Code red.

Разговор стремительно подходит к концу. Все расходятся по комнатам отдыхать перед следующим трудным днём. Ыйджу тоже мог бы вернуться ко сну, но есть два "но", которые так и не позволяют ему сдвинуться с места. Первое, конечно, то, что Николас до сих пор здесь и, кажется, даже не замечает присутствия Ыйджу, посчитав, что он ушёл со всеми. Второе, то, что, к сожалению, весь сон сняло как рукой, хоть и на протяжении всего диалога Ыйджу засыпал на каждой фразе, пытавшись вычленить из всего потока информации полезную только для себя. Уходить нет смысла. Если возвращаться в постель, то только с точной уверенностью, что он уснёт и без постороннего влияния. А Николас не собирается уходить. Есть ещё кое-что, что заставляет его остаться. Наверно, глупо себя накручивать, когда ситуация вовсе не зависит от него – он никто и ничего не может сделать, он ничего не знает, ничего не умеет. И, даже если бы он попытался, он бы не справился ни с одной элементарной задачей. Но всё-таки он сможет вернуться домой? Хотя бы когда-нибудь? Может, через месяц? Через два? Есть ли гарантия, что он увидит собственных родителей? Сестру? Возможно ли это? Столько вопросов, а ответов в два раза меньше. Да, Николас сказал, что они сделают всё возможное, что Юма поторопится, что учёный что-то придумает, но разве не важнее дать гарантии? Хотя бы предположить, что возможнее: их успех или провал. Ыйджу хочет верить в то, что выгодно ему. — Ты же понимаешь, что это… — Николас прерывается, стоит Ыйджу тихо прокашляться, привлекая к себе внимание сразу двоих. Он не хочет отвлекать их от разговора, но если не узнает ответ, вряд ли сможет спать спокойно последующие сутки, а может и всю жизнь вовсе. — Ыйджу, ты можешь идти, мне жаль, что пришлось разбудить тебя, — Вонбин приподнимает уголки губ, пытаясь выглядеть спокойно и непринуждённо, несмотря на то, что секунду назад на его лице сияла усталость — Ыйджу понимает, им всем тяжело. Он доставил им всем проблем. Хоть и не виноват в том, что Гювин вытащил его в тот день, а после отвёл к себе домой. Возможно, легче было бы просто оставить всё как есть? Позволить Ыйджу быть у елту? Стать предметом опытов? Возможно, тогда у сейри не было бы этих проблем. Джехёну не пришлось бы бежать, Вонбину не пришлось бы так сильно нагружаться, Николасу не пришлось бы заботиться и защищать Ыйджу. Всё было бы по-другому. — Я никогда не попаду домой, да? Скажите уже честно. — Ыйджу хочет верить, что ещё есть шанс. Что он вернётся и всё будет как раньше. Но ответа не поступает. Вонбин молчит, на его лице привычная потерянность. Бён верит в то, что он сильный лидер, что он умный и добрый, но сейчас дать ответ на этот вопрос, наверно, слишком трудно. Ыйджу погорячился. И забрать свои слова назад уже не сможет. — Пойдём поговорим, если хочешь, — Николас делает шаг вперёд, навстречу ему, и Бён кивает. Лучше так, чем вообще остаться без ответа, терзая себя догадками о том, в какую сторону всё-таки стоит думать. Идут они в тишине. Ыйджу старается успевать за Ваном, пока они бредут до его комнаты. Ему удаётся прокрутить в голове слова, которые он мог бы сказать, объяснить свой вопрос, возможно, высказать какие-то свои переживания, которые никому за всё это время так и не смог рассказать. Николасу он доверяет. Наверно, даже сильнее, чем оно нужно. Он доверяет Вонбину, потому что тот никогда не давал поводов в себе сомневаться, но тянется к Вану — он помнит, как ещё в самом начале ему сказали, что Палулукан будет ему помогать, но Ыйджу не представлял, что на самом деле сможет настолько сильно проникнуться к нему, как сейчас. Комната Николаса ему нравится. Тут всегда тепло, даже местами жарко. Тут мягкие пледы, тёплая кровать, приглушенный свет и атмосферой чем-то отдалённо напоминает детские шалаши из стульев и одеял, где можно было прятаться и играть в куклы, а, может, смотреть мультики или читать книжки, сам с собой, как в палатке посреди леса, только вместо леса – тёмная и холодная комната, где плед – это островок света и детских тайн, скрытых от глаз родителей. Ыйджу нравится мечтать. И сейчас его главной мечтой было, наверно, всё-таки вернуться домой. Как бы ему не нравились люди тут, он должен быть дома. Со своими друзьями, которых знает со школы. Со своими родителями, с сестрой. Он сможет получить образование, работу, получать деньги, возможно, станет успешным. А здесь? Разве вечно прячась от всех, кто пытается навредить ему, он сможет стать полноценным человеком? Вряд ли. — Я никогда не попаду домой, да? Я тут застрял... Навсегда, — Ыйджу чувствует под пальцами мягкий плед, сжимая его в кулак, когда они садятся на кровать Вана. Николас не выглядит растерянным – на чужом лице привычное спокойствие, но Ыйджу не может не тревожиться. В конце концов, на кону его обычная, нормальная жизнь и если он её лишится, то неизвестно, что будет потом. — Ыйджу. Я попытаюсь сделать абсолютно всё, что в моих силах, даже если не в моих, то я проломлю потолок. Давай лучше не будем сейчас о плохом, поговорим о чём-то более позитивном, хорошо? — на лице Вана расцветает мягкая улыбка. Приходится только согласиться и принять реальность: ему пытается помочь каждый, а Ыйджу тревожится, когда не получается всё и сразу. Стоит подождать. Хорошо, если Николас не хочет обсуждать это сейчас, Бён придумает что-то другое. У него уйма вопросов, которые он не успел задать – Ван даже не представляет, насколько их много. Стоит начать по порядку: не о работе, не о образовании и о чём-то банальном, а задать более личный вопрос. — Почему никто не говорит о своих родственниках? Вот у меня мама, папа, сестра... А у тебя? — Ыйджу старается быть аккуратным в выражениях. На самом деле, незнание абсолютно ничего в этом времени иногда заставляет Бёна попадать в неловкие ситуации. Например, он не знал, что у них настолько крепкий алкоголь. Не знал, что машины теперь по-настоящему летают, а не только в видео-играх. И не знал, что есть роботы-полицейские, которые патрулируют улицы. Ну и, конечно, не знал, что обычные люди могут спокойно воевать против правительства. И почему их до сих пор не посадили в тюрьму? — Понимаешь, организм здешних людей в некотором роде отличается от того, который у тебя и у твоих близких. У меня нет родителей и не может быть биологических родственников. Мой организм, как и других людей тут, исключая некоторых, создан искусственно, выращен и обучен в специальной организации до того уровня развития, до которого его выращивают. Мы живём в три раза дольше, чем вы, имеем более низкую температуру, и у нас отсутствует достаточно много факторов, которые присущи вам. Те же высыпания на коже при переходном возрасте, врожденные аллергии, патологии при рождении и другие генетические мутации, — он прерывается на секунду, позволяя Ыйджу хотя бы немного внять всю информацию, а после продолжает. — Насчёт возраста поясню. Тебе сейчас двадцать два года, я живу в три раза дольше тебя. Сейчас на уровне развития мы находимся в одном возрасте, но, в отличии от тебя, мне шестьдесят шесть. Не пугайся, в любом случае, если бы я родился в твоё время, мы были бы одногодками. Моё лицо – это не совместимость генов двух людей, а специально созданная программой внешность, уникальная, но не имеющая изъянов. Люди Танхи, повторюсь, не могут иметь врожденных патологий, так и не могут иметь проблемы с зубами, с кожей, со зрением и ростом волос. Абсолютно всё, что было не угодно обществу с точки зрения эстетической красоты, было выведено, поэтому и понятия "некрасивый" не существует сейчас. Тебе может кто-то нравится меньше, чем другой, но объективно некрасивым он по своей природе не может быть, — Ыйджу кажется, что он заслушался слишком сильно, пока Николас рассказывал обо всём, что изменилось за то время, до которого сам Бён даже не дожил бы. Это интересно. Даже слишком. Столько всего изменилось, поменялись стандарты, теперь даже пластические операции потеряли какой-либо смысл, ведь что менять, когда человек идеален итак? Он может сделать себя только уродливее операцией. Ведь если стандарты поменяются, то, возможно, поменяют и людей. И всё будет следовать моде. Звучит как безумие. — Тогда я понимаю, почему ты выглядишь так, — срывается с уст Бёна непроизвольно. Не более чем мысли вслух – он снова облажался и сказал то, что не должен был. И, прикусывая губу, он надеется, что Николас не обратит на это внимание, что пропустит мимо ушей. — Как "так"? — вопреки мольбам Ыйджу, спрашивает Ван. И как ему ответить? Сказать, что он красивый? Он знает это и без слов Ыйджу. После рассказов Николаса кажется, что сам юноша совсем далёк от идеала. У него большие щёки, круглые немного раскосые глаза. Чуть вьющиеся волосы, на лбу небольшие высыпания, которые ощущаются только под прикосновением пальцами к коже. Он не идеален, в отличии от Вана. И сказать ему тоже нечего. Обдумывать слова Ыйджу мог бесконечно, но молчать нет. Ему не нравится сидеть в тишине, хоть и с Николасом это ощущается совсем иначе. Не неловко, а наоборот уютно, будто дома. Будто Ыйджу просто пришёл в гости к другу, поговорить о чём-то глубоком, о медицине, помечтать о будущем. Но он и так в нём и все его фантазии – реальность. Останавливаться нельзя. У Ыйджу по-прежнему много незаданных вопросов, которые он бы хотел озвучить. Из сотни таких он вычленил лишь один. Возможно, не самый важный, не самый умный. Он должен спрашивать что-то о городе, о мире, о еде, о культуре, но снова говорит о своём. — А тебе же понравилось тогда?.. — формулировка вопроса уже глупая. Ыйджу хочет ударить себя по лбу, зачеркнуть вопрос и задать его заново, но жаль, что это не сообщение, которое можно удалить и тут же написать новое. Это слова, которые Ван уже услышал и готов дать ответ. — Когда ты меня коснулся? Да, мне нравится контраст температуры. Понимаешь, эти пробирки тоже могут совершать ошибки, к примеру такие, как у меня. Я мёрзну намного сильнее в нынешнем климате, чем остальные, и это можно назвать недочётом, которой быть не должно. Вся эта одежда – это, скорее, не часть образа, а попытка согреться. Мне так комфортнее, — и снова эта улыбка. Ыйджу кажется, что Николас не заслуживает мёрзнуть. И смог бы Бён это исправить?.. Он снова берёт чужие руки в свои. Делает это менее уверенно, чем в прошлый раз. Рассматривает светлые ладони, робко складывает их вместе, не торопится, боится ошибиться, снова сделать что-то не так. Навредить Николасу он не хочет, тем более не хочет, чтобы тот чувствовал себя плохо рядом с ним. — Ты можешь не осторожничать, я ведь сказал, что мне нравится. Его слова успокаивают. Ыйджу закрывает чужие ладони своими, снова создавая согревающую защиту, двигаясь невольно ближе. Согревать ладони недостаточно – вряд ли это поможет Вану по-настоящему избавиться от напрягающего его холода. И Ыйджу решается на серьёзный шаг. Отпускает руки, садится чуть ближе и протягивает их к Николасу: обвивает талию, прижимает ладони к лопаткам и тянет парня на себя, заставляя всем телом столкнуться со своим. И почему-то его голова так правильно ложится на плечо Вана, будто именно здесь всё это время было её истинное место. Он впервые обнимает Николаса. И впервые чувствует, как юноша отвечает ему тем же, сцепляя ладони на его пояснице. Возможно, Ыйджу и не чувствует, насколько холодный Николас, но надеется, что его объятия помогут согреться. — Как ты живёшь здесь совсем один? — он снижает голос до шёпота. — Я так скучаю по родителям и сестре… А ты… — А мне изначально не по кому скучать, — Николас не звучит грустно. Кажется, он правда не осознаёт, каково быть далеко от тех, кто тебя создал, вырастил, воспитал именно таким, какой ты есть сейчас. Ыйджу не представляет, как живут люди без родителей. Он знает, что сиротки грустят, когда видят кого-то, кто счастлив со своей семьёй. А у Николаса никогда никого не было. И Бён не представляет, насколько тяжело быть совсем одному. Учиться выживать одному, формироваться одному, искать работу, решать жизненные проблемы. Всё делать одному. Ыйджу прижимается сильнее. Если бы он только мог, он бы сделал всё, чтобы Николас не чувствовал себя одиноким, даже если он в этом не нуждается. Он хочет оплатить ему хоть чем-то за всё то, что Ван уже успел сделать для него. Невольно на глаза наворачиваются слезы. Он позволяет себе только шмыгнуть носом, смаргивая влагу с ресниц. И надеется, что Николасу тепло. Хотя бы сейчас. *** Ночь проходит относительно спокойно. Отпускать ситуацию с автомобилем они не собираются – но нужно было дать себе протрезветь и отдохнуть. Именно этим они и занялись. Подъём оказывается ранним. Разбудив Таки и найдя Рики в гостиной, они решают отправиться на разведку прямо сейчас. Нечего ждать чуда. Если автомобиль ещё не успели убрать, то там должны быть хоть какие-то улики и зацепки, которые натолкнули бы их на соответствующие мысли: кто эти люди и что они хотят. Машину они не берут. Выбрав нужный коридор из десятка таких же, Вонбин старается не думать о чём-то нагнетающем. В конце концов, уже всё, что могло случиться – случилось, главное, что в этой машине не было ничего ценного, кроме неё самой. И за автомобиль, безусловно, было очень грустно. Выбираясь на поверхность и стараясь петлять между домов, чтобы не быть пойманными роботами вокруг, Вонбин осматривает окрестности. Возможно, какие-то зацепки будут и здесь. Теперь на каждом шагу нужно быть осторожным. Никогда не знаешь, где эти психи ещё приготовили подарки на сегодняшний день. Не станут же они взрывать одну и ту же машину дважды? Особенно когда взрывать там уже нечего. Добираться оказывается не так долго. Время пролетает быстро. Вонбин молчит, Таки и Рики болтают о чём-то своём, иногда смеются, иногда перешёптываются, надеясь, что Пак не слышит их обсуждения Тэсана и Джехёна, а после снова смеются и так по кругу, пока место, на котором раньше стоял красивый автомобиль, не показывается из-за угла. Обломки, чёрные от огня, всё в пыли и пепле. Стена дома тоже пострадала, как и окна первых трёх этажей, где вовсе выбило остекление, и за ночь жители, кажется, успели залатать ущерб шторами, чтобы хотя бы немного избавится от сквозняка. Жалкая картина. — Моя ласточка… — вздыхая, произносит Шень, подходя ближе к обломкам, касаясь их руками, оттряхивая пыль о чёрные штаны. — Вроде бы у нас ещё одна есть, а так жалко! — причитает Таки вместе с парнем, но подходить не решается, держится в стороне рядом с Паком. Ничего не ясно. На самом деле, в какой-то степени, Джехён даже прав. Омуны бы не стали разводить такое шоу. Если бы обнаружили их, то убрали бы быстро и без лишнего шума. А так какой-то цирк выходит. Что-то всё-таки не сходится. Если это не омуны, то тогда кто? Кому они ещё успели насолить за время существования? Не омуны, но говорят по-испански. Зацепок слишком мало, единственное, что они знают – это то, что их кто-то засёк, а потом, уже после ухода Ыйджу, который и увидел этого неизвестного парня, взорвался один из автомобилей. Если Николас об этом не знал – значит они успели уйти. Насколько долго этот неизвестный прятался? Был ли он тем, кто сделал это? — Может, это елту? — звучит вопрос Такаямы совсем рядом. Вонбин хмурится. — У Софии уже давно мозги не на месте… — Нет, она бы не стала. Может, она и сумасшедшая, как ты говоришь, но явно не глупая. И знает, что с ней сделал бы Джиун, позволь она себе самовольничать вне пределов лаборатории. — Тогда я не знаю, — Таки жмёт плечами и подходит к Рики, а Вонбин методично наблюдает за тем, как первый ворошит двухцветные волосы Цюаньжуя. Пак тоже того же мнения. Зацепок слишком мало, чтобы строить догадки. И догадки все могут оказаться не верными. Если это не омуны и не елту, то кто? Больше у них нет врагов, по крайней мере, тех, о ком они могли бы знать. А неизвестный враг, гадящий со стороны, – это намного хуже, чем Шотаро, которого они знают в лицо. — Я им голову оторву за машину, — хмыкает Шень вслух. Вонбин прикрывает веки, стараясь осознать дальнейший план действий. Грубо говоря, они в заднице – если неизвестные имеют такие возможности, чтобы подрывать и выслеживать с такой определённой точностью их местоположение и вещи, то, вероятно, они намного сильнее, чем им всем хочет казаться. Вонбин никогда не сталкивался ни с кем, кто имел бы такие же взгляды на жизнь, как и у сейри. А значит вариант только один: те, кто пытаются их, будем честны, убить, явно играют не за их сторону и хотят остановить возможную революцию. И тогда дела у них явно очень-очень плохи. Пак подходит ближе. Таки и Рики во всю вьются у обломков машины. Они осматривают, передвигают, поднимают, о чём-то разговаривают и, в целом, выглядят достаточно увлечёнными тем, что осталось от их машины. Вонбин решает присоединиться. — Такого пиздеца ещё ни разу не было, — под нос бурчит Рики, откидывая обломок и продолжая рыться руками в железе, в груде металлолома. Это всё, что осталось. — Лучше бы вообще не было! — поддерживает Таки. — На самом деле, это правда плохо… — Вонбин подходит ближе, садится на корточки и заглядывает под то, что осталось от корпуса автомобиля, протягивая руку, одними пальцами касаясь разорванной в клочья, но всё-таки немного сохранившей форму, коробочки, доставая её, разглядывая внутренности. — Кто-то сильно старался, — подмечает Таки. Это и есть плохо. Если у этих людей есть настолько обширные возможности, чтобы делать такие вещи, то стоит задуматься о том, что им грозит дальше. Вычислят то, где они живут? Начнут отлавливать поодиночке? Взорвут и вторую машину? Неизвестно, что может случиться дальше. Как далеко они зайдут? Каков их предел? — Нужно забрать это… Я думаю, если Манон посмотрит, то, возможно, будет шанс, что мы что-то узнаем, — Вонбин крутит в руках остатки взрывчатки. Отчаяние пробирает до костей. Не время расклеиваться, ему нужно собрать все кусочки воедино и понять, кто может стоять за всем этим. И ведь даже по номеру не вычислить – неизвестно, может, этот номер вовсе не принадлежит отправителю. — Нужно просто найти и вмазать им. — Таки оттряхивает руки, но замолкает, и Вонбин прослеживает за тем, как Такаяма сначала смотрит на застывшего Рики, а после поворачивает голову к дальнему углу здания. Человек. Явно не высокий, но разглядеть его трудно. Слишком далеко стоит. Даже глаз не рассмотреть, что уж говорить о чертах лица. Стоило им поднять голову, как силуэт растворяется за домом. И негласно решено бежать. Если это именно тот, о ком говорил Ыйджу, то они словили самый настоящий джекпот. Он – их главная улика, которую они никак не должны упустить. И, стараясь поспевать за бегущим впереди Таки, Вонбин прибавляет скорости. Силуэт то появляется, то пропадает. Проворный, быстрый, придерживает руками чёрный капюшон на голове. Даже не подаёт голоса, не пытаясь отвязаться от погони. Возможно, просто не получается, а, возможно хочет, чтобы его преследовали. Даже если это – ловушка, они уже на неё повелись. Они уже пробегают десяток домов, пока пытаются настигнуть юркую сущность, что следует по будто заранее помеченной тропе. Знает каждый поворот, не сбивается, не спотыкается, бежит в точно определённое место. И Вонбин старается запоминать. Два дома, поворот направо, ещё три дома, поворот налево. Переулок и в сторону мусорки. Вонбин не то чтобы знает этот район хорошо. Он знает, что здесь отменные бары, а ещё знает, что где-то здесь должны быть и ларьки для тех, кто живёт в нижнем городе. Иногда в ларьках наркотики, иногда что-то более безобидное. В основном бытовое, всё, что нужно для спокойной жизни. Вонбин не знает, как предугадал то, куда на самом деле направляется человек. Таки отстаёт от чужого темпа, старается ускориться, даже кричит что-то вслед неизвестной тени. Рики сдаёт позиции, они почти равняются, стараясь не сбиться, не останавливаться, не потерять из виду. Вскоре из высоток они выходят в длинную улицу, что тянется будто бесконечными магазинами и ларьками, вывески которых Вонбин читает мельком. Где-то одежда, где-то еда. И неизвестный бежит мимо, а после вдруг заворачивает, почти выносит своим телом стеклянную дверь, дёргает ручку, прижимает к экрану свой собственный палец и когда замок щёлкает, то человек тут же забегает в магазин. Таки залетает в открытую дверь за ним. Вонбин слышит то, как падают вещи с полок магазина, как всё рушится из-за суеты двух бегущих тел и приходится перепрыгивать разбитые тарелки, чтобы успеть за Такаямой. Они движутся на звуки активной борьбы, кряхтение Таки, и, кажется, тела бьются об узкие стены помещения. — Стой, кому говорю! — громко протестует Таки, и Вонбин врывается в служебное помещение, запыхавшийся, растрёпанный, уставший. Глазам предстаёт весьма печальная картина – в руках Таки невысокий юноша, он не вырывается, стоит смирно и даже не опускает головы. Смотрит прямо на Вонбина, и Паку удаётся запомнить его лицо до мелочей: светлая кожа, тонкие брови, пирсинг на фильтруме губы. Больше всего выделяются три вещи: татуировка под глазом с надписью «made in hell», шрам, рассекающий губы, и один из глаз юноши, полностью чёрный, кажется, даже не имеет ни радужки, ни зрачка. Вонбин никогда не видел его раньше. Он не знает никого, кто мог бы подходить под характеристики человека перед ним. Пак сверяется с реакцией Таки: он качает головой. Значит не знает. Не видел. Не знаком. Рики молчит, Вонбин точно уверен, что если бы Шень его узнал, то точно бы подал знак, что заговорил бы первым, назвал бы юношу по имени. Незнакомец молчит, не говорит первым и не кричит, не пытаясь вырваться из плена. И Пак втягивает воздух сквозь плотно сжатые зубы и нарочито спокойно спрашивает: — Кто ты? — Медлить нет смысла. У неизвестного юноши могут быть союзники. Возможно, даже много. Возможно, сильнее, чем они трое. Нельзя упускать ни секунды, которые они могли бы посвятить допросу, наконец задать вопросы, узнать, кто он, зачем они всё это делают и какой у них план. Организация ли они или просто оборванцы, которым стало скучно. — Vete a la mierda! — гаркает незнакомец в ответ. — Не думай, что мы тебя не поймём. — фыркает Шень, стоя чуть позади Вонбина. Допрашивать незнакомца прямо в разгромленном магазине они не собирались. Отпускать его тоже – мало ли, что он успеет унести от них. Если он не тот, кто подорвал автомобиль, значит, он добытчик информации. И совершенно точно намного опаснее, чем его союзник. Нужно привести его на базу. Он не мог находиться в сознании – даже если они убьют его в конце допроса, он всё равно не должен знать ни входа, ни выхода. Ни одного коридора. Не должен запомнить путь. Вонбин редко применяет силу, когда этого не требуют обстоятельства. Но сейчас это необходимо: приходится вырубить чужака, прежде чем он создаст слишком много шуму вокруг них и этого разгромленного магазина. Откуда у него вообще к нему доступ? Что скрывает этот ларёк? Вонбин обязательно подумает об этом позже. Конечно, это даётся им непросто. Едва они озвучивают идею, то незнакомец начинает активно протестовать: пинаться ногами, руками, вырываться, кусаться, кричать, делать всё, чтобы его отпустили, но всё тщетно. Не хилыми усилиями и железным протезом Шеня удалось удержать чужака на месте, а потом взвалить его тело на плечо Рики. Применять силу изначально они не собирались, но и оставить парня в сознании тоже не могли. Из двух зол выбрав меньшее, уже в более спокойной обстановке отправляются домой, чтобы уже там определиться с тем, какова будет дальнейшая судьба пойманного чужака. Едва они оказываются внутри просторной гостиной, Таки сразу кидается за стулом, подготавливая для незваного гостя нужное место. Они усаживают его ещё не пришедшее в адекватное состояние тело, привязывают тем, что было, связав по рукам и ногам, чтобы уж точно не сбежал, а после созывают абсолютно всех, кто был на тот момент в комнатах, чтобы оповестить о том, что загадочный преследователь, о котором сказал Ыйджу, всё-таки был пойман. И пора получить ответы на свои вопросы. — Какое-то у него сильно милое лицо для подрывника, — Хао зевает, располагаясь на диване, лишь мельком бросая взгляд на ещё находящегося без сознания чужака, — На кролика похож, кстати, скажи же? — Да… Есть немного, — Ыйджу отзывается неуверенно, кажется, ещё совсем сонный, но Вонбин видит, как он внимательно разглядывает нового человека в помещении, заинтересовавшись. Может, вспомнит что-то ещё. Вонбин не придаёт серьёзного значения их разговору. Кто такие кролики, он не знает и подозревать не начинает, потому что таких чудищ у них не водится. Он много слышал от Хао о собаках, о кошках, о змеях, но ни фото, ни видео подтверждения их существования так и не получил. Всё было похоже на созданную искусственным интеллектом картинку, потому что Вонбин не мог в голове сопоставить эти факты. Но сейчас явно не о кошках. — Давайте просто убьём его и всё, — Манон расплывается в широкой улыбке, окидывая компанию взглядом, ища в ком-то поддержку, пока все молчат, каждый рассуждая о чём-то своём в собственной голове. — И куда ты соберёшься потом прятать тело? — хмыкает Николас, выйдя к ним. Теперь все в сборе, а значит можно начинать их раннее собрание. И, дождавшись, пока разговоры поутихнут, Вонбин говорит. — Никого убивать мы не будем, пока что. Сперва допрос. Он преследовал нас, когда мы были в баре и когда приходили, чтобы изучить обломки автомобиля. Прятаться собирался в ларьке с посудой, поймали в служебном помещении. Теперь я надеюсь на ваше терпение и надеюсь, что Тэсан окажет мне услугу, чтобы допрос прошёл без проблем. Подойди, пожалуйста, — и Вонбин кивает Хану на юношу. Если он откажется отвечать на вопросы, то всегда есть тяжёлый аргумент, в виде кулака и пары выбитых зубов – тогда допрашиваемый уж точно поймёт, что врать здесь не нужно и это вовсе не безопасно. — Лучше бы убили, — пожимает плечами Хао. — Сейчас тебя убьём, придурок. Из-за него моя конфетка теперь гниёт в подворотне, — Шень возмущается активно, толкая Чжаня в бок, заставляя юношу только демонстративно громко вздохнуть и закатить глаза. Вонбин в очередной раз приходит к мысли, что серьёзность уже давно закончилась, а призывать парней к ней бесполезно. Эффект на пять минут. Теперь пора им отыграться на "доносчике" и задать те вопросы, которые уже давно мучают их самих. — Я думаю, что… — речь прерывает тихий, но вполне отчётливый звон прошедшего сообщения, что эхом проходится и по часам Николаса, и по часам Манон тоже. Даже не открывая его понятно, какой там контекст. И он не ошибается, видя новое сообщение на испанском. "Mi juguete..." — Достали уже! — измученно стонет Таки, стоит Манон показать ему новое сообщение. Конечно, нет сомнений, что за ними проследили, что где-то их всё-таки засекли. И Вонбин хмурится, смахивает сообщение и закрывает глаза, сжимая пальцами переносицу. — Плевать на них. Их бегунок уже у нас, они не стали бы жертвовать им. — Тэсан вдруг резко хватает опущенную голову парня за волосы, сжимая и поднимая, демонстрируя узкое, почти детское, лицо незнакомца остальной компании. — А мне кажется, что если это организация, то таких у них сотня, — парирует Ван и складывает руки на собственной груди. Можно предполагать бесконечное количество раз. И неизвестно, какой из вариантов окажется верным. Будь то организация или оборванцы, которые просто шутят над взрослыми людьми из-за юношеской забавы. Но разве была бы у парней со двора настолько сильная взрывчатка? — Vete al infierno... Он очнулся. Значит, пришло время допроса. *** Просторный белый кабинет наполнен тишиной. Лишь редкие стуки столовых приборов о красивые тарелки с золотыми каёмками оповещают, что кабинет не пуст. Шотаро не чувствует вкус еды. Она – лишь способ прожить ещё один день в мире, где целый город пляшет под его дудку. Где каждый уверен в том, что их правитель – это Бог, тот, кому они должны быть бесконечно благодарны за то, что живы. За то, что нет войны. За то, что безопасно. Он знает, что делает всё верно. Что круг его последователей выверен, что все незначительные ошибки в этой бесконечной монополии – это лишь этап, который пройдёт. Который закончится со дня на день, стоит ему принять серьёзные меры. Стоит ему махнуть рукой чуть сильнее обычного. Взгляд скользит к человеку рядом. Юнче. Её утонченная длинная шея украшена блестящим колье. Ей идёт. Она красивая. Сидит прямо, ведёт себя тихо. Её грудь вздымается при каждом спокойном вздохе, а фиолетовые волосы огибают острые плечи, струясь по спине. Красивая, но глупая. Шотаро нравится, когда она хлопает глазками, стоит ему начать говорить. Как она внимает каждому слову так усердно, будто её мозг способен впитать настолько много информации совершенного организма. Он знает, что может поделиться с ней всем, а она забудет дня через два, будто этого и не было. А потом будет восхищаться, как будто в первый раз. Это смешно. Это будто наблюдать за зверушкой в цирке, как было в прошлом. — Задача Джиуна проста как день. Нанял нового пса, а задача пса – сторожить. На большее он не способен. Елту уже изжили себя. Они больше не те, на кого можно положиться, когда речь заходит о чём-то грандиозном. Их интеллектуальный уровень намного ниже требуемого. Теперь они просто кучка охранников, живое мясо, что охраняет ценный материал. Они должны сохранить подлинный вид машины для дальнейших экспериментов. Но они продолжают меня разочаровывать. Никакого прогресса. Только гниение. Гниение с головы. Опыты давно стали скучными. Страх экспериментов сковал их в одной точке прогресса. Это стагнация. Они больше не актуальны. Их знания больше не актуальны. Шотаро замолкает. Он знает, что Юнче слушает. Что не всё понимает, но определённо старается. Напрягает свой мозг настолько, насколько ей позволяет её развитие. Эти мысли заставляют губы дрогнуть в улыбке. — Эксперименты пора усложнять. То, что мы знаем, уже не так важно. Это лишь часть пути. Повышение уровня поможет добиться ещё большего прогресса. Что будет при скрещивании человека из будущего и человека из прошлого? Каково равенство боя человека и робота? Прошлые эксперименты уже не приносят нужного эффекта. Это бесполезная трата ресурсов. Никогда нельзя задерживаться на одном уровне слишком долго. Деградация приводит к смерти. Ничто не живёт долго, не развиваясь. Эмбрион не может выжить, не развиваясь. И человек не может выжить, не постигая бесконечного прогресса. Ложка ложится перпендикулярно на тарелку. Он видит, как Юнче внимательно смотрит на него, как её блестящие глаза смотрят в одну точку, на его лицо, и как она моргает, иногда несколько раз за секунду, а иногда задерживаясь, увеличивая интервалы. Глупая. Красивая. Удобная. Шотаро знает, что она сделает всё, чтобы остаться на этом месте, которое она имеет сейчас. Все хотят успеха. Юнче повезло сильнее, чем остальным. И она будет хорошей девочкой, чтобы остаться здесь ещё надолго. Пока сама не начнёт деградировать. — Хватит на сегодня размышлений… — Шотаро отодвигает тарелку подальше, скользнув взглядом по декольте девушки. — Я заскучал. Юнче кивает, не раздумывая. Осаки это нравится. Она всегда знает, что ему нужно. Всегда выполняет свои обязанности так, как он хочет. Она расстёгивает платье, ткань быстро оголяет кружевное белое бельё. Её худая талия маячит перед глазами, а мягкие бёдра быстро оказываются во власти цепких рук. И, наконец, блаженное удовольствие. Она всегда с ним. Всегда даст ему то, что он хочет. И никогда не откажет. Шотаро знает. И знает, что так будет и дальше. Сейри не помеха. Лишь жизненный этап, который пройдёт. Ни один путь человека не бывает без трудностей. И Шотаро знает. Однажды у них не наступит долгожданное "завтра".