Code red.

Мысли не собираются в пазл, а работа постоянно стопорится на каких-то обыденных глупостях. Юма не может даже думать – его раздражает абсолютно всё вокруг. Шум слишком сильный, свет слишком яркий, а вьющийся перед глазами Чо Юмин в сопровождении Софии слишком бесит. Сладкая парочка мозолит глаза. В голове не укладывается то, как Юмин дожил до своих лет, будучи настолько глупым и наивным. Его голос раздражал уже спустя пару их рабочих дней вместе. Накакита не может находиться с ним в одном помещении больше полутора часов. "А вы покажите мне, как оно работает?" "А на какой энергии работает эта система?" И другие глупые вопросы, на которые София – удивительно – отвечает с невиданной щедростью. Красные волосы выского крепкого парня с широкими плечами постоянно крутятся и появляются в поле зрения, что заставляет задуматься: так будет всегда? Всегда ли на место Гювина теперь будут набирать промытых красноволосых дураков, как Юмин? В глазах ни единой здравой мысли, улыбка всегда до чёртиков добродушная, будто выученная, волосы длиной чуть ниже кончиков ушей и всегда прилизаны назад, с несколькими выпущенными прядями-соскульками на лоб.  Мускулистый, высокий, наверняка, сильный и безумно глупый, раз решил, что всё, что сказала София – правда.  Накаките кажется, будто прямо сейчас у него в руках переломится металлическая ручка и рассыпется, а после придётся найти новую. Ему срочно нужно отвлечься. Уйти отсюда. Сделать что-то, что позволит ему перенаправить свои мысли о планированном убийстве, вроде бы, невинного, но безумно раздражающего человека. Если честно, Юма перестал его уважать сразу после первого их разговора, когда Юмина только представили коллективу. Кажется, будто в него встроена программа, созданная правительством, которая как на духу выдаёт: "Мы должны уважать своё государство и своего президента!" Только вот, глупый посыльный про президента ничего не подозревает, государство его интересует мало, а это раздражает только сильнее. София нашла лёгкую мишень, которую можно прогнуть под себя, не стараясь. Всего лишь стоит вывалить грудь посильнее из халата, и новоиспечённый учёный тут же поскачет перед ней, как ручная животинка.  Опустив взгляд в стол, разглядывая чертежи, Накакита тут же одним взмахом сворачивает их обратно в часы, решая, что ему нужно разгрузить голову, прежде чем снова вернуться к работе. В ушах стоит не проходящий шум, хочется исчезнуть, закрыть глаза и очнуться дома, желательно, вместе с Такаямой в кровати. Вот шум, который создаёт Таки, никогда не станет раздражающим. Наоборот, расслабляющим, приятным, родным...  — Эй, — тормошение за плечо выводит юношу из мыслей. — Пошли поиграем в дартс. А то ты сейчас под пол провалишься.  На секунду Юме хочется ударить нарушителя его покоя, но когда перед лицом появляется лицо Риу, он тут же успокаивается. И им хватает нескольких минут, чтобы покинуть основное помещение и ретироваться в комнату отдыха, где, благо, никого нет, есть диваны, где Накакита вполне может лечь и уснуть, но вот Ли привёл его сюда не спать, а снимать стресс, играя в лазерный дартс.  Если бы у Юмы однажды спросили, какой самый неловкий и абсурдный момент в его жизни – это, наверно, был бы тот день, когда он встретил Юмина в коридоре впервые. Нет, он не побоялся бы с ним поговорить или, может, даже попробовать завести банальную дружбу в стенах лаборатории, но вот, никто и не собирался разговаривать. Накакита увидел картину, которую не должен был – София, Юмин, они вместе. Нет, не целовались, – иначе бы Юма уж точно побелел до цвета стен, – они просто болтали, а после девушка вдруг встала на носочки, наклонила голову новоиспечённого учёного к себе, прошептав что-то на ухо.  Не было никаких сомнений, что всё его поведение – это лишь сплошные установки Софии, которые он впитывает в себя, будто губка, совершенно не задумываясь о каких-либо последствиях. О том, что это может быть неправильно. О том, что он выбирает не ту сторону. И Юма не хочет знать, каким образом она убедила его подчиняться так беспрекословно.  Меньше знаешь – крепче спишь.  — Это пиздец, – вздыхает Юма, падая на бежевый диван, пока Риу активно прицеливался в мишень. — Чем дальше заходит, тем более промытых она находит. Я не понимаю, она их выращивает, что ли? Я уже не могу на это смотреть, — глаза волей не волей закрываются сами – просто чтобы не быть причастным к этому цирку.  Не хочется иметь ничего общего с Юмином, тем более быть его коллегой, слушать эти позитивные наставления, каждый день лицезреть эту широкую до ушей улыбку и радостное "Доброе утро!", будто сегодня и правда настолько прекрасный день, что небо вдруг снова стало голубым, экология вернулась в состояние ещё при зарождении земли, вокруг летают птицы, а из каждой трещинки на асфальте сочатся ароматные цветы. Ничего из этого не происходит, а никакого чуда и в помине нет. Юмин просто игрушка в руках более умного лидера, да и выполняет свои обязанности, он к слову, именно так, как хочет София. Делает только то, что просят, с коллективом общается на Вы и вежливо, на вопросы о чём-то отвлечённом от работы отвечает уклончиво, то и дело пытаясь сбежать. Явно не хочет иметь ничего общего с теми, кто находился здесь до него и находился под подозрением его любимого босса.  — Выбора нет, — пожимает плечами Риу. — Сейчас нам всем гайки подкрутят. Лучше не глупить, — он промахивается и тихо выругивается себе под нос. — Я просто хочу свободы. Воздухом дышать, хоть иногда, понимаешь? — Понимаю. Мне тоже не нравится, но сейчас буйствовать – это последнее, что мы должны делать. Мозги Гювина до сих пор не отмыли с пола, ты же не хочешь, чтобы их смешали с твоими.  Риу приземляется на диван рядом с ним. Юма никогда не чувствовал себя настолько душно на работе. Будто и правда затягивают ремни, а самый главный у него на шее. Кислорода становится меньше, давление всё больше. Ещё немного, и он окончательно потеряет контроль над собственной судьбой. Ему нельзя пустить всё на самотек. Что, если станет хуже? Этого он точно не допустит. *** Осадок после неожиданного оповещения о смерти Гювина сдувает запахом алкоголя и негромкой музыкой. Ыйджу уже не так сильно ощущает неимоверную горечь пойла, но напиваться, как остальные, пропуская пятый бокал, не собирается, да и не может – после первого бокала ему вдруг стало настолько плохо, что он с трудом поднял голову с плеча Палулукана, чтобы тот мог спокойно отлучиться. Теперь Ыйджу предоставлен сам себе, ну и ещё нескольким невменяемым людям, включая громко смеющегося Таки, активно защищающей свои права Манон и Рики, что пытался то ли поддержать разгорающийся шуточный конфликт, то ли наоборот расстащить спарринг-партнёров по углам. Если честно, не так уж и интересно это.  Ыйджу даже и не понял, в какой момент успел напиться так, что не может связать и двух слов на языке, а голову удержать ровно, просто безвольно роняя её на собственные ладони. Перед глазами пляшут разноцветные огоньки, в голове строчкой проносятся песни из его плейлиста, которые он прокручивает, заменяя неизвестные, что играют в баре, а ещё голова кружится, так, будто он только что вышел после трёх кругов адского аттракциона с пятью мёртвыми петлями. Ещё раз он согласится пойти с ними пить. Уж точно никогда.  — Эй, Ыйджу, — Бён реагирует на оклик с сильным опозданием.  Отрывает лоб от собственных ладоней, крутит головой, а после наконец замечает две пары глаз, направленных на него.  — Чего?.. — недоумённо мямлит он.  — Что-то ты неважно выглядишь. Всё хорошо? — забота Ханбина будто капля в огромной пустыне. Ыйджу всё равно на чужие переживания – ему сейчас хочется лечь и заснуть, а лучше наконец убраться туда, где будет тихо, где он будет один.  — Я… — начинает было он, но быстро замолкает, так и не подобрав нужных слов.  Ничего не лезет в голову. Он даже не может связно ответить: возможно, если Ханбин посмотрит чуть внимательнее, то сам поймёт, что Ыйджу далеко не хорошо, и не нужно вообще его не трогать. А лучше стоит вернуть всё как было. И никогда больше не предлагать ему пить.  — Пойдём, может, воздухом подышим? Со мной. И с Хао, — на лице юноши расцветает улыбка.  Ыйджу знает, что согласиться – это значит выслушать очередной поток странных и причудливых учёных терминов, снова быть засыпанным вопросами о собственном состоянии после появления в их времени. И Ханбин явно не станет терять времени, узнает всё, только вот, Ыйджу вряд ли сможет ответить ему что-то внятное и важное, ведь даже на свои собственные вопросы в голове он с трудом находит ответы.  — Идём?.. — неуверенно соглашается Бён и упирается руками в стол, делая неуклюжую попытку подняться, отталкивая ногой стул, лишь бы выйти без проблем и не снести его своим неповоротоливым телом.  Кажется, слух улавливает улетающий в никуда вопрос Рики о том, куда они идут, но Ханбин отвечать не спешит, а за первым вопросом не следует повторный, значит Шеня это не так уж и интересует. Чжан помогает Ыйджу дойти – держит его под руку, ведёт прочь из бара, и звуки притупляются. Они выходят на свежий воздух, где нет бесконечного запаха спиртного и неистового визга Манон: она всегда пищала, когда смеялась, и в трезвости Ыйджу это даже забавляло, но сейчас болела голова. Они останавливаются недалеко от окон бара. Ыйджу жалеет, что вокруг нет никакой опоры, улица будто была двухсторонней – по одной стороне бары, по другой – тоже, а посередине небольшой кусочек асфальтированной дороги и то, местами усыпанный мусором и испачканный пролитыми напитками и бычками от чего-то, что отдалённо напоминает ему привычные сигареты. Если алкоголь здесь насколько ядерный, то Ыйджу боится знать, насколько сильно изменился и состав табака.  Мысли цепляются за всё, что приметит глаз. За бычок, за лужу из под коктейля, за разбитый бокал, за чёрные кроссовки Хао, за перстень на изящной руке Ханбина, и мысли касаются, будто флешбеком, профиля Николаса, которого всё также не было рядом. Интересно, куда он ушёл?  — Хочешь услышать моё мнение? — Ханбин прибирает рукой Чжана по ближе к себе, по собственнически обнимает за талию и сжимает пальцы на тёмной футболке. — Я считаю, что тела людей из прошлого – это безграничный грааль знаний. И будет великой честью подарить своё тело науке. На секунду Бёну думается, будто он и правда отстал от жизни на лет пятьсот, как бы правдиво это не звучало. Ни одно слово, сказанное Ханбином, не кажется ему адекватным, будто сейчас Ыйджу – пятилетний ребёнок, которому случайно подкинули дневник Эйнштейна, где он записывал все свои самые умные мысли за всю свою деятельность и жизнь в целом.  Хочется переспросить, но Бён сначала хмурит брови, потом протирает пальцами помутневшие глаза и, когда своеобразный обряд проходит, наконец осмеливается промямлить вновь: —Я ничего не понял… — звучит жалко, даже слишком. Если бы Ыйджу-трезвый сейчас стоял рядом, он бы точно дал пощёчину Ыйджу-пьяному за то, что он не может вникнуть даже в банальный неторопливый диалог. Какой грааль? Какая наука? Что вообще за чушь?  — А давай прогуляемся. А потом мы подкинем тебя до дома, ты ведь явно не доберёшься сам, — на лице собеседника снова тянется эта ехидная ухмылка.  Рука Чжана хватает его за запястье, плавно тянет на себя, заставляя Бёна волей-неволей оступиться, но шагнуть к ним в отсутствии сопротивления. — Я не уверен… — вздыхает он.  — Чего это? Врач посмотрит, к тому же, что тебе от этого будет? — тёплые руки Хао скользят от запястья к локтью, подтягивая Ыйджу ближе.  В голове не проносится даже и мысли о том, что сейчас его пытаются увести непонятно куда насильно, а Бён и сопротивляться не думает. Хао же ему друг, к тому же, они в одной лодке. А Ханбин его парень, ну да, немного странноват и мрачноват, но, тем не менее, хороший ведь? Иначе бы Чжан с ним не встречался.  — Для учёного всегда важно иметь несколько образцов для сравнения. Вы с Хао многим отличаетесь, к тому же, ты ведь мне не откажешь? Больно не будет, я только посмотрю и возьму некоторые анализы для более глубокого изучения, — Ыйджу кажется, будто его окружают эти два голоса, заключая в клетку. Ноги сами волокут его следом за Хао, только вот, совсем неуверенно, заплетаясь и спотыкаясь. Он хочет спать – не собирается никуда идти ни с Ханбином, ни с Хао, ни с ними обоими в особенности. Даже эти сладкие речи, убеждающие его в безопасности эксперимента, не внушают доверия мутному разуму Бёна, что всё ещё имеет свою собственную волю, но тело не слушается, и вялая попытка вырвать руку из хватки ещё пока что друга не увенчалась успехом. И где в Хао хранилось столько силы, чтобы держать его сейчас?  — Вроде бы наша посиделка ещё не закончилась, — новый голос заставляет компанию тут же остановиться.  Бён неуклюже оборачивается, почти наступая Ханбину на ногу, но тот вовремя делает шаг назад. Перед глазами мутным пятном предстаёт фигура ещё недавно исчезнувшего в неизвестном направлении Николаса, а сейчас он стоит тут – всё ещё слишком далеко, чтобы спасти Ыйджу от сомнительных намерений учёного, но весьма близко, чтобы отпугнуть назойливых людей и прервать их планы.  — Мы вышли поговорить, — уклончиво отвечает Хао с будничной ухмылкой. — Ничего особенного, Николас, — и Чжан тут же отпускает его локоть. Единственная опора выскользнула, и теперь надеяться на чью-то поддержку было слепо и глупо.  — Я всё ещё не понимаю, какой грааль…? — Ыйджу вполоборота смотрит на Хао, но вышедшая на улицу компания погружается в тишину.  Даже Ханбин не спешит отвечать, чтобы хотя бы ради приличия пояснить о расшифровке загадочного термина, который в своём состоянии Ыйджу мог или забыть, или вовсе не знать до сегодняшнего дня. Николас прерывает тишину первым. — Ханбин, я всё ещё не понимаю, на чьей ты стороне, и, знаешь, меня это очень настораживает, — голос Вана остаётся спокойным.  Ыйджу не хочет, чтобы он злился, особенно на него, поэтому отступает от парней дальше, шатаясь из стороны в сторону, но всё-таки более чем уверенно направляясь к Вану. — Я на стороне прогресса, Николас. — Ханбин бы просто взял несколько анализов, зачем ты так заводишься? — Хао тушуется сильнее, тянет Ханбина на себя и, кажется, признаёт своё поражение, но не вслух. Не смеет.  В голове Ыйджу рождается вопрос: разве то, что хотел сделать с ним Ханбин, по-настоящему плохо? А что если бы Николас не вышел? А что если бы Ыйджу всё-таки ушёл с ними? Что случилось бы? Он никогда не узнает. И вряд ли захочет узнать. — Не хочу слышать, — пресекает их Ван. Наверно, Николасу верить куда правильнее, чем кому-то другому в этом чёртовом городе. Вокруг одни предатели, которые хотят его использовать, обмануть, может, убить, а потом растащить по частям, будто конструктор, на свои бесконечные опыты, будто он – крыса, которая не стоит даже и гроша. Это злит. Но сил протестовать по-прежнему нет. Он хочет упасть прямо сейчас. Упасть и заснуть, больше не ощущать головокружения, больше не бороться со сном, больше не видеть всех этих людей вокруг него.  Мысли и чувства смешивается в одну кашу. Отвращение от отношения Ханбина к нему. Благодарность к Николасу. Усталость от всех. Он просто хочет домой.  Николас берёт его под руку нежно. Ыйджу позволяет себе немного навалиться на него, крепко сжав в тёплой ладони куртку Палулукана, а после роняя тяжёлую голову на крепкое плечо, на несколько мгновений закрывая глаза. Плохо. Он устал. Слишком устал, чтобы продолжать веселиться. Слишком невкусная выпивка, слишком сильная доза алкоголя для его организма. Ханбин прав, ему пора домой. Только вот с ними он никуда не поедет.  — Если вернётесь к сейри, скажите, что я отвёз Ыйджу домой, — сухо отчеканивает Ван почти под ухом юноши, а после перехватывает его удобнее, помогая идти.  — А как остальные доберутся?.. — распахивая веки, спрашивает Бён.  Молчание длится недолго. Николас снова как-то тяжело вздыхает, но тем не менее отвечает: — Разберутся как-то.  Весь следующий путь Ыйджу помнит отрывками.  Шли они недолго – постепенно шум улицы сменялся на гробовую тишину, потом на рычание мотора автомобиля. Ыйджу помнит, как мягко приземлился на заднее сидение, как удобно расположился у правой дверцы, и как удачно голова легла на мягкий бортик, позволяя Бёну наконец закрыть глаза.  Помнит, как неспеша они тронулись с места, как аккуратно Николас вёл машину. Они ехали не быстро – темп был определённо активнее, чем Ыйджу привык, но не так бешено, как водила до этого в трезвости Манон. Страшно было и представить, что она может, будучи в состоянии опьянения.  Половину дороги Ыйджу проспал. Старался мямлить, вести монолог с самим собой, чтобы хотя бы создавать иллюзию того, что он не спит, что всё ещё тут, что в любой момент готов выйти сам и сам пойти, но получалось как-то слишком паршиво. Ветер тормошил волосы, огибал розовые от алкоголя щёки, остужал голову и тело, позволяя засыпать почти мгновенно после каждого пробуждения.  Ыйджу знает, что не смог бы пересказать, на каком моменте они доезжают до нужной стоянки и сколько по времени стоят на ней без дела, заглушив мотор автомобиля. Бён просыпается с трудом, отрывает голову от мягкого бортика и тыльной стороной ладони стирает от чего-то потёкшую к подбородку каплю слюны. Не выспался – хочется ещё. Но ведь они ещё не дома – стоят под окнами многоэтажек в каком-то тёмном дворе на полупустой стоянке.  Вокруг снова тишина. Ничто не бьёт по ушам, разгоняя в голове боль, а яркие вывески остались позади. И больше ничего не рябит в глазах, не раздражает и не отвлекает внимание ото сна. Ыйджу позволяет себе прикрыть глаза ещё на несколько секунд, а после снова попытаться их распахнуть.  Случайно в зеркале заднего вида он замечает пару любопытных глаз. И долго Николас смотрит на него?  — Извини, я не сплю, если что… — Бён прокашливается и в очередной раз ещё с большим усердием трёт лицо руками, растирая глаза до покраснения, стараясь согнать с них сон – добраться до комнаты он точно должен сам, но вот никак не выходит.  — Спи на здоровье, — Николас пожимает плечами.  И Ыйджу распознаёт чужое разрешение, как призыв к действию. Снова прикладывается виском к мягкому бортику и закрывает глаза.  И снова все действия оказываются будто не с ним происходящие. Вот они выходят из машины, – Николас почти тащит его полусонное тело на себе, – они снова спускаются куда-то по лестнице, а потом в кромешной темноте и полной тишине следуют по извилистому коридору минуты три точно, прежде чем снова появиться в тусклом помещении.  Даже так для него остаётся одной большой загадкой, как спустя такой долгий и тяжёлый путь, который его мозг благополучно решил забыть, он оказался в постели, укрытый тёплым одеялом, что бережно расправили прямо на него, подбивая края под ноги, чтобы ни одна часть тела в процессе сна не замёрзла: так делала ему в детстве мама, и Ыйджу это как-то особенно сильно нравится.  Как только голова касается подушки – Ыйджу проваливается в сон окончательно. Перестаёт с собой бороться, делать вид, что совсем не хочет спать, что может всё сам и он ничуть не пьян, да и вообще дошёл до кровати сам, хоть даже и не переоделся. Лёг в том, в чём уходил, не заботясь о том, домашняя это одежда или всё-таки уличная.  Звуки вокруг затихли, перед глазами больше не мерцали ни яркие огни, ни неоновые вывески. Лишь тишина и темнота. Тусклый свет и чей-то силуэт, что постепенно рассыпается в стране грёз.  *** Николас знает, что вот так открыто пялиться на спящее лицо человека – немного неприлично. Стоит оставить Бёна в покое, отправиться в собственную комнату и уже там найти спокойствие в собственной постели, в обжитой тёплой комнате, а не в прохладной постели Ыйджу, которая полноправно принадлежит лишь ему одному.  Он смотрит долго, внимательно. Тусклое освещение позволяет рассмотреть лишь некоторые черты – изящные пухлые губы сердечком, большие округлые щёки, при свете имеющие розоватый оттенок, который Николас никогда прежде не видел, разве что, на Хао, но его он никогда пристально и не рассматривал. Длинные ресницы, размеренное дыхание и, наверняка, мягкие, каштановые волосы, спадающие на лицо, прядями огибая переносицу.  Если Ыйджу проснётся и увидит, что Николас до сих пор не ушёл, будет неловко. Безумно неловко и сидеть у парня над душой, изучать его лицо, прислушиваться к дыханию, еле различать в полумраке как приподнимаются его плечи при каждом глубоком вдохе. Если чужой спокойный сон – это заслуга Николаса, то Ван никогда не был собой настолько сильно горд, как сейчас. Он неспеша встаёт с кровати. Покидать комнату не хотелось, вопреки здравому смыслу, но он побеждает. Заставляет тихими шагами двинуться к открытой двери и, накинув на голову капюшон, выйти из комнаты, тихо закрывая за собой дверь. Он сделал то, что должен был. Да, сегодня он испытал многое – злость, спокойствие, разочарование. И сам сильно устал, заслужил отдых и никак не мог лишить и Ыйджу заслуженных часов сна. Пускай ребята развлекаются хоть всю ночь. Они стараются не меньше его самого, нервничают, почти жертвуя собой ради того, чтобы в очередной раз показать, что правительство далеко не самая сильная организация в Танхи. И что справедливость всегда побеждает годами закреплённые установки. Кто-то должен противостоять правительству – если они не хотят менять будущее, так почему вмешиваются в прошлое? Ыйджу не заслуживает этих страданий. Даже Хао. Никто из всех попавших однажды сюда. Они должны быть там, где родились. Дома, в том времени, из которого их так жестоко вытянули люди, у которых даже нет прав чтобы вершить судьбы тех, кто для них – лишь пережиток прошлого. Останавливаясь в коридоре, Николас лишь упирается плечом в серую стену. Наверняка, Ыйджу будет плохо, когда он проснётся, а значит долг Вана ещё не до конца завершён. Нужно поискать лекарства и попробовать рассчитать дозу, чтобы случайно не переборщить. Иначе как Ыйджу будет переживать головную боль после сильного похмелья? Нужно взять себя в руки и доделать всё до конца. Делая уверенный шаг вперёд, в сторону гостиной, юноша останавливается. До ушей доходит громкий шорох, заставляющий его в ту же секунду оцепенеть. Никто не может сейчас находиться здесь, кроме него самого и спящего в комнате Ыйджу. Тэсан ушёл ещё несколько часов назад и вряд ли вернулся бы сегодня, а остальные в баре – больше никто не смог бы найти ни один из многочисленных входов и выходов, что лабиринтами ведут прямиком к базе. Николас чувствует, как в груди бьётся сердце. Сильно и тревожно. Бежать в любом случае некуда. Он не оставит Ыйджу, даже если в гостиной окажется незванный гость, который попытается его убить. Николас будет стоять до конца, даже если придётся пожертвовать собой. Робкие шаги превращаются в более уверенные. Он не шумит, постепенно идёт на шорохи и на свет в гостиной. Стал бы незванный гость включать свет? Привлечение внимания? Он точно знал, что Николас здесь? Ван глубоко вдыхает. Останавливаясь в дверном проходе, юноша выглядывает из-за угла, стараясь рассмотреть, кто на самом деле так тихо и по-хозяйски пробрался к ним домой. И скольких сил хватило не выругаться в тот час вслух, когда взгляд устремился на ярко-красные волосы человека, сидящего на диване, а после на высокую фигуру с зататуированной шеей. Конечно, кто ещё мог пройти на базу? Тэсан, что сегодня скормил Николасу целую порцию отборных обвинений в его собственном эгоизме. А красноволосую персону даже и называть вслух необязательно. Лишь одно описание подбрасывает в разум один единственный образ. Мён Джехён. Вот и незванный гость. — Я повешу твою куртку сюда, — Тэсан говорит неожиданно спокойно и тихо, вешая чёрную кожанку на крючок, — Хочешь выпить чего-нибудь? И тут скрываться становится даже глупо. Николас выходит на свет, заставляя двух парней в секунду умолкнуть, а Джехёну не даёт даже и ответить на банальный, какой-то даже заботливый, вопрос Хана. — Это что? — Николас сдерживает нервную усмешку. Он ожидал увидеть здесь кого угодно. Даже перечислять будет трудно – слишком много вариантов. Но никак не президент, а точнее подставной, лишь маска настоящего вещателя законов и новостей государства. И тот факт, что человек, которого они все привыкли видеть по телевизору каждое утро, находится у них в гостиной, означает только одно: они в полной заднице. И это уже точно. — Ты не стал помогать, я сделал всё сам, — Тэсан пожимает плечами, приземляясь на диван рядом с Джехёном. Президент поджимает губы, опускает голову на сцепленные в замок на коленях руки. — Там… Правда безвыходная ситуация, — Николас предпочитает не слышать ни одной попытки оправдаться, особенно от Мёна. Его винить почему-то никак не получается. В конце концов, он им во многом помог. Хоть и не только он. — Ладно, но… — Николас зажимает пальцами переносицу, невольно сдавливая украшения на на ней. — Вы же понимаете, что мы теперь... Что мы теперь в заднице, потому что выкрали президента.  И Николас закрывает лицо руками. Джехён на чужое заявление только тихо смеётся, только вот, самому Вану смешно никак не становится – ещё этих проблем ему не хватало. *** После небольшой прогулки по ночному Танхи в голове была лишь пустота. Приятная бездна, что постепенно наполняется мыслями о чем-то более интересном. Мыслями о человеке рядом с ним, что совсем не обращает на него внимания. Среди идеально белых стен квартиры, среди ровных полов, чистых до блеска бокалов и ровно лежащего на полу ковра, Хао выглядит как самый настоящий живой хаос. Он не идеален от слова "совсем". В нём нет тех качеств, из которых собирают людей. В нём нет привычного Ханбину идеала. Он – сбой в системе, ошибка, которая изменила абсолютно всю программу от начала до конца. Изменила его самого полностью. Его восприятие идеала, мира вокруг. Теперь мужчины рядом с ним кажутся ему скучными. Однотипными. Теперь Ханбин может смотреть только на Хао. Только чужая неидеальность доводит Сона до тех мыслей, которые озвучивать вслух было бы чересчур грязно. Тем не менее, Чжан ни разу не взглянул на него за все те тридцать минут, которые они проводят в тишине. Где-то фоном звучат то ли новости, то ли какая-то скучная программа, где картинки переключаются как-то слишком быстро, но Ханбин давно за этим сюжетом не следит. Он все их смотрел. А на Хао никогда не сможет насмотреться сполна.  Эти родинки, шрамы, высыпания, ссадины. Ханбин помнит абсолютно всё. Помнит, где родинки на этом прекрасном – чуть худоватом – теле. Знает, где шрамы и где чаще всего на теле появляются синяки от неаккуратности владельца тела. Хочется прикоснуться. Вновь почувствовать подушечками пальцев затягивающее тепло. Ханбин чувствует голод. Нехватка касаний, хочется стереть себе память и изучить его тело снова, с нуля, снова удивляться его особенностям, снова отводить его образ от идеала всё дальше и всё сильнее находить в нём свой собственный идеал. Беспорядок накладывается на беспорядок, создавая такую гармонию, где Ханбин находит свое собственное успокоение. Хао нервный, грубый, возможно слишком резкий и громкий. Он всегда требует внимания, иногда капризный, иногда обидчивый. Однажды разбил колени в кровь, и это оказалось для Ханбина трагедией – вдруг на светлой коже снова появятся шрамы. Снова неидеальные. И бархатная кожа снова потерпит изменения. Если бы Ханбин был скульптором, он бы потратил года и века, лишь бы создать фигуру, что в точности, до каждого изгиба, до каждого шрама и синяка повторяла тело Хао, в которое Ханбин, без шанса на спасение, влюбился. Кажется, даже навсегда. Не хочется нарушать тишину. Сон не считает свою одержимость странной. Он знает, что Чжану это льстит. Что ему нравится, когда его тело называют безупречным. Ему нравится, когда Ханбин из раза в раз тратит долгие минуты на выцеловывание каждого участка тела, не упуская абсолютно ничего. Облюбовывая каждый кусочек кожи, ни оставляя и следа на молочной коже – осквернять сияющую красоту нельзя. Его поцелуи и так то, что Хао должен на себе помнить ещё долгие недели после. И Ханбин отворачивает голову, когда Чжан вопросительно смотрит на него, но не произносит вопроса, крутящегося на языке.  Кажется, он задумался чересчур сильно. И пора исполнить свои мечты в реальность.