления на стояк. Заваривая два кофе, Чимин молчит. В голове крутится много мыслей. Не хочет портить зарождающиеся отношения враньём. Вздох. Решается озвучить правду. — Дело вот в чём, — садится напротив, поставив перед ними напитки. — Мы с Джином взяли аскезу. Ты знаешь, что это? — Нет, — облокачивается на стол. — Это добровольный отказ от чего-то ради исполнения желания, — прячет взгляд, смущаясь. Он и сам на подобное отреагировал насмешкой. Неизвестно, чего ждать от альфы. — Так вот. Мы выбрали отказ от… секса и удовлетворения. — Не очень понятно, но очень интересно, — брови ползут вверх. — Что именно непонятно? — подпирает щёку, помешивая ложкой напиток. — Зачем это делать? — искренне пытается понять смысл затеи. — Чтобы исполнилось желание, — пожимает плечами. — М… — неопределённо мычит. — И какое, позволь узнать? Чимин отрицательно мотает головой. Уж в этом точно не готов признаваться. — Хорошо. Тогда на какой срок… или это… навсегда? — напрягается. — С ума сошёл? — возмущённо. — Я бы не выдержал. И так едва… — окидывая взглядом бицепсы, на которых остались липкие следы его пальцев. — На два месяца. — Воу! — присвистнув. — На самом деле не так уж и долго… — Самоудовлетворение тоже под запретом, — страдальчески. — Тогда долговато, — хмыкает. — Сколько осталось? — Ещё около месяца, — покусывая губу. Месяц. Тридцать дней. Или около того. Вот столько Мин не смеет возбуждать Чимина. Сглатывая, потирает лоб. Омега молчит. Ждёт, что его осмеют или оттолкнут. Месяц без секса не каждый готов выдержать. Но то, что дальше говорит Юнги, едва не доводит до слёз. — Месяц так месяц. Сколько скажешь — столько потерпим, — пожимает плечами. — Но, думаю, мне стоит быть деликатнее в выражении своих чувств к тебе. Чтобы не сходить с ума от желания и не сорвать твою аскезу. Если это важно для тебя, значит… Договорить не успевает. Перегибаясь через стол, Чимин ладонями обхватывает его лицо, сжимая. Смотрит с восхищением в увлажнённых глазах и целует. Со всей нежностью, скопившейся за много лет. Весь оставшийся вечер они проводят вместе. Завершают приготовление сюрприза для Джина. Юнги, как выясняется, весьма неплохо готовит и даже рассказывает пару кулинарных секретов. После — смотрят фильм, держась за руки. И альфа больше ни разу не нарушает личное пространство омеги. Касается бережно, без двусмысленных подтекстов. Приструняет своё возбуждение, одним лишь взглядом обещая продемонстрировать его во всю мощь только после завершения аскезы.

***

За свои тридцать восемь Намджун много разного прошёл и испытал. Но давно не чувствовал себя таким больным из-за чувств. Уезжая в отпуск, даже представить не мог, что вернётся очарованным, поглощённым образом омеги. В его жизни давно не было романтики, влюблённости и сопутствующих волнений, сложностей. А теперь он сидит в офисе допоздна, выжигая из памяти нежность и желание, которыми опутан с первого дня знакомства с Джином. Когда Чимин предложил присоединиться к их вечеру, Намджун был готов отказаться. Заинтересованные взгляды омеги не остались незамеченными и совершенно его не волновали. Настолько привык к повышенному вниманию, что быть неузнанным и незамеченным нравилось гораздо больше. Что изменило его решение? Подсознательный образ рыцаря, спасающего омегу от гнева лучшего друга? Нет, скорее желание познакомиться с тем, кто знает и выбирает столь редкий напиток. А может, непрекращающиеся мысли о том, что пора в жизни что-то менять. Как никто другой, Ким точно знает: изменить что-то возможно, лишь изменив свои действия. Когда дверь открылась, с ним случилось невозможное. Нет, не любовь с первого взгляда. Интерес. Намджун не помнит, когда в последний раз был настолько впечатлён. Когда в последний раз внутреннее чутьё откликалось столь маняще на омегу. Совершенно незнакомого и совершенно прекрасного омегу. Сокджин был красив. Не той искусственной красотой, когда сложно отличить одно идеально кукольное лицо от другого. А естественностью с очаровательными несовершенствами, противоречащими текущим трендам. Сияющее лицо, к которому захотелось немедленно прикоснуться, проверить: настоящий, не сон. Заострённые черты, вытянутый подбородок. Пухлая верхняя губа, из-за чего казалось, будто Джин чем-то недоволен. Лебединая шея, приковывающая к себе внимание даже без украшений. Намджун уверен, на этой шее потрясающе смотрелись бы бриллианты. Непривычно широкие для омеги плечи, гордо подчёркнутые тонкой ажурной блузой. Узкая талия, вызывающая непреодолимое желание обхватить, сжать, ощутить хрупкость. Худые тонкие руки, часто оплетающие тело в попытке закрыться от пристально рассматривающего незнакомца. Восхитительные бёдра и длинные ноги, не представлять которые скрещенными вокруг своего тела было чертовски сложно. Быть навязчивым Намджун вовсе не хотел. Но и оторвать взгляд было выше его сил. Даже не пытался скрыть свою заинтересованность, ставшую сюрпризом и для него самого. Чем больше Сокджин говорил, открывая разные грани себя, как личности, тем больше альфа убеждался: эта встреча — самое лучшее, что случалось с ним за последние годы. Не ожидая много, он получил от знакомства с Джином больше, чем мог представить. Каждый день, проведённый вместе, искрил новыми красками. Впервые за долгое время, альфа просыпался и засыпал в прекрасном расположении духа. Порой ощущал себя как подросток, посмеивался этому, но искренне радовался. Радость — чувство доступное всем. Почему-то с каждым годом жизни всё труднее ощущаемое. То ли из-за слишком большой серьёзности, то ли из-за загруженности. То ли потому, что взрослые забывают, как это — искренне радоваться. Сокджин помог вспомнить. Ощутить каждой клеточкой тела. Заискриться. Возможно, потому альфа не сказал сразу, что живёт и работает в другом городе. Украл для себя возможность насладиться. Надеялся, пройдёт, отпустит наваждение. Да оно с каждым днём лишь сильнее закручивалось, заставляя сердце биться быстрее и разрастаться жажде слышать, видеть, обнимать. Возможно, желание стало слишком неконтролируемым. Возможно, стресс на работе и всё ещё не разрешённые вопросы о том, как строить свою жизнь дальше. Возможно, что-то ещё повлияло на произошедшее в его доме. Намджун соврал. Соврал, что держит себя в руках. Сорвался. Соврал, что ему удобно спать на диване. Он так и не уснул. Всё его естество жаждало вернуться в спальню, лечь рядом с омегой, обнять и не отпускать. Желательно никогда. Соврал, что ему жаль, ведь приезд Джина был бессмысленным. Ему не жаль. Каждое воспоминание об их встрече до сих пор отдаётся в теле сладкой тянущей болью. Улыбка. Его запах. Их разговоры. Объятия. Поцелуи… Закрывает лицо руками. Растирает кожу до покраснения. Совершенно не помогает. Ничего не помогает забыть о Сокджине. Каждый день с тех пор, как он уехал, не может перестать о нём думать. Об упущенных возможностях. О том, что могло бы быть, если… Устало откидывается на спинку кресла и поворачивается к окну. Панорама на мегаполис, утопающий в пасмурных сумерках, надоела до тошноты. Сейчас бы вернуться в зимнюю сказку. Услышать смех Джина. — Ты жалок, — выносит себе вердикт. Тяга к омеге ощущается тяжёлой зависимостью. И тридцативосьмилетний Ким Намджун совершенно перед этим притяжением слаб. То, как отреагировал Джин на попытку близости, говорит лишь об одном: альфа ему совершенно неинтересен, как партнёр. А в игры играть он не готов. Даже ради настолько ошеломительного омеги. Мобильный тихо вибрирует на рабочем столе. Приглушённо жужжит поверх документов, над которыми Ким работал всю ночь. Пытался. Пока не сдался очередному потоку мыслей и воспоминаний. «Они дали аскезу на воздержание от секса на два месяца. Остался ещё один. И завтра у Джина день рождения. Но это, думаю, ты и сам знаешь». Намджун читает входящее сообщение и хмурится. Возвращается перечитать первую часть. Отправитель — его недавний знакомый Мин Юнги — совершенно прав: про день рождения Намджун в курсе и успел подготовить подарок. А вот всё остальное звучит непонятно. Выводя ноутбук из спящего режима, быстро вбивает «аскеза» и читает всё, что попадается. Хмурится сильнее. Возможно ли, что реакция Джина связана именно с этой аскезой? Может ли это означать, что Намджун всё неверно понял? Обмен телефонами с альфой, так же внезапно появившимся на том вечере, как и он сам, был спонтанным. После тихого неторопливого разговора, пока омеги отлучались на некоторое время, пришли к выводу, что могут быть друг другу полезны. И впервые с того дня Намджун признаёт: Мин Юнги действительно полезен. «Я у тебя в долгу», — печатает быстро, прежде чем набрать номер, который выучил уже наизусть. — Я облажался, — первое, что признаёт, когда на его звонок отвечают. — Привет, — голос Джина то ли уставший, то ли расстроенный. — Не надо. Давай не будем усугублять. — У меня больше нет шансов? — хрипло. Кулак сжат до хруста. — Шансов для чего? — тяжёлый вздох. — Я неинтересен тебе совсем? — плевать, как звучит. Сейчас важна искренность. И Намджун, наконец, готов говорить всё как есть. Лишь бы было не поздно. — Ты — мне? — удивлённо. — Может, наоборот? — Джин, то, что произошло между нами в твой приезд… — подбирает слова. Ощущает себя полным идиотом. — Я не интересен тебе как альфа? Как партнёр для чего-то большего, чем дружба? Для отношений? Взрослый мужчина. Умеет формулировать свои мысли. Но снова теряется. Говорит комкано. — Как можно было такое подумать после наших поцелуев? — недоумённо. — Думал, это что-то вроде жалости, — самому стыдно за свои мысли. Сейчас они кажутся нелепыми. — Намджун, — кажется, омега закатывает глаза. — Один мой близкий друг как-то сказал потрясающую фразу. Цитирую дословно: «От жалости хуй не встаёт». Опешив от откровенности, альфа застывает. После чего стонет в трубку отчаянно: — Я облажался. Господи, как я облажался. Кретин. — Хэй, не говори так о себе, — мягко просит Сокджин. — Послушай, прежде чем я начну вымаливать прощения, тебе надо кое-что знать обо мне. Я неплохо соображаю в работе и действительно загружен ей по уши, но во всём, что касается отношений, я полный болван, — откидывается на спинку стула. Закрывает глаза. — Не думаю, что ты действительно настолько плохо разбираешься в отношениях, — осторожно говорит Джин. — Ты простишь меня? — умоляюще. Тишина. — Скажи, что мне сделать, чтобы это стало возможным? — напрягается весь в ожидании ответа. — Намджун, я не думаю, что… — Умоляю, не говори «нет». Я безумно скучал! Каждый день думаю о тебе, — сам понимает, как бестолково сейчас звучат оправдания. Виноват. Как же сильно он виноват. — Намджун, — Джин прерывает приятный, но пугающе откровенный поток чувств. — Не думаю, что тебе надо что-то делать. Просто… будь собой. И если ты хочешь продолжать общаться… — Значит, прощаешь меня? — губы тянет улыбка. — Я… — запинается. — Уже очень поздно. Я очень сильно устал. Мы могли бы поговорить завтра? Намджун боится завершения диалога. Безотчётно боится, что дистанция, возникшая между ними из-за его опрометчивых выводов, не сократится. — Правда, я не обижаюсь. Просто мне надо немного времени. — Да. Хорошо. Понимаю, — выдох сквозь сжатые зубы. Снова не уснёт сегодня. — Спасибо, — мягкость в голосе омеги успокаивает. — Доброй ночи, Намджуни. Ласковое «Намджуни» отдаётся теплом в сердце. — Сладких снов, лунный медвежонок, — шепчет хрипло. Как только звонок завершается, альфа даёт себе две минуты на тихое ликование и отдаёт распоряжение немедленно подать ему машину.