Шалость

— Я не стану надевать это. — Технически, ты и не будешь. Подходящий глагол — вставля... — Заткнись, Талис. Виктор мысленно вбивает себе в голову очередное правило: ни за что, никогда в жизни, не соглашаться на споры с Джейсом, даже если перспектива в выигрыше превышает свыше пятидесяти процентов, не выставив определённые условия — как минимум, сойтись на том, что нельзя загадывать проникновение чего-либо в тело проигравшего. Сейчас оказывается слишком поздно — кажется, возражать, когда измазанные в смазке пальцы растягивают твоё тело, не самая лучшая из множества идей. Бесполезно. Виктор не видит, но знает, что уголки чужих губ растянулись в самодовольной улыбке ровно в тот же момент, когда где-то сзади раздалась слабая вибрация. Напоминать о безрассудстве и высокому риску оказаться пойманными глупо, Талис наверняка знает о всех рисках, возможно, уже сейчас предусматривает своё поведение и придумывает оправдания, точно нелепые и банальные, как, например, обыкновенное плохое самочувствие. Правда, из-за колом стоящего от странного предвкушения члена, трудно быть уверенным в том, что всё настолько плохо. Есть что-то эдакое, что-то странное и манящее, почти завораживающее. Тихий вздох срывается с губ, когда обтянутая мягким силиконом игрушка аккуратно толкается внутрь. Виктор невольно поддается ближе, прикусив губу. Чувствует, как широкая ладонь скользит по телу, медленно, точно успокаивающе — Джейс словно извиняется за то, о чём совершенно точно не жалеет. Убеждаться в этом не нужно, вибрация пускает крупную дрожь по телу, а где-то в районе бедра ощущаются фантомные следы неожиданно крепкой хватки. — Вот так. Удобно? — негромкая усмешка. Виктор слышит, как шуршат до этого отложенные в сторону брюки, как щёлкает металлический ортез, готовый вновь занять своё место. И сводит брови, вместе с тем бросая на Талиса недовольный взгляд из-за плеча. — Ты даже не дашь мне закончить? — Ни в коем случае. *** Возможно, этот вечер не так плох, как все когда-либо существовавшие до него. Тем не менее, Джейса привела сюда лишь одна весьма конкретная причина — воплотить в жизнь задуманное. У Виктора не осталось выбора. И, лишь в теории, безусловно, где-то глубоко внутри, в самых недрах души и тела, был странный интерес и всё то же предвкушение. Оно пустило волну мурашек в первые секунды после появления в зале, когда несколько взглядов приветливо обратились к ним, а кто-то, более навязчивый, подошёл, чтобы поздороваться и завести непринужденную беседу. Есть что-то забавное в том, чтобы наблюдать за попытками проявить чересчур натянутую любезность. Поддерживать разговоры с разными людьми, вежливо улыбаться и из раза в раз кусать язык, чтобы изо рта не вырвалась несуразная, пусть и просящаяся колкость, через время становится чем-то практически невозможным. Отходить от Джейса — значит добровольно идти на погибель, Виктор уверен, что тот осуществит задуманное в самый неподходящий из всевозможных моментов, но растущее желание абстрагироваться значительно преобладает. Взгляд скользит по блестящим бутылкам и бокалам: оставлять алкоголь без присмотра — глупость, в недостаточно хорошей организации не было сомнений ещё задолго до мероприятия, и сейчас это вызывает лишь слабую улыбку. Виктор оборачивается на Талиса, неожиданно обнаруживает, как во взгляде, что, будто неотрывно всё это время, направлен на него, проскальзывает что-то иное, почти хищное. Рука, до этого лежащая в кармане брюк, неестественно и очевидно показательно дёргается. О, твою мать. Джейс кивает, и этого достаточно, чтобы спешно заполнить сразу оба бокала. Достаточно, чтобы ворох мурашек снова волной прошелся по телу, а внутри что-то сжалось, причем, в буквальном смысле, напоминая о игрушке. Пузырьки в алкоголе лопаются, соприкасаясь друг с другом, их глаза встречаются снова, теперь для того, чтобы безмолвно подозвать к себе из-за отсутствия возможности принести напиток лично. Странное предчувствие когтями сжимает грудную клетку, когда край тонкого стекла едва касается губ. Виктор готов поклясться, что чувствует, как взгляд весьма конкретного человека прожигает затылок. Не ошибается. Тело содрогается крупной дрожью, когда внизу не только раздается, но и ощущается вибрация. Член в брюках призывно дёргается навстречу плотной ткани, головка проезжается по белью, вынуждая прикусить ребро ладони, чтобы подавить нечто подобное скулежу. Приходится спешно, в страхе наткнуться на _чужое_ внимание, оглянуться по сторонам. Привыкнуть — легко, проходить с пробкой можно было бы весь оставшийся вечер, причём, практически без проблем, если бы не маленькое _но_: Талис сбавляет скорость, и ноги начинают дрожать сильнее привычного, а поясница непроизвольно, почти незаметно гнётся навстречу в погоне за удовольствием. Талис кладёт ладонь на талию, несильно сжимает, придерживая, и снова давит пальцами другой руки на кнопку. Виктор неосознанно жмётся к нему боком, сжимая губы в плотную полоску. Они привлекают внимание. Слишком много внимания. И, раз это так плохо, почему страх распаляет ещё больше? Дыхание становится тяжелым, сердце заходится в быстром стуке, так, словно вот-вот сломает рёбра. Становится жарко. Единственное, что сдерживает от нескольких расстегнутых пуговиц на рубашке, а то и вовсе её отсутствия — люди. Чёртовы люди. Из-за них нельзя откровенно потереться задницей и пах, почувствовать натянутую там ткань, что точно ударило бы по самолюбию; нельзя застонать, откровенно, пошло, так, чтобы непринуждённость на чужом лице испарилась, а в глазах куда более явно проявился бы практически животный голод. Тело потряхивает. Из мыслей выбивает голос, тихий и вкрадчивый. — Ты в порядке? — тон чересчур насмешливый, поддразнивающий, Виктор не смотрит, но слышит эту чёртову улыбку на лице представителя всея прогресса. Его ведёт. Ведёт откровенно, бессовестно, до очередных попыток получить _больше_. Сжать игрушку внутри, прикусить щёку, чувствуя на языке едва уловимый металлический привкус. Силикон проезжается по мягким стенкам, давит слишком _правильно_, вибрирует _так_, что самообладание стирается за считанные секунды, ровно так же, как и стыд вперемешку со страхом.  — Клянусь, Джейс, я прикончу тебя прямо здесь и сейчас, если ты не прекратишь, — Виктор шипит сквозь зубы, ощущая, как широкая ладонь скользит ниже, прямиком к пояснице. Он не уверен, но, кажется, Талис оглядывается, и причины становятся ясными чересчур неожиданно — пальцы скользят к ягодицам быстро, настолько, что осознание этого приходит уже после того, как тело пробивает вспышкой. Вспышкой ничто иного, как удовольствия — на игрушку давят сквозь ткань брюк, проталкивая её глубже, Виктор невольно срывается на очередной стон, и цепляется рукой за так удачно подставленное плечо. Кажется, что ещё немного, и под крепкой хваткой ткань начнёт неприятно хрустеть.  — Конечно, конечно, — Джейс мурлычет.  — Обязательно, как только ты избавишься от этого, — снова прикосновение. Снова сжатые губы, снова подавленный и практически неслышный стон. Достаточно сделать несколько шагов в сторону, чтобы подобраться к двери туалета. Достаточно пары секунд, чтобы расправиться с застёжкой за закрытой дверью кабинки, вынуть из себя постороннее, и проучить. Как минимум обидеться. Воротить носом на всё, параллельно продумывая план мести. — Строить планы по уничтожению со стояком не то чтобы устрашающе, тебе не кажется? Ещё раз дёрнешься — и все увидят, Виктор. Поймут, что ты пришёл сюда не посветить лицом, как многие, а лишь для воплощения твоих грязных фантазий. Звучит не так солидно, согласись? — кончик носа тычется в макушку, скрывая усмешку. Рука возвращается к пояснице, скорость уменьшается всего на несколько делений, позволяя облегченно выдохнуть. В самом буквальном смысле из возможных. — _Наших_ грязных фантазий. Не забывай, кто автор этой идеи. Не удивлюсь, если ты... — он замолкает, ощущая, как вибрация снова становится сильнее. Чёртов Талис. — Если т-ты записал её ещё задолго до того, как озвучил. Подписал страничку своим именем.  — _Нашими_ именами. Виктор и Джейс Талис. Кое-кто говорил, что упоминать лишь себя слишком эгоистично, помнишь? Неужели отказываешься от своих же слов?  — Ни в коем случае. Джейс не монстр. Не придурок, способный измываться над своим _партнёром_ на протяжении остатка вечера и ночи. Не эгоист, который пойдёт наперекор чужим желаниям и комфорту ради своего удовольствия. Но, может быть, конечно, лишь в теории, перечисленное существует лишь для того, чтобы отвести подозрения от основной причины — в собственных брюках тоже тесно. Собственное сердце тоже бьется ужасно быстро, дыхание тяжелеет вместе со взглядом, стоит не только увидеть, но и _услышать_ мгновенную реакцию на его действия. Может быть, Джейс хочет взять Виктора в любом удобном месте неподалеку отсюда, чтобы не тратить время на возвращение в общую спальню. Может быть, Джейс неоднозначно заглядывается на отдалённые от основной толпы двери, ведущие в туалет. — Пойдём. — Ты серьёзно думаешь, что я соглашусь на очередную «гениальную» идею? — Виктор ловит его взгляд. Тяжело сглатывает мигом скопившуюся во рту слюну, и шумно вздыхает, потирая переносицу пальцами. Нужно быть придурком, чтобы не понять хотя бы направление хода его мыслей. Нужно быть придурком, чтобы не согласиться. — Пойдём. *** Сердце бьется быстрее. Каждый звук вокруг кажется громче — шум воды, шаги других людей за дверью, кажущиеся такими близкими и являющиеся такими далёкими, эхо звонких голосов и едва уловимая, теперь ничуть не бьющая по ушам музыка. Грудь тяжело, прерывисто вздымается, а тело, будто разум с концами утерял контроль над ним, поддается навстречу каждому из движений. Руки Талиса везде. _Везде_. На пояснице, на шее, в волосах, на затылке, так нужно и правильно подталкивая к себе при поцелуях; на бёдрах, сжимая их чересчур крепкой, ещё более распаляющей хваткой; на заднице, теперь без стеснения надавливая пальцами на промежность сквозь одежду. Сам Талис _везде_, и это кажется буквальным. Виктор чувствует, как тот ведет кончиком носа по шее, как оставляет мокрую дорожку из поцелуев там же; завершает её несколькими короткими укусами, такими, что у особо внимательных явно появятся вопросы и определённые догадки их происхождения; окутывает не теплом, а жаром своего тела, притирается твёрдым членом к бедру, глуша стон где-то в области выпирающих ключиц.  С каждым прикосновением, с каждым поцелуем, с каждым подавленным звуком, эта внутренняя смесь желания и страха создает напряжение, повышает чувствительность, кажется, в сотню, если не в тысячу раз — каждая ласка становится более интенсивной, Виктор уверен, что границы реальности и окутывающих его ощущений вот-вот сотрутся. Если не уже. Слишком хорошо. Он не думал, что однажды станет благодарить неизвестных ему людей за удачную, излишне просторную планировку уборной, но сейчас, когда с него рывками пытаются стянуть брюки, а колено вскоре ощутимо давит на пах и специально, о, Виктор уверен, что специально, притирается, мысли частично забиты именно этим. Джейс жадный. Нетерпеливый: аккуратность и нежность в его движениях читается смутно, с огромным трудом, сейчас им движет лишь желание, захлестнувшее каждую клеточку души и тела. Сказать, что это не нравится — автоматически присвоить себе пожизненное клеймо идиота, не способного признавать и без того очевидные вещи. Когда горячей плоти касается прохладный воздух, тело вздрагивает. Когда широкая ладонь сразу же, не церемонясь, обхватывает стоящий и истекающий выделяющейся смазкой член, Виктор приглушенно стонет. Снова. Когда пальцы скользят к игрушке, давят на неё, будто пытаются протолкнуть глубже, и её кончик с вибрацией проезжается по простате, Виктор думает, что ему будет достаточно несколько жалких минут, чтобы кончить. Джейс тихо смеётся, тычась макушкой в его плечо, когда застёжка собственных не поддается подрагивающим пальцам с первого раза; хмурится, бормоча что-то невнятное, когда это не получается сделать со второй попытки. И губами затыкает уже приоткрывшийся для какой-либо шуточной насмешки рот, мыча неразборчивое. Звенит пряжка ремня, с громким звуком падает на плитку, вынуждая их притаиться и прислушаться, не привлекло ли это посторонних. Держаться на ногах трудно. Держаться на ногах и в сознании — ещё труднее, стоит Талису отстраниться, а взгляду зацепиться за то, что, очевидно, привлекает большую часть внимания. Их разница в размерах всегда была очевидна. Виктор не думал, что она будет проявляться во _всем_. — Мы не станем делать это здесь, — бормочет он, прижимаясь губами к так удачно открывшейся шее. — Нас заметят. Услышат. Представь, как быстро мы потеряем всё, что имеем сейчас, и... — Не станем, — Джейс твёрдо кивает. — У меня есть идея лучше. Плоть к плоти. Виктор не обращал внимание на то, насколько хорошо это может ощущаться. Когда широкая ладонь ложится поверх обоих членов, когда между пальцами остаются считанные сантиметры до их соприкосновения, когда крупная головка проезжается по другой, и изо рта вырывается непонятный звук. Когда ко всему добавляется примесь адреналина, а собственное сердцебиение бьёт в ушах, застилая другие звуки. Он не видит, как свободная рука вновь тянется к карману, чувствует, как вибрация становится сильнее, достигая, видимо, своей максимальной скорости, а к ней добавляется другое, то, чего нельзя было ожидать — толчки. Резкие, никак не идущие вровень с представлениями из-за небольших размеров гаджета, те сводят с ума окончательно. Застилают остатки разума непроглядной пеленой, вызывают перед глазами яркие вспышки, огни, что мечутся из угла в угол. Виктор шумно хватает ртом воздух. Смотрит на Джейса. Он запланировал это. Он был готов. Он продумал каждый свой шаг, наиболее вероятные развития событий, и, судя по всему, сумел воплотить в жизнь лучший. Его взгляд чертовски подходит под определение «пожирать глазами», некогда светлые, глаза становятся потемневшими. Затея перестает казаться глупой ровно в тот момент, когда движения бёдрами и толчки игрушки практически сливаются воедино, Виктор готов поклясться, что Талис тщательно изучил все существующие режимы, чтобы делать _это_. Чтобы глушить стоны своими губами, жмурится и периодически издавать нечто на подобии гортанного рыка, слыша, как на это отзываются негромким скулежом, почти просьбой сделать хоть _что-то_, чтобы довести до конца. И, конечно, он готов это сделать, знает, что близок и сам, если бы не одно «но». Они замирают, когда слышится размеренная, точно пьяная поступь. Взгляд становится испуганным. У Джейса — недовольным, почти звериным. Виктору приходится закрыть рот ладонью, прижать так сильно, как только может, и сжаться изнутри, вытянутся прочной струной, подавляя всё, что так отчаянно рвётся наружу. Человек хлопает ладонями по телу, будто ищет что-то, шумно дышит, не сдвигаясь с места, и это начинает напрягать. Ровно так же, как и то, что ладонь обрывистым движением скользит к головкам обоих членов, заставляя сделать наиболее грозный взгляд. Джейс касается губами острых скул, жмурится, надеясь, что, если "кто-то" и слышит едва уловимый гул, то списывает его на непрерывно работающую вытяжку. Начинает раздражать. Напрягать. Они оба практически достигли предела. Человек откашливается, мечется на месте, и, Виктор точно знает, прожигает взглядом единственную закрытую кабинку. Возможно, обращает внимание на две пары застывших ног. И хотелось бы выйти, раздобыть ключи, чтобы запереться изнутри, но их оставляют прежде, чем они успевают предпринять хоть что-то, глупо изобразить плохое самочувствие, чтобы вызывать как можно меньше подозрений. Прежде, чем слышится очередной стон — держать в себе оказалось невозможным. — Близко. Джейс произносит это с усмешкой, не уверенный, что именно имеет в виду — движение его ладони ускоряется, вторая сжимает талию, не позволяя сползти по стене на ледяной пол, а губы снова находят свое место на чужих, сминая так, чтобы развязный, безобразно пошлый и громкий стон отдался эхом в ушах ровно в тот момент, когда на кожу попало несколько почти горячих вязких капель. Виктор содрогается, льнет ближе, жмурится, и мысленно принимает и без того понятное — возможно, идея Талиса была не так уж и ужасна.