Все, о чем другие не мечтают.

      На самом деле, кроме родного, корейского языка, Нам Гю не знал ни одного другого достаточно хорошо, чтобы разговаривать на нем. Он знал какие-то основы английского из школы и университета, вроде алфавита и самых базовых слов, но ничего более. Поэтому Су Бон, обращающийся к нему на английском, стал шоком. Возможно, некоторым предательством.       Но только в тот момент, когда Су Бон разговаривал с ним напрямую.       У Су Бона красивая английская речь — возможно, с акцентом, возможно, без, Нам Гю без понятия, но голос его звучит иначе, когда он говорит на разных языках. На корейском его голос приятный, глубокий, с легкой хрипотцой и чарующим тоном. У Нам Гю чисто физически не получается его не слушать. Пользуясь английским, он становится более грубым, низким, нереально сексуальным. Нам Гю, хоть и не понимает ничего в такие моменты, готов слушать Су Бона до конца своей жизни. Вспоминая, как при просмотре фильма Су Бон постоянно вставлял фразы на этом ебучем английском, у Нам Гю появлялись мурашки и тяжелело буквально все, начиная от дыхания, неприятно осевшего в груди и заканчивая неподъемной тяжестью конечностей, которые поднимать было невозможно, но нужно.       Су Бон влиял на него очень сильно, и контролировать это не получалось.       Хотелось бы, чтобы Су Бон сейчас был рядом и сбавил свой английский на шепот?       Руки забрались под ночную рубашку — горячие ладони проскользили по животу, пересчитали ребра. Ногтями он царапнул центр груди, поджимая губы.       Будь здесь Су Бон, что бы он сделал?       Воздух вышел сквозь едва раскрытые губы, а грудь сдавило от волнения. Сердце сжалось тисками, нижней частью ладони он надавил где-то между ребер и провел вверх, до ключиц, задирая рубашку выше. Его руки ощущались грубыми, резкими. Это не то, что было нужно. Тем не менее, это было то, чего он сейчас хотел до ужаса.       Пальцами он сжал горло под кадыком, но не до боли, а до мягкого страха и небольшого дискомфорта, заставляющего его задыхаться. Второй рукой он скользнул по животу вниз. Тоже надавливая, неловко выгибаясь за касаниями собственной руки. Было ли ему стыдно? Может быть. Явно недостаточно для того, чтобы прекратить.       А что сказал бы Су Бон, увидь он его таким?       Рука скользнула по бедру, застыла под выпирающими тазовыми косточкам, большим пальцем надавив чуть ближе к паху. Пальцы под резинку штанов или нижнего белья он не запускал, отчего-то желая просто касаться себя.       Его тело ему не нравилось, но он действительно изголодался по контакту. По простым ласкам, а не прикосновениям. И раньше он об этом не задумывался — ему хватало радости от покупки нового дома, волнения на собеседовании и прочих вещей, которые ему раньше были недоступны.       Но сейчас у него было все, о чем он только мог мечтать, за исключением пары мелочей, которые сейчас были совсем не важны.       У Нам Гю слабое воображение. Поэтому в ушах стучит голос Су Бона, перебиваемый звуками фильма и едва слышным свистом, который тот издавал, выпуская дым сигарет. Все его английские фразочки, произнесенные охрипшим от смеха и курения голосом. Таким низким, спокойным, нежным — плевать, какая формулировка, если, просто вспоминая его, у Нам Гю сносит крышу.       Пальцами он скользит по внутренней стороне бедра, кусая и облизывая губы. Даже сквозь одежду собственные касания кажутся ему слишком острыми, слишком впечатляющими. Когда он в последний раз дрочил? Он не помнит, но и не то чтобы ведет отчет, чтобы сильно переживать об этом. Ему хватает того, что от возбуждения кожа горит огнем, а в ушах он туманно слышит голос Су Бона.       Почему он не рядом?       А если бы и был, то что бы делал?       Нам Гю сипит — рука на шее скользит под челюсть, краем ладони он давит на кадык. Ощущение удушья — не то, чего он искал, но это удивительно хорошо. Он пытается глубоко вздохнуть, но это болезненно.       Довольного стона Нам Гю не сдерживает — Су Бон уехал в город не так давно, а учитывая, сколько времени нужно ехать только в одну сторону, страха быть застуканным нет совершенно.       Он сгибает ноги в коленях, съезжает с подушки, тяжело дыша. Возбуждение отдается агрессивным жаром внизу живота и паху, заставляя его невольно выгибать бедра в поисках трения или касаний. И, честно, хочется просто подрочить и забыть, закинув постельное белье в стирку и смыв с себя все это наваждение. Хочется.       Но приласкать себя, поддаваясь воспоминаниям о сильных руках, красивой речи и заинтересованном взгляде хочется еще больше.       Потому что Танос — олицетворение всех его желаний, собранных не просто в одном человеке, а в ком-то, кого он знает и кем он восхищается. Потому что Танос это не только о популярном исполнителе, за которым хочется наблюдать издалека и, представляя которого, не стыдно кончить. Потому что Танос этот не просто кто-то далекий, кто о его существовании знать не знает и ответить взаимностью не может ни в одном из сценариев.       В конце концов, Танос — это Су Бон, реальный и привлекательный не только внешне.       Нам Гю впивается ногтями в бедро, прерывисто дыша и скользя от шеи вниз, к груди. Он не чувствителен в этой зоне, но он смертельно уверен, что Су Бон мог бы трогать его везде, куда бы только руки дотягивались. Этому образу не удается противостоять, но Нам Гю и не пытается — закусывает щеку изнутри, и, царапая соски ногтями, сжимает член через ткань ночных штанов. Бедра дергаются навстречу долгожданному контакту и Нам Гю задушено стонет: в мозгу что-то переклинивает, а воображение, наверное, впервые рисует более-менее отчетливую картинку Су Бона, который нависает над ним и дразнит. Это ошеломляет, потому что это не что-то из воспоминаний.       Нам Гю сводит бедра, зажимая между них руку.       Это пиздец.       Он впервые представляет что-то настолько отчетливо. Образ Су Бона все еще где-то рядом, хотя из-под глаз картинка исчезает.       Но возбуждение и шок, который он из-за нее испытывает — нет. Он не думает долго перед тем, как засунуть пальцы в рот и смочить их слюной. Он думает, что, будь это пальцы Су Бона, он бы постарался устроить для него шоу, но здесь и сейчас есть только возбужденный он и похоть, которая им управляет больше, нежели иные чувства.       Между мокрых от слюны пальцев он сжимает сосок. Это странное ощущение — не болезненное, но и не такое приятное, как ожидал. Тем не менее, это интересно. Он сдавливает его между фалангами пальцев и стыдится сам себе, но это чувство быстро уходит. Он неожиданно для самого себя стонет, когда, доставая дрожащими пальцами эрекцию из белья, неловко дергает себя за грудь. Слабая резинка штанов прижимает член к животу, а боль вкупе со щекоткой выбивают из колеи. Это настолько странный коктейль из ощущений, что Нам Гю хочет попробовать это снова с той же силой, с какой хочет убрать от своего тела руки и просто закончить все понятным решением.       Он мечется пару секунд между обеими этими крайностями, но решает пока отложить эксперименты.       От груди скользит к шее, сдавливая ее под кадыком, а пальцами второй руки обхватывает головку. На сухую — неприятно, но ему другого и не хочется. Ему это нравится.       В ушах громовыми раскатами слышится голос Су Бона, с его этим ебаным английским. Он что-то ему говорит, как-то комментирует фильм, а у Нам Гю перехватывает дыхание от восторга, возбуждения и руки, давящей еще сильнее. Окольцовывая член, он давит на уретру большим пальцем, собирая предэякулят и размазывая его по всей длине. Он не контролирует то, как прогибается в пояснице или как толкается бедрами. Он сосредоточен на ощущении пальцев, которыми касается всех нужных точек.       Дрожь покрывает его тело, когда в воображении снова вырисовывается Су Бон, скользящий ладонью по его животу. Нам Гю не думает ни о чем, кроме этого образа, когда убирает руку от члена и скользит ей вслед за воображением, царапая мягкую кожу ногтями. Он почти хнычет, разводя ноги.       Су Бон точно был бы грубоват. Нам Гю трясется от желания, представляя, как Су Бон мог бы давить на него, щипать и шлепать. Может, кусать? Мог бы Су Бон покрыть его тело укусами, которые со временем стали бы темнеющими синяками на его бледной коже?       Рука возвращается к члену, а пальцы, сжимающие шею, скользят по ключицам, плечам, груди.       Жарко. И очень, очень мало.       Ему неловко, но он снова засовывает пальцы в рот.       Ощущение тяжести на языке не кажется знакомым и, тем более, родным. Но его воспаленный мозг уже не принимает эти пальцы за его собственные, отчетлив рисуя Су Бона. Нам Гю откровенно хнычет, кусая себя за фаланги.       Что бы сказал Су Бон? Мог бы он его оскорбить или похвалить? Сделать еще более возбужденным всего парой слов?       Движения рукой на члене резкие, грубые. По коже он ведет то подушечками пальцев, то тупыми ногтями. Следы, которые от них остаются, горят, пекут, раздражают. Это удушающее ощущение, и Нам Гю продолжает давить, двигаться грубее. Ему кажется, в порыве он мог бы содрать с себя кожу. Он жмурится, кусает пальцы до острой боли, от которой хочется убежать и которую не хочется упустить, сжимает член у основания, лишь бы побольнее, лишь бы обескуражить себя. Нам Гю выгибается, а движения рукой, доселе ритмичные, сбиваются во что-то беспорядочное и непонятное.       Дыхание перебивается глухими стонами и хрипами, язык скользит между пальцев, позволяя ему почувствовать металлический привкус. Фантазии и мысли собираются в одну кучу, комкаются в клубок, где каждая мысль не имеет ни конца, ни начала. Он чувствует, как боль охватывает ногу, но это не мешает, даже наоборот — ему требуется пару раз надавить себе пальцами на основание языка, почти заставляя себя задохнуться, и снова простимулировать головку.       Тело ослабевает так резко, что из него выходят все те немногие остатки воздуха, что у него имелись. Тяжесть, давящая на грудь, отпускает, заменяется странным чувством легкости.       Глубоко, уже более стабилизированно дыша, Нам Гю жмурится и рефлекторно вытирает руку о свои пижамные штаны. Закинет в стирку вместе с простыней. В голове по-сладкому пусто, и он наслаждается этим. Нет ощущения тела. Есть время отдышаться, пока послеоргазменная нега затмевает мозг и дает чувство полной расслабленности и счастья.       Нам Гю готов стонать от разочарования, когда возвращаются ощущения.       Ткань неприятно липнет к телу, сперма, оставшаяся на руке и попавшая на живот, быстро засыхает, кожа зудит от пота. А еще болит нога. Только сейчас это неприятно и чем-то напоминает судорогу. Он с раздражением сжимает бедро, стараясь болью, которую создавал сам, перекрыть естественную. Боже. Это будет повторяться каждый раз? Неужели дрочка для него не будет теперь нормальной? Нам Гю казалось, что он пережил последствия этой травмы. А дрочить до сих пор проблематично.       Справедливости в этом не было никакой.       Нам Гю тяжело застонал, пытаясь встать — болью стрельнуло так, что впору было бы отпилить эту ебучую ногу и не мучиться больше. Все наслаждение и расслабление ушло всего за пару секунд, и это так, так расстраивало! И из-за чего это? Из-за уебка, решившего опробовать на нем свои навыки стрелка! Сын шлюхи. Нам Гю надеялся, что он умер в тюрьме от какого-нибудь венерического заболевания.       Он пару раз с чувством ударил себя по бедру, но это не помогло — что неудивительно, но не очень приятно. Поэтому, сжав зубы и собравшись с духом, Нам Гю решил игнорировать это. Он знал, что боль есть потому, что его кости срослись неправильно, из-за некоторых осложнений, из-за операции и героиновом отходняке, накрывшим его в то время. Сейчас Нам Гю рад, что он инвалид, а не наркоман, но в то время единственным его желанием было вскрыть вены, чтобы не чувствовать всей этой боли и прочей хуйни. Ломка из-за недостатка веществ в стенах дома была ничем по сравнению с тем, как он «переживал» свою зависимость в рехабе.       Его тогда мучило все, начиная от лихорадки и бреда, а заканчивая ощущением, сравнимым с попыткой внутренних органов и костей вырваться наружу и надавать ему по ебалу. Повезло, что к тому моменту его уже отправили на лечение, где ему доходчиво показали и объяснили, что если он снова возьмется за шприц, то врачи найдут его и заставят проходить эту боль снова. Нам Гю не был ни тупым, ни доверчивым, и с самого начала знал, что буквально эти слова воспринимать не стоит.       Тем не менее, страх пережить все эти мучения снова очень замотивировал избегать не только героин, но и все остальное, даже максимально легкое.       Он игнорировал острую, режущую боль, появляющуюся пульсациями и, кусая губы, убирал устроенный им самим беспорядок. Скомканную простынь он тут же скинул на пол, а над пледом еще пару секунд подумал. Стоит ли стирать? Плед был у него в ногах, не особо подвергаясь «влиянию» — Нам Гю хохотнул от такой формулировки в своей голове. В конце концов, его он тоже решил закинуть в стирку, руководствуясь мыслями о том, что плохо от такого не будет никому. Да, ему чуть больше двух недель, но и что?       Перед тем, как закинуть белье и одежду в стиралку, он оттер сперму под краном с холодной водой, не имея ни малейшего желания после стирки доставать вонючую и покрытую уже неотстирывающимися пятнами ткань.       Стоя под прохладной водой душа он возвращается к мыслям, касающимся Су Бона.       Стыдно ли Нам Гю дрочить на него? Откровенно говоря, нет. Есть небольшое смущение от мысли, что придется смотреть в глаза Су Бону и касаться его, но эти вещи так же можно рассматривать с такой стороны, где их контакт Нам Гю запомнит, чтобы снова сбросить напряжение. Потому что Су Бон его… не то чтобы провоцирует, но определенно не делает ничего из того, что можно было бы считать табу.       Нам Гю трет глаза и издает недовольное хмыканье. Оправдывать свою похоть «провокацией» и прочим — низко. Так что, может, ему просто стоит перестать об этом думать?       Не стоит. Ему хочется об этом думать, потому что сейчас он дрочил на иностранную речь Су Бона, а это невозможно игнорировать. Ни вчера, ни с десяток минут назад это не казалось странным. Это казалось естественным, сексуальным и привлекательным. Но сейчас? Нам Гю кусает губы, намыливая волосы. Ну, сейчас уже да, Нам Гю уверен, что это малость ненормально. Хотя, раз есть люди, которых возбуждают животные или трупы, можно считать, что его фетиш или че-это-такое вполне нормален? Он устало выдыхает. Это открытие не неожиданное. По крайней мере не хуже его любви к боли, дискомфорту и удушью. Хотя все же неожиданно. Есть понятные причины, по которым Нам Гю узнал об этом влечении именно сейчас, и одна из них Су Бон и его намеренные английские фразочки. Но встает вопрос: почему Нам Гю никогда до этого не дрочил на корейских исполнителей, которые ему визуально нравились и которые пели на других языках? Или, например, почему его так сильно не заводило порно на иностранном языке?       Ему не требуется много времени, чтобы найти ответ.       Смелая мысль в том, что тон Су Бона такой особенный именно потому, что он не бросает свои слова вникуда, не говорит с большим количеством людей. Су Бон говорит именно с ним. Обращается к нему. Ждет его реакции.       И этого более, чем достаточно, чтобы снова зациклиться на его английских фразочках. Теперь они не влияют на него так сильно, но суть одна. У Нам Гю, кажется, фикс на этой хуйне. И уже вот это кажется чем-то не ахти прикольным. Да, Су Бон будет «подкармливать» его постоянным смешиванием языков, но а что делать, если он съедет? Как Нам Гю нужно будет с этим бороться?       Уедет.       Точно.       А кто из них уедет на самом деле, если дом по праву все еще принадлежит Су Бону? Может, правильнее сказать, что это Нам Гю уедет? А куда? Су Бон сказал, что этот дом теперь принадлежит Нам Гю, но в нем все еще сидит неопределенное чувство, которое уверяет его, что это не так. И, как бы Нам Гю не старался это чувство игнорировать, иногда оно всплывает, капает на мозг и портит настроение.       А если все-таки уедет Су Бон? То когда? Будут ли они поддерживать общение?       Стыдно признаться, но Нам Гю за эту несчастную неделю с лишним привязался к Су Бону, как собака. И на это есть причина. Глупая, пару раз осуждаемая самим Нам Гю. Ведь чувства — это что-то неконтролируемое, а Су Бон давно его кумир, давно идеал внешности. И касается он его нежно. И говорит с ним аккуратно. И улыбается. Совсем не зубасто, а дразняще или развеселенно. У Нам Гю просто нет в голове сценария развития событий, в котором он бы не влюбился в Су Бона при личной встрече.       Но и звать его на свидания не хочется. Точнее, хочется, конечно. Просто нельзя.       Смывая шампунь с волос и выключая напор воды, чтобы пройтись гелем для душа по телу, Нам Гю думает о том, почему нельзя. И причин немного, но есть главная, самая весомая.       Су Бон личность публичная. Ему просто нельзя попадаться на глаза других людей с кем-то под ручку, чтобы не наплодилось слухов.       Контраргументом является отношение Су Бона к нему: он намеренно проводит с ним время. Вчера, например. Он мог бы оставить его в машине, вместе с Ген Су, и пойти по магазинам самостоятельно. Зачем ему таскать с собой калеку, который, блять, без проблем даже подрочить не может?       Нам Гю хмыкает себе под нос, понимая, что на эту ситуацию будет жаловаться еще не раз.       Но вопрос остается открытым: зачем? Чтобы что?       Хотя, может, стоит зайти с другой стороны и задаться иным вопросом? Но каким?       С силой Нам Гю бьет себя по ноге, боль в которой понемногу утихала. Ударил и замер, с поджатыми губами рассматривая шрамы.       У Нам Гю удивительно много шрамов. От всего на свете: от шприцов, от самоповреждения, от драк и каких-то нелепых ситуаций, где он сдирал кожу в мясо, когда падал или вроде того. Еще есть шрамы от укусов животных, вроде собак. Ему повезло, что собаки не болели бешенством. Хотя курс уколов ему пройти все-таки пришлось. Хорошо хоть, от госпитализации удалось удрать.       И думая о своих шрамах и нелепости ситуаций, в которых он их получил, Нам Гю не может не чувствовать отчаянную горечь во рту.       Его прошлое — одна из причин, по которым Су Бону не стоит быть с ним. Именно в такой формулировке, потому что Нам Гю человек вроде Су Бона — сильный духом и телом, понимающий и не эмоционирующий на все сверхсильнно, — нужен до ужаса. Это идеал, который заполучить по-человечески хочется. И трогать который нельзя. Не потому что Нам Гю себе накапал на мозги со всякими загонами, а потому что они слишком разные. Су Бон идеален, и Нам Гю хочет брать от него все, что тот только сможет или пожелает дать. С Нам Гю ситуация другая: он хочет дать, да только нечего. Как человек он пуст и ничего хорошего не может принести в чужую жизнь. И, как бы ему не хотелось назвать это бредом и нытьем, он уже не раз и не два смог удостовериться в том, что это правда.       Ногтями он царапает шрамы на бедре. Они бледные и выпирающие.       Царапает и злится. С ненавистью щиплет кожу. Нам Гю не знает, чем руководствуется в этот момент, но накрывающее раздражение перебороть не получается. Не на что и не на кого сменить фокус внимания, чтобы постараться проигнорировать эти чувства, отложить их в долгий ящик. Может, забыть. Какая нахуй разница?       Смывая себя пену он кусает щеки изнутри. Он зол, а чем больше он злится, тем сильнее в себе разочаровывается. Нам Гю смертельно уверен, что ближайшие пару дней будет невыносимым уебком, если не найдет способа успокоиться. И он чувствует горечь снова, когда понимает, что разговор с Су Боном был бы отличным выходом. Только вот этот выход в сотне километрах от него. А номерами они не то, что не обменялись — Су Бон так толком и не попытался разобраться в телефоне. Сегодня, с утра пораньше, свежий как чертила, он ускакал оплачивать штраф, о чем любезно сообщил, растолкав его. Как он смог встать рано, быть таким бодрым и в таком хорошем расположении духа, если они вместе смотрели фильмы вплоть до трех утра, если не дольше? Почему Нам Гю провалялся в кровати до одиннадцати дня, а Су Бон — нет? Он колдун?       Нам Гю провел руками по лицу, разглаживая нахмуренные брови и убирая с челюсти излишнюю напряженность.       Вытер полотенцем волосы, потом прошелся по телу. Если он правильно помнил, скоро должен будет пройти урок с ребенком на тему Апрельской революции. Услышав такую тему, Нам Гю удивился. Казалось, что такие вещи давно «переписали» и оставили позади. Но, как оказалось, нет, и об этом ему красноречиво намекал текст с «заказом». Впрочем, до звонка с ребенком и погружения в эту тему было еще полчаса. Еще полтора часа занятия и на этом его рабочий день заканчивался.       Как хорошо, что получал он деньги не за количество выполненной работы, а за ее качество. И пока он был новеньким, ему не давали много работы. Что уже было малость печально.       С другой стороны, у Нам Гю оставалось много свободного времени, что тоже было двояко. Нам Гю попросту не на что было его тратить, кроме деградации и сна. С недавних пор это, однако, изменилось. Все в принципе изменилось как-то быстро.       И это было неплохо. Нам Гю не любил затягивать.       Он высушил волосы, чтобы не выглядеть как распиздяй, напялил повязки на руки, прошелся глазами по нужной теме, вспоминая все нюансы, и просто начал ждать. Ни есть, ни пить не хотелось — Су Бон удосужился принести ему стакан воды и остатки вчерашней трапезы. Честно, Нам Гю побаивался это все есть, потому что ну а вдруг испортилось? Сонный и еле соображающий, Нам Гю толком не помнил, как оказался в постели. О том, чтобы не дать еде стухнуть, он вряд ли удосужился подумать.       Су Бон, однако, утешил его тем, что спрятал всю еду в холодильник сам, и даже прибрался для приличия.       Вспоминая слова Ген Су о ненависти Су Бона к уборке, Нам Гю думал, что кто-то из них ему нагло врал. Но на первый этаж он еще не спускался, а проходя мимо лестницы проверить не удосужился. Был слишком занят другими мыслями. А сейчас идти и проверять смысла не было — урок начнется минут через пять.       В себе Нам Гю находил много противоречий, но самым главным было то, что его мизогинность во всех ее уебищных проявлениях у него реагировала именно на женщин, визуально взрослых. Детей его ненавидящие мысли умело обходили, словно те были иными существами. Работало это как с отношением к трансухам, но как именно работало, Нам Гю не понимал. Те несколько раз, которые он посвятил попытке понять природу своей избирательной ненависти, ни к чему особому не привели. Хотя пара предположений у него было. И сидеть и разбирать их, погружаясь в себя, он не хотел. Ни с самим собой, ни с психологом, который когда-то занимался его лечением.       Девочка, с которой он проводил занятие, была подростком. Нам Гю не помнил, в каком классе раскрывается тема Апрельской революции, но решил, что это и не важно. Первые минут десять он провел расспрашивая ее о ее знаниях, о том, затрагивала ли она эту тему раньше и насколько о ней была осведомлена. Ему это было несложно и нужно для понимания, как работать с ней. Девочка была неловкой, зажевывала звуки и слова. Это не было плохо — видимо, она была очень застенчивой. С такими работать несложно. Всяко лучше чем с лентяями и искренне незаинтересованными ребятами.       Апрельская революция была одним из черных пятен в истории Южной Кореи. Некоторое время ее пытались скрыть ото всех, включая самим корейцев. Нам Гю не был уверен, действительно ли эту тему вернули в программу, но заказ был, а работать с этим было несложно.       Он начал не издалека, а перешел к сути: Ли Сын Ман, выбранный на пост президента в четвертый раз из-за отсутствия иных кандидатов, не устроил народ. Первые протесты появились из-за его жестокости, как лидера. Помимо фальсификации выборов ранее, он был упертым антикоммунистом и диктатором, при правлении которого Корея как раз подвергалась разделению на Южную и Северную.       Из-за смерти обоих оппозиционных кандидатов — Че Бон Ама и Че Бек Ока, — народ желал выбрать хотя бы вице-президента, но и эти выборы оказались безрезультатными, ибо власти объявили единственного кандидата — Чан Мена, — проигравшим.       Такое решение не устроило обычных жителей еще больше. Митинги и восстания сопровождались борьбой полиции с людьми. Такие беспорядки впоследствии привели к расстрелам народа, что остановило митингующих из страха смерти. Однако, ненадолго: вскоре был найден убитым студент. Труп его был обнаружен в порту Масана, что послужило толчком к новой крупной демонстрации, которые впоследствии прошли по всей стране. Массовые акции протеста прошли в крупных городах, включая Сеул. В ответ было объявлено чрезвычайное положение.       Нам Гю старался разговаривать размеренно, отсылая девочку на разного рода источники, вроде статей, где она могла подробнее ознакомиться с жертвами и именами участников. Дал ей ссылку на сайт, где показывались особенно горячие точки, в которых происходили митинги. Девочка иногда неловко сипела, записывая конспект, а Нам Гю в такие моменты приостанавливал свое повествование и говорил медленнее, повторяя некоторые вещи по паре раз, чтобы она все успевала записывать и усваивать информацию. Иногда он задавал ей вопросы и интересовался ее мнением об этой ситуации, но она выражала его коротко и скомкано. Нам Гю ее за это только хвалил, мол, хорошее мнение, мне оно нравится.       Она ему на это не отвечала, но было видно, как она краснеет и улыбается. Нам Гю не мог не удивиться такой хорошей ученице.       Дальше рассказ пошел о Кровавом Вторнике, получившем свое название из-за огромного количества погибших и пострадавших, о количестве всех этих жертв и о затруднительном положении, в которое вогнало себя правительство попыткой борьбы против протестов. Около двухсот шестидесяти преподавателей из вузов подавали заявления, желая расследования кровавых событий злосчастного вторника и отмены результатов президентских выборов.       По итогу, Ли Сын Ман оказался отстранен и изгнан. Экстренное заседание избрало на пост временного правителя министра иностранных дел, Хо Чона. К сожалению, этот человек оказался приверженцем «свергнутого» президента, и, вместо реформ, которых требовал народ, лишь укрепил тогдашние устои. Чтобы плотнее засесть на этом посту и не подвергнуться такому же результату, что и Ли Сын Мин, окружил себя политиками и иными влиятельными людьми, поддерживающих взгляды их прошлого президента. Временное правительство Хо Чона управляло страной до августа того года. Помешало им то, что приступил к работе Кабинет Министров во главе с Чан Мёном.       Нам Гю подходит к концу, рассказывая о реакции Северной Кореи на происходящее. Задает вопросы, вроде «по твоему мнению, какие последствия принесла Апрельская революция?», и, выслушав ответ и немного его раскрыв, дает ей пару заданий. Пока она их пишет, готовясь отвечать устно, Нам Гю снова задумывается о Су Боне. Конечно, о нем — у него же нет других интересов и увлечений.       Нам Гю бесится, понимая, что это правда.       У него не было каких-то конкретных увлечений и интересов. Все хобби, которыми он увлекался, больше его не привлекали. Хотя, справедливости ради, долгое время после травмы у него на эти хобби не было ни времени, ни сил. Но до этого? До этого была зависимость, которая не давала ему времени на увлечения. А в школе, в университете? Нам Гю не смог закончить университет. Долги по учебе он выплачивать буквально не успевал, а собирались они в большие суммы. Он старался учиться, параллельно работая в баре. Благодаря тому одногруппнику и первой интрижке, он смог сдать тесты, чтобы с первого курса перейти на второй, но дальше не заладилось — зарплаты банально не хватало. Он отчислился, не доучившись даже до второго семестра, и жалел об этом. Ушел и полностью погрузился в работу в баре. Зарплаты, которую он еще долго делил на две части, одну из которых отдавал на погашение долгов, хватало, чтобы снимать квартиру и не умереть от голода. В основном он питался какими-то дешевыми полуфабрикатами, чем убил свое здоровье еще тогда. А потом, обретя какой-никакой стаж, доработался до того, что его посвятили в секрет такой успешности их клуба.       Наркотики.       Какое-то время с соблазном удавалось бороться. Мотивировало его в основном нежелание уподобляться матери. Он правда ненавидел ее всем сердцем, и ровно настолько же не хотел становиться на нее похожим. Но продержался он чуть больше месяца. Начал с травки, потом перешел на синтетику.       К героину он пришел все в том же клубе.       Нам Гю до сих пор ненавидел себя за это. Стать тем, кого больше всего презирал — ужасно. Радовало только то, что он смог от этого излечиться, а мать — нет. Ну и поделом этой шалаве. Заслужила. Тогда, может, Нам Гю тоже заслужил все те унижения, на которые шел, чтобы получить дозу?       Девочка подала голос, и Нам Гю вернулся в тему их лекции.       Они погрузились в обсуждение, параллельно чему Нам Гю подначивал девочку вступить в некоего рода дебаты, чтобы понять уровень ее осведомленности. На это понадобилось много времени, очень старательный подбор слов, который не обидел бы ее и не вызвал ненужной агрессии, но, в конце концов, Нам Гю своего добился, и доселе скромная и зажатая девочка начала ставить его слова под сомнения, утверждая, что так быть не могло. Сначала она делала это неловко, но Нам Гю намеренно вливал в свои слова столько бреда, что она раззадорилась и начала с ним спорить. Это было забавно.       Они провели оставшееся время лекции разговаривая, раскрывая тему и выполняя ее домашнее задание.       — Кангал!       Нам Гю вздрогнул от громкого голоса, извинился перед ученицей и они попрощались — урок подошел к концу еще некоторое время назад, но ни она, ни Нам Гю этому значения не предали. Девочке нужна была помощь с домашним заданием, а у него не было ничего из развлечений или дел, которые стоило бы сделать.       Закончив звонок, Нам Гю закрыл программу и повернулся в сторону двери. Су Бон уже стоял там, сложив руки на груди. На губах играла улыбка.       Нам Гю неловко улыбнулся в ответ. Вот сейчас-то стыд и пришел.       Он окинул Су Бона заинтересованным взглядом. Расширенные к низу брюки соблазнительно обхватывали бедра. Ремень плотно сжимал талию, делая ее более выразительной. Жаль, что за длинными рукавами кислотно-зеленой рубашки, не было видно рук. Нам Гю хотелось бы посмотреть на них снова.       — Что-то нужно? — Стараясь оставаться нейтральным, спросил Нам Гю. Чтобы не «пускаться во все тяжкие» снова, он отвел взгляд. Утренний инцидент помогал ему не поддаваться каким-то желаниям, но заставлял чувствовать себя неловко. Тем более, что Су Бон на него смотрел вполне беззастенчиво.       — Ты нужен, — в голове опустело, и осталось одно, отдающееся эхом «ого». Он выгнул бровь, снова поворачиваясь к Су Бону. Это его какие-то фантазии вдруг стали максимально отчетливыми? Может, антидепрессанты имели такую неоднозначную побочку? Выпил он их еще утром, но исключительно ради приличия — психиатр говорил, что они могут помочь от хронической боли, депрессии или навязчивых мыслей. Все это притупилось и «почти прошло» только благодаря неимоверной удаче и навязчивому игнорированию проблемы, а не из-за препаратов, которые иногда делали даже хуже. Но и менять антидепрессанты не было желания — они ему не так уж и сильно вредили, а, значит, были неплохими.       — Зачем?       Су Бон делает жест, будто звонит кому-то. Нам Гю втупую смотрит на него пару секунд. Потом, с горем пополам, вспоминает: они договаривались, что Нам Гю поможет ему разобраться в функциях нового телефона. И что-то с соцсетями. Что конкретно, он не помнит и не особо понимает — интерфейс интуитивно ясен, и на кой черт там помощь его нужна? Он ведь даже не снимает никакие видео и не выставляет никаких фоток, чтобы понимать в этом блогинге хотя бы требуемый минимум.       — Сейчас?       — Я подойду.       — Воды нальешь?       Жестом показывая «ок», Су Бон уходит в свою комнату. Он двигается плавно и быстро. Нам Гю не знает, с чем это можно сравнить. И любоваться долго не выходит: Су Бон, опять же, быстрый, когда не тащится с ним куда-то. И мысли начинают по второму кругу крутить вопросы «зачем он постоянно со мной таскается?», «почему?», «чем я это заслужил?». Нам Гю знает, что не получит конкретного ответа, пока не озвучит вопрос лично Су Бону. Но он боится.       Впрочем, важно ли это? Ему давно стоит начать брать то, что дают, и не задаваться вопросами.       Краем глаза он смотрит на красный ноутбук, купленный для него. Он так и не дотронулся до него, пользуясь своим. Старым, купленным с рук и уже использованным кем-то до него. Ноутбук работал неплохо, пусть и выключался сам по себе, если его слишком загрузить или долго не выключать. О новом Нам Гю вспомнил буквально только что, но до сих пор не знал, что должен чувствовать по поводу этого подарка. Радость? Благодарность? Пока что в нем отзывались лишь стыд, чувство долга и необъяснимая печаль. Было приятно, но недостаточно для того, чтобы перекрыть все остальные, настоящие чувства.       Нам Гю неловко отвернулся, пальцами проводя по клавиатуре своего ноутбука. Его все еще шатало из-за вчерашних эмоциональных качелей и нервотрепки, а сегодня, видимо, он ловил «отход». Ну или сам себя на этих качелях раскатывал. Или еще что угодно — суть была в том, что он ничего не понимал, а чувства испытывал разные и менялись они резко, обескураживая и этим самым раздражая. Казалось бы, всего пару минут назад он был рад видеть Су Бона, а потом в голове что-то щелкнуло и он грустил из-за подарка. Подарка! Который ему нравился, который, очевидно, был нужен. У него не было права грустить, но из-за знания этого и радости, которая никак не приходила, начинал раздражаться.       Чувствовать и не понимать чего-то он любил не меньше, чем что-то забывать. Он вообще дохуя чего не любил. С этим, наверное, стоит начать что-то делать. То, каким он был несговорчивым даже с самим собой, на пользу, очевидно, не шло. Ни ему, ни кому-либо еще.       Кстати. Стоило бы позвонить Мин Су, узнать наконец, чего тот хотел, что даже готов был ждать ответа и нормальной эмоциональной реакции.       Нормальной реакции. Нам Гю раздраженно фыркнул. Видимо, Мин Су все еще должен подождать.       От метаний его отвлек стук стакана об стол и навалившийся на спинку стула Су Бон. Нам Гю поднял голову, чувствуя себя неловко. Сверху вниз, развеселенно улыбаясь, на него смотрел Су Бон. В домашнем. Снова с майкой, открывающей вид на руки, и волосами как-то сильно взлохмоченными. Нам Гю сощурился, всматриваясь в его лицо. До этого он думал, что глаза у Су Бона темные, но сейчас казалось, что за черной радужкой есть голубой ободок.       С глаз он неосознанно перескочил на губы, но практически мгновенно отвел взгляд, опустив голову на стол и схватившись за стакан, как за спасательный круг. Вот это да.       — У тебя же был хороший телефон? Уверен, что не справишься?       — Pour un flirt avec toi Je ferais n'importe quoi, — пропел Су Бон с интонацией, которая совмещала в себе веселость и нежность. Нам Гю снова повернулся к нему.       — Это… что это за язык?       — Я свой телефон не менял пару лет, — Су Бон плюхнулся на край его кровати, а Нам Гю не мог не радоваться тому, что имеет мало-мальскую любовь к чистоте. Иначе бы сейчас со стыда не то, что умер, а унесся бы прямо в преисподнюю. — А там вроде много нового навернули. Не хочу сам ковыряться.       — А почему не менял?       — А зачем? Мне нужны были только Мин На и Ген Су.       — Кстати об этом, — Нам Гю запнулся, глядя на то, с каким детским восторгом Су Бон открыл коробку с новым телефоном. Это выглядело… ну, мило? — Почему ты так резко пропал из музыкальной индустрии?       — Так меня по психушкам мотало. — Свой ахуй скрыть не получилось. Подняв брови, Нам Гю уставился на Су Бона, как на какое-нибудь сказочное существо. Эта информация казалась какой-то ошеломительной. Вместе с этим Нам Гю ощущал необъяснимое дежавю, словно слышал эту новость уже не впервые. Но как он мог? Ни Ген Су, ни сам Су Бон об этом не упоминали. А вдруг все-таки упоминали? Неужели Нам Гю выпустил из головы такую важную информацию? — И Мин На меня тоже мотала.       — А можно… ну, поподробнее? — Что значило это «мотало»? Су Бон, если и имел диагноз, то должен был проходить лечение в одном конкретном месте. О шалаве он даже спрашивать не стал — помнил, что она пыталась запихать Су Бона в психушку, но, наверное, только сейчас принял эти слова всерьез.       — Ну, — Нам Гю пересел к нему на кровать, чтобы забрать телефон из чужих рук и вставить новую сим-карту самостоятельно. Су Бон не пытался ему противостоять. — Еще до того, как я дал свой последний концерт, у меня появились некоторые проблемы, — он выразительно, но сдержанно дернул рукой, неожиданно задев щеку Нам Гю. Тот предпочел подавить свой восторг и страх от такого простого прикосновения и удовлетворенно кивнул сам себе, когда телефон включился, показывая логотип фирмы, которой был создан. — И в то время как раз переехал к Ген Су. Он много работал и едва терпел мои выходки, так что я решил найти себе еще кого-нибудь. Чтоб успевали отдыхать от меня по очереди. — Нам Гю испуганно замер, когда Су Бон положил руку на его плечо и уперся подбородком в тыльную сторону ладони. Он не смотрел именно на него, внимание Су Бона, вроде бы, было сосредоточено на телефоне. Но оставалось какое-то неопределенное чувство неловкости. Казалось, возбуждение он снял еще утром. Сейчас, однако, Нам Гю был готов на все, лишь бы руки Су Бона касались не только его плеча. — Я «заново познакомился» с Мин На. Я был очень нестабильным и глупым, а она чувствовала себя хорошо, когда знала, что от нее зависят. Так что я предложил ей переехать в наш… — Су Бон осекся. — В этот дом. Мы друг друга не любили, но как-то по умолчанию решили, что восстановили отношения. А, может, решил только я. Иногда пытался с ней это обсудить, но ей было неинтересно, а я никогда не гнался за знанием того, нужен ли кому-нибудь. Ну вот и метался какое-то время между ней и Ген Су. Потом мы с ним поссорились, потому что ему Мин На не нравилась никогда, а я к ней уже не впервые возвращался. Так что переехал к ней. — Нам Гю уже ввел код, и вместе они ждали, когда все иконки приложений прогрузятся. Нам Гю не знал, что делать или как говорить, но Су Бон, помолчав и дождавшись полной прогрузки, ткнул пальцем в плеймаркет. — Точнее, она переехала ко мне. Сюда. Но уезжала в тот дом, когда я начинал вести себя слишком неконтролируемо. — Понять, что речь идет о спаленном доме, не составило труда.       Замолчав, левой рукой Су Бон забрал телефон и выбрал пару соцсетей, которые, видимо, хотел скачать. Нам Гю молча ему возразил: сначала нужно было разобраться с симкой и номером телефона. Узнать в целом, какой у Су Бона теперь номер телефона, а не тыкать наобум. Тот послушно вернул телефон и начал наблюдать со стороны.       — А потом она начала понимать, что я не только зависимый, но и очень дурной. Так что уговорила меня пойти к психиатру, чтобы мне поставили диагноз и отправили куда надо. Ну, про то, что она меня хотела сплавить, я узнал позже, намного. — Закончив разбираться с настройками, Нам Гю вернулся в плеймаркет, и начал скачивать все, на что ему ранее указывал Су Бон. От истории, которую тот ему рассказывал, становилось очень некомфортно. Звучало это как начало какого-нибудь психологического триллера о девушке-убийце. — Ну а диагноз, который мне поставили, был не так страшен, так что никуда меня не направили, но прописали препараты там и всякое прочее. А из-за них стало еще хуже. Я искал новые, чтобы выйти в положительный результат. Длилось это долго. Но Мин На умудрилась собрать чеки от препаратов и отнести их к какому-то другому психиатру, что-то там ему наплела, и вот — санитары на пороге дома.       Нам Гю не осмелился спрашивать о временном отрезке, в котором все это происходило, но примерно понимал, что произошло это не так давно.       — Переехали мы с ней как раз вот эти два года назад, пару дней спустя после концерта. Ген Су, наверное, до сих пор злится на то, что я позволил всему этому случиться. — Су Бон тыкнул на вкладку с играми и начал листать вниз, изучая предлагаемое. Нам Гю не возражал, не смотря на то, что они не скачали и половины тех приложений, которые Су Бон выбрал до этого. — И вот, в первый раз меня отпустили. Но она не остановилась. Я верил тому, что она говорила, а она продолжала пытаться меня запихать куда не надо. Я не выпивал все таблетки, но из-за странной ситуации и неоднозначности, которую создавала Мин На, не мог верить своему восприятию. Так еще два или три раза меня отпускали. Мне думалось, что это они не правы, раз не задерживают меня, но не настаивал. Ненавижу белый цвет. И ложиться снова в психушку не хотел. — Нам Гю рассеянно ухватился за это его «снова», думая, что надо будет вернуться к этой теме попозже. — Ну и в последний раз у нее почти получилось, как понимаешь. Мне пришлось едва ли не драться за право позвонить Хен Чжу и своему лечащему врачу, но по итогу легче оказалось сбежать. Наверное, стоит сказать спасибо за то, что они не обкололи меня транквилизаторами. И вот я понял, что Мин На тотально не права. А телефона или кошелька с собой не было, так что до дома доезжал на попутках. Сначала оказался у ее «безопасного» дома, но оказалось, что она уже сменила замки, и попасть я в дом не смог. Зато смог в гараж. Оттуда сюда. Ну и все.       — А почему ты мокрый был весь?       — Это… — Су Бон невесело усмехнулся, сжал его плечо и устало вздохнул. — Пусть будет секрет.       Нам Гю не стал спорить и погрузился в размышления. Количество информации, вываленной на него, ошеломляло. Ситуация вся эта была не просто отвратительной. Ее было не жаль назвать откровенно хуевой.       И как он должен был реагировать? Нужно ли было выразить поддержку, сочувствие или радость от того, что этот наверняка странный период закончился? Или, может, стоило отругать его бывшую? Или… что, блять, в такой ситуации делать?       И молчать ведь тоже нельзя, да? Это не воспримется хорошо. А Нам Гю не хочет, чтобы Су Бон воспринимал его плохо. И что делать, что сказать?       Су Бон все еще почти-что лежал на его плече, так что Нам Гю, чувствуя себя максимально неловко и непонятно, потрепал его по волосам, выгнув руку так, что она наверняка закрывала чужой обзор. Но он просто не знал, что еще сделать. Банально не понимал. Нужна ли Су Бону поддержка? То, что Су Бону нужно дать понять, что его слушали, было единственным, что знал Нам Гю.       Ожидая загрузки приложений, он поежился. Это был тотальный пиздец.       — Мой отец, — Нам Гю откашлялся, слыша, как сильно просел его голос. — Тоже постоянно катался по психушкам и рехабам, пока еще жил с нами. Только его туда запихивали копы и врачи, на пороги которым кенты папаши закидывали его. В основном с передозом или чем-то вроде. Обычно успевали откачивать.       — Он умер?       — К счастью, — кивнул Нам Гю. Тему родителей он в общении с кем-то уже затрагивал, но вот так, без яркой агрессии и ненависти, делал это, наверное, впервые. Странно было разбавлять атмосферу такой хуйней, но Нам Гю слабо представлял, что еще мог бы сказать. — Один из его дружков обкололся героином и забил его во время прихода.       Потом героином увлеклась мать, а Нам Гю, ненавидящий ее и до этого, вовсе перестал принимать ее за человека. Вещи, которые она делала ради наркотиков и уважения среди этого скота таких же дебилов, что и она с отцом, были Нам Гю ненавистны. Он надеялся, что, войдя во взрослую жизнь, никогда не станет таким же. Он правда старался ради этого, мечтал закончить обучение, получить высшее образование.       Но денег на погашение учебных долгов не было. Героин был дешевле, если знать, откуда брать. Иногда, если правильно пользоваться телом и своими желаниями, он становился бесплатным.       — Ну и похуй на него, — прямо ему в ухо фыркнул Су Бон, проводя ладонью свободной руки по его спине. Он немного задирал футболку, заставляя Нам Гю чувствовать много странных чувств. Кажется, сегодня у Су Бона было реально странное желание касаться его. Это не могло не радовать, но вместе с этим напрягало. Не в плане того, что Нам Гю чувствовал себя неприятно. К сожалению, нет.       — Похуй, — согласился, даже не зная, что еще добавить.       Господи. Еще пару часов назад его разбудил самый горячий парень в его жизни, на которого Нам Гю больше, чем на кого-либо еще, засматривался. Этот же парень подал ему «завтрак в постель». Потом Нам Гю кончил, воображая, как этот парень мог его душить и засовывать пальцы ему в рот. А сейчас Нам Гю узнавал, что этот парень имеет нихуевые такие проблемы, которые нихуя себе как пугают. Потому что нет причин, по которым постоянные шастанья по психлечебницах на нем могли бы хорошо отразиться.       А еще Нам Гю узнал об этом парне столько, сколько за раз ему не рассказывали чего-то личного никогда. И он, блять, ответил взаимностью на это.       И, думая об умершем папаше и грязи, в которой он жил, Нам Гю едва сдерживал приятную дрожь от чужих прикосновений. Нормально, нет?       Что за эмоциональный разъеб?       Тем не менее, Су Бон снова резко перевел тему на что-то максимально нейтральное. Начал задавать вопросы о регистрации, о том, как играть в некоторые из игр, которые они скачали. Пока они вместе листали новостную ленту в одной из соцсетей, начал расспрашивать про особые метки возле ников, вроде галочек или смайликов. И бесконечно удивлялся. Нам Гю тоже удивлялся. Но не тому, что рядом с никнеймами людей стоят смайлики, а тому, насколько Су Бон казался не посвященным во все эти штуки. Это вводило в ступор, но дало ясно понять, что помощь с телефоном Су Бону действительно была нужна.       Суть диалога плавно перешла с непонятно почему популярных постов на медийных личностей. Су Бон, интереса ради, назвал пару имен и псевдонимов, и, вот те раз — всех названных и найденных Су Бон знал лично. Слушать его удавалось с трудом — Нам Гю обращал все свое внимание на руки, скользившие по его телу. Даже сквозь слой одежды, прикрывающий туловище, Су Бон иногда задевал его локти, а Нам Гю благодарил себя и ненависть к своему телу и прошлому за то, что надел эти ебучие повязки.       Он метался между откровенным наслаждением от ласк, о которых мечтал буквально утром, и ужасом, смешанным с презрением и отвращением. Все это было сложно.       Сомнений в том, что Су Бон касается его именно потому, что хочет сам, не было.       Но они были в том, продолжатся ли эти прикосновения после того, как Нам Гю покажет свои шрамы.       Самым легким решением оказалось просто разозлиться. Вопрос был в том, хотел он злиться в компании Су Бона или в одиночестве.       — Am I doing something weird? Is that why you're angry? — Озадаченный тон сопроводился тем, что Су Бон отстранился от него. Это дало шанс вздохнуть, но не понять, что значат эти слова. — Ты напряжен.       — Это… — запинка показалась глупой, но она была нужна. Нам Гю просто не знал, какие слова подобрать и что именно хочет сказать. Попросить отдыха? Потребовать не касаться? — Устал сильно.       Су Бон сощурился, глядя на него, а гнев Нам Гю снова потупился, путаясь со смущением.       — Тогда с остальным я сам разберусь, — интонация его была не то чтобы утвердительной. Частично Нам Гю показалось, что это был приказ или что-то вроде, но никаких конкретных указаний именно для него не было. И что он должен был думать? — Мне была нужна помощь с треком. Если захочешь — скажи.       Сама формулировка показалась Нам Гю спутанной, но в остальном это было самое целостное и понятное из всего, что он слышал от Су Бона. Это удивило. Даже порадовало — Су Бон, казалось, осознавал, что у него нет ни сил, ни желания понимать его коверканные словечки, а потому общался «попроще». Нам Гю ему кивнул, думая, что именно может помочь ему расслабиться, выкинуть весь гнев разом? Су Бон мягко потрепал его по волосам, прежде чем уйти, закрыв за собой дверь.       Понимал ли Су Бон, что вел себя сегодня особенно странно? Или, может, Нам Гю себя накручивал, и поведение Су бона совершенно не отличалось от того, что было раньше?       Нам Гю сидел, глядя на руки, сжатые в замок. В голове было пусто, но это было хорошо: думать не хотелось ни о чем.       Гнев накатил резкой волной. Удушье подступило к горлу, кожа зачесалась. Он вскочил, словно обожженный, руководствуясь невыносимым желанием что-нибудь испортить, уничтожить, лишь бы плохо было не ему, а чему-то, что его окружало. Он чувствовал себя глупо, стоя и тяжело дыша посреди комнаты: Нам Гю понятия не имел, что мог бы испортить и не пожалеть об этом позже. Но от уничижительных мыслей его отвлекла боль в ноге, стрельнувшая резко, коротко, и вернувшая его не в спокойствие, а в настоящее бешенство. Уже даже не пытаясь поддаться мыслям разума, он рванул к стене, быстрым, грубым движением спихнув все с полки на пол. Учебники, подаренные некогда книги, коробку с мелочевыми штучками, вроде медалей по сроку его чистоты и маленьким игрушкам из киндеров, которые ему просто хотелось хранить. Он не услышал желанного звука, который дал бы понять, что что-то сломано безвозвратно. Не почувствовал, что его гнев нашел реальный выход. Взгляд метнулся к раскиданным на полу вещам. Он подсел, схватил ближайшую к нему книгу и с чувством швырнул ее в стену. Глухой стук его совершенно не устроил, но пришло осознание: нужно что-то другое, а не швыряние вещей. Это не помогает. Но что еще? Что, блять, еще? Он трясся, пока гнев, смешанный со всеми остальными эмоциями, клокотал в нем. Как же, как же он ненавидел то, в чем жил. Как же он ненавидел саму жизнь, самого себя. Под руку попалась трость и он, не раздумывая, взял ее в руку. Увесистая, с железным наконечником, она показалась ему причиной всех его бед. Сжав ее за рукоять, он, не зная, что хочет или может сделать, швырнул ее на пол. Звук получился громким, позволив Нам Гю почувствовать долгожданное, пусть и очень короткое наслаждение. Внимание быстро переключилось на посуду, которую не успел убрать с утра. И стакан, в котором все еще была вода, принесенная Су Боном, быстро полетел в ту же стену, что и книга. Он разлетелся на осколки, и это дало немного спокойствия.       Все чесалось. Хотелось сделать больно, но себе или другим? Он не понимал, просто чувствовал нужду в этом. В расстроенных и еще более непонятных чувствах он схватил тарелку — в отличии от стакана, пустую, — и швырнул ее об пол. Тарелка разлетелась и он в ярости зашипел: пара осколков попала ему в ногу. Это не вызвало еще больше раздражения, но и не успокоило, как ему бы хотелось. Психанув, Нам Гю опрокинул и комод. Все листы и важные ему бумажки, не являющиеся документами, разлетелись и медленно падали на пол. Нам Гю отмахнулся от них, едва отскочив от комода, упавшего совсем рядом. Только благодаря чуду и тому, что отскочил он не назад, а к кровати, осколки не оказались в его ногах в еще большем количестве.       Об край кровати он буквально споткнулся, и вместо того, чтобы нормально сесть или наоборот, продолжить стоять, просто на нее упал.       И все.       Гнев не бурлил больше так яростно, выталкивая из его головы мысли о чем-то хорошем, кожа не чесалась от переизбытка эмоций, а удушье из-за бешенства сменилось недостатком воздуха из-за комка, застрявшего в горле. Резкая вспышка нервов закончилась быстро, хотя до этого весь спектр раздражителей капал на него, наверное, еще с первого дня знакомства с Су Боном.       Нам Гю отстраненно заметил, что нога, не смотря на текущую кровь и пару осколков, торчавших из нее, не болела. Может, зудела, но совсем не агрессивно и не раздражающе. Просто напоминала, что что-то не так, и это нужно исправить.       Он хотел было склониться, чтобы выдернуть единственный крупный осколок, но понял, что совсем не хочет двигаться. Мышцы будто сковало, не позволив ему даже вздохнуть полной грудью.       Казалось, впору было заплакать, чтобы скинуть последние остатки напряжения, но, несмотря на продолжающееся душащее чувство, слезы не шли. Он уткнулся лбом в колени, свесив руки на пол и лениво скользя по нему пальцами. Краем сознания Нам Гю подумал, что впору было бы прибраться — много пыли и волос собралось.       Накатила усталость.       Су Бон, не стучась и не предупреждая, вошел в его комнату. Нам Гю не горел желанием поднимать на него глаза, а в обычной ситуации и вовсе сгорел бы со стыда за такое инфантильное и неконтролируемое поведение. Но сейчас? Сейчас он думал лишь о том, что он ебаный неудачник, который жалуется на то, что легко можно исправить. Но что он должен исправить? Как? И зачем?       Касания Су Бона больше не казались ударами тока — в них ощущалась забота и твердость, которой, как внезапно понял Нам Гю, ему ужасно не хватало. В чужую руку хотелось вцепиться, лишь бы чувствовать уверенность в чем-то, но не было сил. Руки просто не поднимались, а ком в горле мешал говорить. Не давал ни разрыдаться, чтобы наконец отпустило, ни поговорить, чтобы показать, что он все еще жив, что ему что-то нужно или наоборот.       Но Су Бон понимал его, даже не слыша намеков или напрямую сказанных слов. Пробормотал что-то своим добрым голосом, мягко поднял за плечи и посмотрел прямо в глаза. Он давал ему возможность ускользнуть от зрительного контакта, но Нам Гю этого не требовалось — он просто завис, глядя на Су Бона. Красивого и по-настоящему хорошего.       С трудом он понял, что ему пытались сказать. Речь проплывала мимо сознания, и, честно, он некоторое время не понимал, что с ним в принципе разговаривают.       Но Су Бон не тряс его за плечи, лишь бы привлечь внимание. Не ругался, и выражение его лица не менялось — он продолжал быть терпеливым и медленно, выразительно повторил свои слова пару раз, пока не дождался от него утвердительного кивка. Нам Гю моментально забыл, на что согласился. В пустой до этого голове отпечатались только касания к нему Су Бона, его аккуратность и постоянная болтовня, смысл которой осознать не получалось чисто физически, но даже тот факт, что Су Бон разговаривал, а не оставил его в тишине, неимоверно грел.       В себя, пусть и немного, удалось прийти, когда Су Бон положил его руки на свои плечи, а потом, попросив держаться, поднял. Нам Гю, даже с пустой головой и непонятными чувствами, вмиг сошел с ума — Су Бон поднял его на руки, и, постояв так немного, аккуратно зашагал из комнаты. Сопротивления не было лишь оттого, что его сковала бесконечная усталость. Но даже так он чувствовал себя, по меньшей мере, странно. Не неправильно. Просто странно.       Су Бон был сильным, и от этого Нам Гю неловко поджал губы. Оставалось надеяться, что сам он был не слишком тяжелым.       Когда Су Бон наклонился, словно роняя его, Нам Гю вцепился в чужую шею еще крепче, боясь упасть. Но чужие руки мягко приобнимали его за спину. То, что его не бросают, а укладывают на кровать, Нам Гю понял запоздало, когда Су Бон уже отстранился. Жестом попросил его подождать и быстрым шагом исчез из комнаты.       Пустота уже начала проходить, но преобразовывалась в ясность ума, а не в эмоции, появления которых он ждал с затаенным страхом. Но они никак не приходили. Ни стыда, ни страха, ни гнева. Была неопределенность в ощущениях. Была благодарность, что не странно. А еще очень тихое, умиротворенное обожание. Не составляло труда понять, к кому и почему, но ужаса и отвращения к себе за такое осознание не было. Нам Гю вдруг подумал о том, что его влюбленность, чисто теоретически, могла бы быть взаимной. Если просто закрыть глаза на то, что они разных статусов, разных взглядов и характеров. Игнорируя то, что Нам Гю в истории своей жизни был сам себе врагом, и до сих пор им являлся.       Чисто теоретически — отбросив мысли о том, какой он плохой и какой Су Бон хороший, — у них хотя бы что-то могло выйти?       Появившийся Су Бон отвлек от мыслей. Теперь Нам Гю отчетливо слышал его голос. Его мычание какой-то мелодии под нос.       Нам Гю вдруг понял, насколько сильно ему нравился чужой голос.       Конечно, он знал об этом всю жизнь, а за небольшое время совместной жизни убедился особенно сильно, но, кажется, именно сейчас Нам Гю подумал о красоте чужого голоса без раздражения или возбуждения, перекрывающего все остальное. Он сощурился на Су Бона, который выпрямил его ноги и сел где-то рядом. Тот шепотом извинился, а потом Нам Гю зашипел от боли. Дернуть ногой, из которой Су Бон сейчас доставал осколок — или их несколько?— не получилось из-за силы, с которой Су Бон ее придавил к кровати. От боли и внезапного осознания хотелось смеяться.       Нам Гю вдруг очень ясно понял, что все это время запрещал себе быть влюбленным. Он знал о своей влюбленности, не отвергал, принял ее как факт, но не как что-то хорошее.       Запрещал себе быть влюбленным, подумать только!       Это явно не было осознанным решением, а если и было, то все это время Нам Гю сыпал себе соль на рану и искренне не понимал, почему так больно. Какой он, оказывается, глупый и невнимательный. Не зря он думает, что его главный враг — он сам.       С таким мировоззрением и такой невнимательностью иных врагов ему и не нужно было.       Су Бон провел ладонью от лодыжки к колену, щекоча таким образом.       И вдруг стало легче. Флиртовал ли с ним Су Бон или просто был тактильным придурком с чувством вседозволенности, показалось неважным. Куда сильнее хотелось не бояться его касаний, а подставляться под них, даже если образы становились навязчивыми. Выпустить пар он всегда успеет, а расслабиться и получить то, что нравится — нет. Ему еще стоит вернуться к мысли о «запрете на чувства», но лучше сделать это потом, в иной обстановке. А пока что ему нужно просто не поддаваться на любые, плохие мысли.       Он снова зашипел, когда Су Бон, вытащив еще один осколок, прошелся по ноге влажным куском ткани. Видимо, обрабатывал.       — Получше? — Голос был тихим, и распознать эмоции в нем не получилось. Нам Гю пялился в потолок, не решаясь опустить взгляд.       — Да, спасибо.       — Тогда полежи тут немного, — Су Бон погладил его по колену и натянул штанину на ногу. — Принести тебе телефон или ноут?       — Я не ребенок, — Нам Гю чувствовал странную легкость, сильно контрастирующую с ощущением нереальности происходящего. — Но спасибо.       Су Бон ему добродушно хмыкнул, и, не дожидаясь продолжения диалога, вышел, закрыв за собой дверь.       Нам Гю полежал пару секунд, пытаясь придумать, куда и зачем ушел Су Бон. Потом еще немного времени провел думая над тем, как себя развлечь. И как-то вдруг понял, что он, вообще-то, в комнате Су Бона. Более того — на его кровати.       Он приподнялся на локтях, осматриваясь. Окна были закрыты, но все равно пропускали сквозь себя небольшие лучики света. Занавески были черными и плотными. Прямо перед окном стоял широкий стол, на котором стоял купленный только вчера компьютер. Когда только Су Бон успел его установить? И к чему была такая спешка? Чуть поодаль от монитора стоял и микрофон. Неопрятной кучей перед клавиатурой валяются блокноты и карандаш, которые они вчера купили.       Теперь Нам Гю сомневается в том, что Су Бон в принципе спал этой ночью. Нам Гю как-то не сильно воспринял слова Ген Су о том, что Су Бон — трудоголик, и сейчас ему кажется, что зря не обратил на них внимания.       Интересно, а Су Бон шутил, предлагая ему поучаствовать в записи трека? И неужели Су Бон планирует выпускать альбом, записанный не в профессиональной студии, а прямо из дома? Это кажется странным, но в то же время очень осмысленным.       Когда та шлюха только продала ему дом, эту комнату Нам Гю посчитал слишком хорошо обустроенной, чтобы что-то в ней менять. Так и не успел придумать, что из нее сделать, как появился Су Бон, устроив ему приключение, а потом поселился здесь.       Черные стены, вопреки всему, не заставляли Нам Гю чувствовать себя некомфортно. Не казались давящими и сжимающими, а как-то даже наоборот. Ощущались так, словно пространство было безграничным, а Нам Гю просто недостаточно внимательный для того, чтобы понять его масштабы. Интересно, висели ли здесь раньше плакаты? Или что угодно, не делающее стены такими… голыми?       Нам Гю снова лег, касаясь щекой одеяла. Заправленного кое-как, холодного. И подумал, что все его восприятие похоже на эффект травки. Такое расслабленное, рассеянное и несколько гиперболизированное.       От мыслей, едва связанных друг с другом с логической точки зрения, его вновь отвлек Су Бон. На этот раз он не закрыл за собой двери, а в руках снова принес стакан и еду. Это было забавно. Под тарелкой Су Бон придерживал его телефон.       — Второй завтрак и снова в постель? — Вяло пошутил Нам Гю, полностью вставая и забирая из рук Су Бона посуду. Нога неприятно кольнула болью, но на этот раз не в бедре, а в лодыжке.       — Everything for a beauty in my bed, — прилетел ответ с таким же тоном. Су Бон очень тонко чувствовал грань того, когда мог пользоваться иностранным языком, а когда — нет.       — А нормально? — В тарелке был кусок торта. Откуда у них в доме появился торт, Нам Гю предпочел не спрашивать. Ответ мог его сильно разволновать.       — У тебя есть другие татушки?       Нам Гю смертельно уверен, что это не то, о чем Су Бон говорил ранее. Тот, кстати, плюхается на свое геймерское кресло. Радость и разочарование борются между собой, не давая понять, хотелось бы Нам Гю, чтобы Су Бон сел рядом, или нет.       — А о каких ты знаешь? — Пальцами Су Бон проводит от собственного локтя до плеча. Ответ, пусть и немой, но ясен. Нам Гю ковыряет вилкой шоколадный торт, доставая из него начинку в виде ягод. Выглядит сносно. — На плече еще.       — И все? — Интонация явно удивленная, что заставляет развеселенно хмыкнуть.       — А ты чего ждал?       Су Бон пожимает плечами и смотрит на него внимательно. От внимания неудобно, прямо-таки колюче, так что Нам Гю начинает полноценно есть, не боясь быть вовлеченным в диалог. Но боясь, что всплывет вопрос о такой вспышке эмоций. Вопросы о его инфантильности и ненормальности — последнее, что он хочет услышать.       Тем не менее, вопросов ему не задают. Су Бон отворачивается, чтобы включить компьютер, и Нам Гю задумывается о том, какие еще татуировки есть у Су Бона. Черные линии и черепа, похожие на абстракцию на правой руке он уже увидел. А есть ли что-то другое? На спине? Не нужно иметь орлиное зрение, чтобы увидеть четкие линии на его загривке, уходящие вниз, вдоль позвоночника. Есть ли вообще в этих полосах смысл? И как тату-мастеру удалось сделать их прямыми? Насколько Нам Гю знал, это реально нелегко.       — Дедлайны горят, — прерывает тишину Су Бон, подключая к компьютеру наушники. — Тормоши, если что.       И это, если честно, кажется забавным.       Су Бон или смог идеально его чувствовать и теперь знал, когда, что и как он может делать и говорить, или наоборот — вообще ничего не понимал и продолжал быть странноватым парнем, не осознающим, как относится к людям с ярковыраженными проблемами. Оба варианта казались разными сторонами одной монеты, и Нам Гю подумалось, что нельзя исключать и того, что Су Бон мог оба этих качества в себе содержать. Просто интуитивно или осознанно, — что сделало бы его гением в глазах Нам Гю, — комбинировал эти штуки в себе.       Торт шоколадный и с вишней. Тесто мягкое и влажное, ягоды кислые, но без косточек. Это вкусно.       А еще сладкое помогает приостановить выброс кортизола.       Правда ли в этих действиях Су Бона есть смысл, правда ли он так хорошо понимает, что нужно Нам Гю? Или он себе все это выдумывает, принимая желаемое за действительность?       Нам Гю неловко зашевелился, перемещаясь с центра кровати к ее изголовью, чтобы лучше видеть, чем занимается Су Бон. До этого он никогда не был знаком с музыкантами лично, если не брать во внимание пару интрижек на работе. Вряд ли же их можно расценивать за реальное знакомство? Нам Гю коротко выдохнул, не зная, что и думать. А еще он не понимал совершенно ничего из того, что сейчас происходило на экране. Может, со звуком было бы лучше? Но «тормошить» Су Бона с просьбой отключить наушники не хотелось. Вдруг тому реально лучше работается, идеально слыша каждый нужный звук?       Су Бон не был «широким». Да, его плечи были таковыми, но назвать вытянутым казалось более правильным. Под майку, открывающую руки, хотелось забраться и пальцами, лишь бы увидеть, что там за тату и насколько Су Бон в форме. По крепким рукам и его умению таскать и пихать Нам Гю как только вздумается было ясно — форма была нихуевой.       И тут Нам Гю снова почувствовал себя странным.       До Су Бона мужчины его интересовали, но желания смотреть и любоваться у него не появлялось. Ему не нравились мышцы, грубость. Все мужчины, которые были физически сильнее не рассматривались им даже как быстрый перепихон, если только в кармане у них не валялись синтетики. Нам Гю ненавидел чувствовать себя слабым, а соответственно людей, которые были способны его одолеть в любом смысле, неимоверно отталкивали. Поэтому чаще его партнерами были молодые, некрепкие парни или какие-нибудь мазохисты, которые явно не захотят претендовать на роль верхнего.       Пялясь на Су Бона он думал, что, видимо, в любом правиле, которое он для себя создал, должно быть исключение. Потому что не смотреть на Су Бона, не наслаждаться открывшимся видом не получалось. Знал ли Су Бон, насколько красив и сколько раз Нам Гю неосознанно делал ему поблажки, не подстраивая под свои стандарты мировоззрения и прочего?       Казалось, что да, знал, просто не в полной мере. Су Бон был умным. Может, непоследовательным и часто неожиданным во всех смыслах этого слова, но определенно умным.       Нам Гю фыркнул себе под нос. Может, ему в какой-нибудь тетрадочке записать все плюсы и минусы Су Бона, чтобы точно соответствовать этому образу влюбленной школьницы?       От мыслей его отвлек негромкий стук.       С места, где теперь сидел Нам Гю, было хорошо видно, каким сосредоточенным был Су Бон. Он поджимал губы, щурился, и, отстранившись от монитора на расстояние вытянутой руки настукивал ритм по столу. Темп был нарастающим. Но в моменты, когда, казалось, быстрее уже просто физически невозможно, Су Бон хлопал по столу сразу несколькими пальцами, создавая выразительный, но глухой звук. Не было после паузы, дающей передышку, нарастающий темп начинался снова, но уже не доходил до этой резкой точки — Су Бон притормаживал и без него, резко делая стук медленнее.       И в моменте, когда темп постукиваний стал совсем не похожим на то, что было ранее, Нам Гю вспомнил — какое-то такое напевание он слышал вчера.       Видимо, Су Бон все это время мычал под нос свои песни. Он что, почти все время думал о работе? Это было не просто ради фонового шума и отсутствия тишины? Вау.       Мелодия была совершенно непохожа на обычный агрессивный рэп, который сейчас исполняли все, кому не лень. Но и от треков, которые Танос писал раньше, она сильно отличалась. Может, Су Бон уже успел изменить стиль? Или направление музыки в целом?       Нам Гю растворился в мыслях. Голова перестала быть пустой уже давно, но сейчас вернулись и стыд, и жужжащая на фоне тревога. Их, как бы ни хотелось, убрать не получалось. Когда они появились, сколько уже преследовали его, не замолкая? Он не знал. Но сейчас это и не было важно. Он просто смотрел, слушал и растворялся в моменте. Посуду он убрал на пол — ни стола, ни тумбочки рядом с кроватью Су Бона не было, а оставлять это все на кровати не хотелось. Телефон на всякий случай оставил рядом.       В какой-то момент он подтянул к себе ногу и решил посмотреть, что у него там случилось, раз так чешется и ноет.       Но рассмотреть ничего не получилось. Су Бон заклеил ее куском бинта и пластырем. У них дома были пластыри? Нам Гю их точно не покупал, и в своей аптечке ничего такого не лежало — мелкие порезы или такие незначительные ранки он игнорировал. Иногда осознанно, но чаще, конечно, нет. Ему было достаточно плевать на себя, чтобы не обращать на такое внимание.       Отвлечься было не на что. Настукивания прекратились, Су Бон снова склонился к клавиатуре и агрессивно щелкал мышкой.       А еще Су Бон разрешил его «тормошить», если что. И поучаствовать в записи трека.       Участвовать Нам Гю ни в чем не хотел — стеснялся ужасно. Отвлекать Су Бона было неловко. Но и уходить из комнаты не хотелось. Ни к себе, в полный бардак и последствие урагана, который он и устроил, ни куда-либо еще. Хотелось тут, и, может, поближе к Су Бону. Тот сегодня ярко показал, насколько был не против тесного физического контакта.       Но все еще неловко.       Вставать на ноги не было больно, что немного удивило. Но те пару шагов до Су Бона он практически доскакал, а не дошел — проблема была в том, что все затекло. Статистические ощущения ему абсолютно не нравились.       — Су Бон, — тот снял наушники сразу же. Нам Гю неловко сжал его плечо, не зная, как правильно сформулировать свою просьбу и борясь со страхом, что он помешает, что ему откажут, что на него разозлятся. — Можно с тобой?       Су Бон улыбнулся ему, кивнул, и похлопал по бедру.       Нам Гю завис. Информация оказалась слишком тяжелой для осознания. Поднял глаза на лицо Су Бона, который, собака, выглядел невозмутимым. Нам Гю выгнул бровь, выражая свое непонимание всем, чем только мог — слова не шли, потому что он был просто поражен.       — Я не шучу, — Нам Гю уже готов был выдавить из себя удивленный звук, но Су Бон его перебил:       — И не издеваюсь.       Это была тонкая грань. Острая, как лезвие ножа, и Нам Гю это прекрасно чувствовал. Что сейчас должно произойти? Действительно ли Су Бон не издевался? А если не издевался, то понимал ли, насколько его «приглашение» было провокационным и неоднозначным?       Страх сковал его. Понял ли Су Бон, что Нам Гю влюблен? Дразнился ли?       — Кангал. Не бойся. — Су Бон взял его руку в свою, сняв ее с плеча, и снова повернулся к монитору. — Я просто не хочу тащиться за стулом.       — Ты придурок?       — Ты, кстати, вовремя. Зачитаешь мне пару строк?       Нам Гю замялся. С другой стороны, когда в следующий раз ему такое перепадет?       — Смотря каких, — Су Бон сдвинул ноги и придержал его за руку и бок, помогая сесть. Это вызывало странные чувства, но Су Бон не выглядел так, словно происходило что-то из ряда вон, так что Нам Гю тоже решил не заострять на этом внимание.       Решить-то решил, но все равно сжался — Су Бон оторвал левую руку от клавиатуры и положил ему на бедра. Если до этого все могло быть простыми, не очень очевидными намеками или тонким флиртом, то сейчас? Сейчас Нам Гю метался между мыслями о том, что Су Бон придурок, реально не чувствующий границ дозволенного, том, что он заинтересован в нем взаимно и в том, что он откровенно издевался. В последнее попросту не верилось, на второе он готов был молиться, а в первом не сомневался — этот пункт мог запросто перекликаться с остальными.       — Вот, — Су Бон зашелестел страницами блокнота и тыкнул в неразборчиво написанные слова. Нам Гю удивился такому неровному почерку, и текст прочитал только когда Су Бон его озвучил. — Не то чтобы прям зачитать, просто нужна определенная интонация.       — Какая?       Су Бон провел рукой по его ногам, выбив из него мысли резко. Кожа, даже сквозь слой ткани, горела от прикосновений. Он прерывисто вздохнул, сжав руки в кулаки, поджал губы. Это совершенно точно флирт или издевательства. Иначе быть не могло.       За то, чтобы это был флирт, Нам Гю хотел отдать душу.       — Твоя. У тебя уже особенная интонация.       Нам Гю еще раз пробежался глазами по тексту, который лежал перед ним, и растерялся. Он не понимал, какая-такая у него интонация, и как она подходит для именно этих строк.       — Ладно, — он решил не спорить. У него не было музыкального образования, как и не было абсолютно никакого понятия о том, какую идею Су Бон хотел донести в этом треке.       Пока Су Бон включал программу для записи и подключал к компьютеру микрофон, Нам Гю решил, что если это все-таки флирт, то проверить это будет легко. Скользнул пальцами по предплечью руки Су Бона, лежавшей на его ногах, очерчивая линию татуировки. А потом положил ладонь поверх сжатого кулака.       Су Бон среагировал мгновенно, разжав кулак и переплетя их пальцы.       Все-таки флирт.       Нам Гю обдало жаром и негодованием: он что, зря до этого так нервничал?       — Включено. Озвучивай.       Нам Гю облизал губы, склонившись к микрофону поближе. Как только он начал говорить, Су Бон скользнул губами по его уху, заставив его голос дрогнуть. Нам Гю, откровенно говоря, охуел. Не ожидал как-то, что ситуация так резко примет иные обороты. Он крепче сжал в чужие пальцы, но продолжил читать, подозревая, что именно такая интонация Су Бону и была нужна.       Другой рукой Су Бон прошелся по его боку, аккуратно, ненавязчиво. Нам Гю, не задумываясь, поддался прикосновению. Голос его стал дрожащим от эмоций, которые толком не удавалось объяснить — это было все и сразу.       — Повтори еще раз, — попросил Су Бон, прижимая его к себе ближе. Нам Гю снова провел языком по губам.       Как только он начал говорить, Су Бон повторил свои действия, только более ощутимо. Это вызвало табун мурашек и невообразимый восторг, но так же напугало, заставив его разозлиться. Не потому что все было плохо — скорее, наоборот: было слишком хорошо.       — Я сверну тебе шею, если ты делаешь все это ради трека.       Небольшая заминка, произошедшая сразу после его слов, заставила Нам Гю сжаться от ужаса: неужели, все-таки ради трека?       Но страх в секунду изменился удивлением, когда Су Бон подхватил его под спиной и коленями и поднял. Нам Гю издал испуганный звук, вцепился в чужие плечи и растворился в мысли о том, как легко Су Бон таскал его на руках.       И то, как аккуратно Су Бон уложил его на кровать, нависнув сверху. Нам Гю продолжал держаться за него, не в силах переварить и подавить волнение, которое било из него гейзером. Отчаянный стук своего сердца он не то, что слышал в ушах — он чувствовал его каждой частичкой своего тела.       Не получалось даже дышать полной грудью.       — Все в порядке? — Спустя пару секунд немого зрительного контакта, наконец подал Су Бон.       Нам Гю кивнул, вообще не понимая, что ему стоит ждать.       Вблизи рассматривать глаза и черты лица Су Бона было еще более волнительно.       К сожалению, этого удовольствия его лишили. Не резко, но плавно — Су Бон сощурившись и улыбнувшись, склонился к нему. Нам Гю приоткрыл губы, чтобы вздохнуть: кислорода катастрофически не хватало.       Первый поцелуй был аккуратным, скромным. Он крупно вздрогнул, ощутив, как чужие губы скользнули по его скуле, а потом, с секундной заминкой, Су Бон «клюнул» его в подбородок. Сила, с которой Нам Гю вцепился в чужую спину, была неконтролируемой. Наверное, он делал ему неимоверно больно, но Су Бон не показывал дискомфорта, мягкими, короткими поцелуями покрывая его лицо и линию челюсти.       Если это был сон или та, утренняя фантазия, то Нам Гю отчаянно желал умереть в ней.       Крепкие руки скользнули по его бокам, задирая футболку. Нам Гю выгнулся навстречу, кусая щеки изнутри, и едва сдерживая все те восторженные звуки, которые так и рвались. Он не мог быть уверенным, что не запищит или не что-то вроде, а потому предпочитал быть тихим.       Пальцы Су Бона были ледяными, и по его животу он скользил самыми подушечками. Поцелуями он спустился ниже, едва ли не заставив его задыхаться.       Это было что-то с чем-то. Возбуждающее, нервирующее, новое. Желанное.       Зазвонил телефон.       — Выключи, — промямлил Нам Гю, недовольный тем, что идеальный момент разрушен. Перед тем, как отстраниться и найти телефон, Су Бон провел по стыку шеи и плеча зубами, щекоча и будоража.       Прежде чем Су Бон вернулся к нему, телефон зазвонил снова.       Нам Гю ощутил такой прилив ненависти, что телефон из рук Су Бона он бесцеремонно выдернул. Номер принадлежал Мин Су.       — Что, блять? — Рявкнул, дрожа от гнева и возбуждения.       — У меня свадьба на выходных, — голос Мин Су был бесстрастным, словно ему было плевать, что его готовы были убить. Справедливости ради, с такими порывами Нам Гю он справлялся уже не раз. — Найди себе кого-нибудь и приходи. Приглашение я уже скинул.