delightful discoveries

Секс всегда казался Рук чем-то грязным, неприятной необходимостью, что бременем лежала на плечах женщин, желающих угодить мужчинам. Как трение двух потных тел могло приносить хоть какое-то удовольствие, для нее оставалось загадкой. Девушка с искренним недоумением смотрела на парочки, обжимающиеся в темных переулках Тревизо или судорожно ищущих съемную красотку в борделе подешевле. Из-за чего, позвольте поинтересоваться, был весь шум? В свои двадцать с небольшим Рук всего лишь раз практически переступила черту, отделяющую деву от женщины. Это случилось незадолго после ее совершеннолетия, когда она только-только получила свой плащ Ворона. С приятелем, прошедшим испытания вместе с ней, они отправились в таверну, дабы опрокинуть стаканчик в честь столь знаменательного события. Лука — так его звали — был веселым, забавно шутил и заплатил за кубок кислого вина для Рук — а это было несравненно больше, чем делали все остальные претенденты на ее сердце. Волосы юноши отливали золотом, а улыбка была до того лучезарна, что девушка без лишних сомнений рассудила, что новоиспеченный Ворон был отличным вариантом, чтобы избавится, наконец, от позорного клейма девственности. Они сняли небольшую комнату на втором этаже, пахнущую смолой и дешевым элем. От Луки слишком сильно разило вином, и когда дело дошло до самого главного, Рук не испытала ничего, кроме отвращения — пальцы юноши казались липкими, а поцелуи слишком мокрыми. Выскользнув из объятий, она поспешила завязать шнуровку брюк и рубашки, и, оставив на столе несколько медяков, чтобы Лука мог расплатиться с хозяйкой, поспешила прочь. Воспоминания о столь неудачном опыте еще долго преследовали Рук, пока девушка не отпустила поводья, в конечном счете решив, что близость была просто чем-то не для нее. Нет, ей отнюдь не было чуждо возбуждение — эльфийка состояла из крови и плоти, как и остальные. Она чувствовала приятную тяжесть внизу живота, когда листала бульварные романы, что так любила Беллара, а по ночам, изредка, Рук могла побаловать себя какой-нибудь простенькой фантазией, чтобы снять напряжение. Однако картины, возникающее в ее голове, всегда были безличностными и абстрактными, часто посвященные героям все тех же романов, но никогда не ей самой. Собственное тело в такие минуты ощущалось лишь орудием, которое за счет трения и ловкости пальцев позволяло мыслям в голове успокоиться, а мышцам расслабиться. Рук была вполне довольна таким раскладом — со временем ее «я» и тело достигли идеального взаимопонимания. Она не теряла голову в желании потакать низменным потребностям, не предавалась бессмысленным мечтаниям — разум ее всегда был чист и сосредоточен. Взамен же девушка изредка давала себе разрядку — механическую, напрочь лишенную всякого эротизма. До недавнего времени. Их отношения с Эммриком лишь набирали обороты — робкие касания, нежные поцелуи и целомудренные объятия — однако уже тогда Рук могла с полной уверенностью сказать, что она пропала — безоговорочно и бесповоротно. То, что началось как невинное упражнение во флирте, обратилось настоящей влюбленностью — опьяняющей и свежей, словно весенний ветер. Нитка говорила, что они с Эммриком слишком торопились. Что ж, доля правды в этом действительно была — но как можно было не торопиться, когда мир стоял на пороге гибели, а каждый день грозил быть последним? Как можно было отказывать себе в такой малости, как объятие перед выходом на очередную миссию, застенчивый поцелуй в уголок рта, когда им удалось выбраться из стычки с венатори целыми и невредимыми, или случайно брошенное «дорогая», «милый» — пусть и во всеуслышание, пусть и у всех на виду? Тем более, Эммрик вел себя так, как и подобало истинному джентльмену — услышав от Рук признание в том, что это были ее первые отношения, мужчина никогда не пытался перейти черту. Так все и оставалось — чинно и благородно — словно в целомудренном романе для дворянок, тоскующих по любви. И вот в один из вечеров, проведенных с некромантом в его кабинете, Рук ощутила нечто странное. Они сидели у камина, обнявшись — голова девушки покоилась на мужском плече, руки обвивали талию. Сам же Эммрик, раскинув на коленях том, позаимствованный из библиотеки, читал ей вслух. Пальцы его ласково перебирали светлые кудри, посылая по коже волну мурашек. Рук прикрыла глаза, всецело отдаваясь приятному ощущению. От мужчины пахло шалфеем и мятой, и запах был особенно сильным там, куда с утра он наносил парфюм — на запястьях и шее, за ушами. Вдруг девушке захотелось прикоснуться к этим местам губами, испробовать бледную кожу на вкус — была ли она столь же сладкой, как и запах? Начала бы жилка артерии на его шее пульсировать чаще, если бы Рук провела по ней языком? Как бы отозвалось ее тело, верни Эммрик этот жест? От подобных мыслей голова пошла кругом — во мгновение ока кабинет некроманта сделался слишком душным, слишком тесным. Внизу живота собралась тяжесть — совсем как в минуты, проведенные наедине с новым изданием «Распутной вдовы», только вот Рук была не в безопасном уединении, а Эммрик являлся отнюдь не героем бульварного романа. Девушка подскочила, словно ошпаренная кипятком, и под предлогом усталости поспешила ретироваться к себе, в изведанные воды комнаты для медитаций. Если некромант и удивился столь резкой перемене ее настроения, то виду не подал. Запечатлев на девичьей руке легкий поцелуй — и от этого жеста из легких Рук в одночасье выбило воздух — он поблагодарил ее за проведенный вечер и пожелал приятного сна. Только вот скрывшись за дубовыми дверями, Рук и не думала спать. Воображение, разбуженное поначалу невинными мыслями о мужском парфюме, рисовало все новые и новые картины — вот Эммрик, а не Лука, лежал с ней на узкой кровати в съмной комнатушке в самой дешевой таверне в Тревизо; его, а не Луки, руки расправились с завязками ее брюк, проложили путь дальше, дотрагиваясь до самых потаенных, сокровенных мест; жар его, а не Луки, желания девушка чувствовала через плотную ткань одежды, и в ее мечтах это не заставляло Рук в ужасе отшатнуться в отвращении, а совсем напротив — рот девушки наполнился слюной, а мышцы сжались в нетерпении. И тогда она впервые дотронулась до себя по-настоящему — наслаждаясь моментом, растягивая его, как самое величайшее в мире удовольствие. Рук, задыхаясь в нетерпении, ловила ртом воздух, представляя, что это не ее, а мужские, увенчанные золотыми кольцами, пальцы сгибаются внутри, пытаясь найти самую чувствительную точку; воображала, как чужие руки, со знакомыми браслетами на запястьях, ласкают ее грудь, а губы — уже изученные Рук до мельчайших деталей — смыкаются на чувственном соске. Она кончила, содрогаясь всем телом и выкрикивая его имя, — два слога эхом разнеслись по комнате — и Рук, пристыженная из-за собственной несдержанности, молилась Создателю, чтобы они не были слышны в соседнем кабинете. Утром девушке было стыдно даже взглянуть на мужчину. Вот он — такой собранный и лощеный — сидит перед ней, участливо спрашивает о старых ранениях и помогает налить чай — а все, о чем девушка способна была думать, были воспоминания, хоть и ложные, придуманные ее воспаленным воображением — о мужской руке между ее ног и золоте колец, перепачканных влагой. Несмотря на столь разительное изменение в собственных привычках, мысль о перспективе близости с мужчиной не на шутку пугала Рук. Меньше всего ей хотелось, что бы тот вечер с Лукой повторился вновь — только не с человеком ей небезразличным. После случая в таверне она даже смотреть на юношу не могла — не осталось ни золотых кудрей, ни улыбки, были лишь воспоминания об отвратительном бугре под тканью штанов, скользких поцелуях и горячих влажных пальцах, больно сжимающих грудь. Что, если будущая ночь, проведенная вместе, исказит образ мужчины в ее глазах, словно отражение в кривом зеркале? Девушка старалась гнать от себя сомнения. Если в ней и есть какой-то ужасный дефект, не позволяющий ей насладиться удовольствием, доступным для всех остальных, то Эммрику ни за что не следовало об этом знать. Для него Рук твердо решила быть такой, какой мужчина желал — и если для удовольствия некроманта эльфийке нужно было всего лишь раздвинуть ноги и чуть-чуть потерпеть, то девушка с радостью готова была предложить ему свое тело — на золотом блюде и шелковым бантом на талии. Эммрик не давил на Рук, а скорее напротив — к большому неудовольствию девушки некромант как будто всячески оттягивал момент их первой близости, считая ее неготовой к столь серьезному шагу. Она же, в свою очередь, хотела разобраться с неприятной обязанностью, нависшей над ней занесенным мечом, как можно скорее. Так лекари снимали особо болезненные швы или проводили ампутацию — быстро и без сожалений. Создатель тому свидетель, думая о надвигающейся перспективе близости в таком ключе, Рук была чудовищно далека от истины. Это случилось в один из вечеров, все так же проведенных в его кабинете. Они только что вернулись с морозных высот Атим, замерзшие — хотя, если быть точной, то замерз лишь Эммрик, в то время как Рук наслаждалась согревающими чарами его кольца — и усталые. Вино, запах купленных в Тревизо апельсинов и опьяняющие прикосновения — все это вдруг внушило девушке уверенность, что она желала стать ближе с некромантом именно там и именно тогда. Несколько признаний, робкие поцелуи — и вот она уже нашла себя распластанной на шелковых простынях, пылающей возбуждением и острой необходимостью заполнить пустоту внутри. — Женское тело — настоящее чудо, — мужской шепот пробирает ее до костей, заставляя кожу покрываться мурашками, а тяжесть внизу живота становиться невыносимой. Полностью обнаженная, она лежит перед ним, словно открытая книга — еще один научный том, нуждающийся в детальном изучении. Пальцы мужчины мучительно медленно прочерчивают дорожку от тонкой шеи до бедер, минуя ложбинку меж грудей и живот. Легкие касания отзываются новой волной жара, и Рук, пытаясь сдержать стон — унизительный, молящий о большем — и лишь до крови закусывает губу. Рот наполняется металлическим привкусом, и это ощущение заземляет девушку, не позволяя полностью раствориться в столь новых, непривычных ей чувствах. — Его анатомическое строение просто поражает, — продолжает Эммрик, задерживая пальцы на внешней стороне бедер. Рук чуть дергается от нетерпения — ей до боли хочется почувствовать его прикосновения там, где кожа чувствительнее и мягче, там, где сосредоточенно ее желание. Однако мужчина лишь издает смешок — низкий и глухой. — Какое нетерпеливое создание, — говорит он с легкой ноткой издевки, и то, что должно было отозваться в Рук обидой и уязвленным достоинством, сейчас заставляет мышцы где-то внутри лишь сильнее сжаться от нетерпения. «Создатель, сколько он будет еще говорить?» — восклицает она про себя, в отчаянии хватая ртом воздух. Как будто отвечая на ее невысказанные мольбы, Эммрик, наконец, одним резким движением разводит колени девушки, заставляя полностью открыться ему. К щекам тут же приливает румянец — Рук никогда не была в столь уязвимой позиции прежде. Однако изощренная пытка продолжается. Палец некроманта скользит — мучительно легким движением снизу вверх — вдоль открывшегося ему бутона, собирая влагу и задерживаясь на клиторе. — … например, clitoris — репродуктивный орган, нервные окончания которого затрагивают половая ветвь лобкового и седалищного нерва, а также распространяются вплоть до стенок влагалища. Столь необычное строение позволяет достигать пика несколько раз за счет возможности стимуляции более чем одной эрогенной зоны и исключает необходимость в рефрактерном периоде. Разве это не восхитительно? Рук чувствует, как палец — холодный по сравнению с ее разгоряченной кожей — осторожно проскальзывает внутрь ее. С губ девушки срывается всхлип, и он тотчас же сливается с довольным полустоном мужчины, нашедшим девушку уже готовой для него и до того влажной, что Эммрику приходится добавить второй палец. — Это правда? — рассеяно спрашивает девушка, но не потому, что в ней вдруг просыпается интерес к медицине. Два слова связываются в осмысленный вопрос с невероятным усилием воли, однако с ними как будто выходит часть скопившегося в Рук напряжения, словно пар из-под крышки чана с кипящей водой. — Это будет правдой, если я того захочу, моя дорогая. В тот вечер Рук сделала удивительное открытие — близость отнюдь не должна быть окрашена темными цветами. Она могла пахнуть цитрусами и шалфеем, могла ощущаться взрывами крошечных фейерверков внизу живота. Знал ли тогда Эммрик, что его умелые ласки, терпение и безграничная нежность позволили Рук выпустить на волю ужасное чудовище, все это время мирно в ней дремавшее? Теперь фантазии преследовали девушку намного чаще. Некоторые приносили удовольствие, вызывая приятное тянущее ощущение в животе — и тогда она с радостью обращалась за помощью, услужливо предлагая всю себя. Другие, намного более порочные, поначалу пугали Рук. В тишине своей комнаты она иногда представляла картины, которые, пожалуй, большинству — по крайней мере ей так казалось — показались бы распутными. Она воображала, как Эммрик брал ее прямо на холодном мраморном столе в своем кабинете — без лишних ласк и столь привычной мужчине осторожности; как он целовал ее в одной из аудиторий Некрополя, пальцами залезая под юбку; как после какой-нибудь глупой выходки перекидывал девушку через колени и точно выверенными шлепками обучал хорошим манерам. Это было неправильно, грязно — совсем как дешевая комната в таверне и кислое вино. Нормальные люди не думают о подобных бесстыдствах, верно? Она бы никогда не поделилась этими мыслями с некромантом — если бы тот методично, с безграничным терпением не выпытывал их сам осторожными вопросами и собственными откровениями, позволяющими эльфийке почувствовать, что с ней все на самом деле в порядке. Он спрашивал, что именно ей нравится, как она бы хотела, чтобы он ее касался — и Рук понемногу открывалась мужчине, пристыженно запинаясь после каждого слова и краснея. И тогда Эммрик целовал ее — нежно, словно бы девушка была сделана из хрупкого хрусталя — и снова и снова повторял, что чувствовать все это абсолютно нормально. И Рук ему верила. Вторым восхитительным открытием оказалось то, что похвала Эммрика вызывала в Рук трепет не только на поле боя или собрании отряда. Все началось с неосторожно брошенных «отличный удар, дорогая!», «превосходно» или «умница». Слова поддержки отзывались в ней румянцем и смущением, что не укрылось ни от беззастенчиво смеющегося с нее Дарвина или устало закатывающих глаза Тааш. Признаться честно, Рук точно не знала, почему это с ней происходило — возможно, ответ крылся в ее прошлом. Воспитание Воронов было скупым на похвалу, и за каких-то полгода на Маяке девушка, казалось, услышала больше добрых слов в свой адрес, чем за всю жизнь. И по мере открытия для себя мира плотских удовольствий, Рук с удивлением отметила, что похвала будила в ней не только застенчивую благодарность, но первобытные, гораздо более низменные чувства. Ее колени стоят на подушке, заботливо подложенной Эммриком, который заметил, что трение о ковер беспощадно окрашивает нежную кожу в красный. Каждый стон, срывающихся с губ некроманта, обычно тихого любовника, предпочитающего не выражать наслаждения слишком громко, заставляет Рук ласкать мужчину только усерднее, выписывать языком все более замысловатые узоры и брать его глубже. С постыдным румянцем на щеках и припухлыми губами Рук представляет собой непристойное зрелище — девушка видит, как зрачки Эммрика расширяются, как он жадно впитывает открывшуюся перед ним картину. Она давится, слезы, проступившие на глазах, скатываются по щекам, и Рук отстраняется всего на мгновение, чтобы перевести дух. — Ты справляешься просто великолепно, милая, — голос Эммрика непривычно хриплый и низкий. Мужчина выглядит, по скромному мнению Рук, просто восхитительно — взъерошенные волосы, помятая рубашка и голодный взгляд. И все это, к огромному удовольствию девушки, — результат ее работы. Он большим пальцем проводит по покрасневшим губам, собирая смазку, и Рук покорно ловит его ртом, прикусывая фалангу. — Изумительно, — только и говорит мужчина, чуть оттягивая ее за волосы и дразняще проводя головкой по губам. — Абсолютное совершенство. Похвала мужчины жаром распространяется по телу, спускаясь к низу живота, где сосредотачивается ее собственное возбуждение. Давать оказывается столь же приятно, как и получать — когда член снова проскальзывает внутрь, Рук не может сдержать стон. Вибрация разносится по горлу, передаваясь и Эммрику. — Что за нетерпеливое создание, — мужчина на миг закусывает собственную ладонь в попытке заглушить полустон, когда Рук берет его особенно глубоко: — … как будто бы созданное для меня — влажное, податливое и всегда готовое меня принять. И если Рук до этого момента еще не переступила границу абсолютного безумия, то от этих слов ей определено сделалось дурно — в наилучшим из смыслов. Она изучает языком каждую вену, каждый дюйм разгоряченной кожи, принимает его полностью, еле справляясь с рефлексом — слезы снова катятся по щекам, но это совсем не заботит Рук. Дыхание Эммрика делается прерывистым, девушка ощущает, что он на грани. Несколько финальных движений головой и кончиком языка, ласкающего уздечку — и Рук ощущает во рту горечь. Она проглатывает ее с жадностью — есть что-то невероятно эротичное в том, чтобы полностью поглотить удовольствие любимого человека. — Такое усердие должно быть вознаграждено, не так ли? Рук кивает с энтузиазмом, поднимаясь с колен, и мужчина притягивает ее к себе, запечатляет на губах требовательный поцелуй — глубокий и собственнический, совсем не похожий на нежные касания, которыми они делились в начале вечера. Рук чувствует потрясающую комбинацию на языке — неповторимый вкус губ Эммрика, остатки ее карминовой помады, отдающей чем-то цветочным, и чуть горьковатое семя — и она заставляет ноги девушки подкосится в нетерпении. Есть в этом что-то глубоко непристойное и порочное, заставляющее сердце биться чаще, а голову кружиться. — Пожалуйста, — Рук сама не знает, о чем конкретно простит, однако острая необходимость горит в ней, пламенем пожирая любую более-менее осознанную мысль. — Боюсь, я совсем не понимаю, о чем ты говоришь, душа моя, — хитрая усмешка не покидает лица мужчины, пока он ловко расправляется с пуговицами своей рубашки, позволяя Рук наконец увидеть хотя бы толику его обнаженного тела. — Используй свои слова, дорогая. Рук льнется к нему ближе, позволяет рукам скользить по стройной высокой фигуре, сминая дорогую ткань рубашки и брюк. Она привстает на цыпочки — и даже так едва ли достает до некроманта — и несмело шепчет ему на ухо о всем том, что тлеет внутри нее. Выходит слишком отрывисто и сумбурно — Рук запинается на полуслове, неловко краснеет, но не перестает говорить. Это было их с Эммриком упражнение — заметив, что девушка никогда не делится с ним своими предпочтениями, мужчина с упрямством настоящего преподавателя обучает ее этому нехитрому мастерству — делиться, открываться, говорить. — Отлично, — говорит наконец Эммрик, когда и без того ограниченный словарный запас Рук истекает. Ее щеки горят — не только от желания, но и от смущения. И как он может быть столь жестоким, заставлять ее проговаривать каждое свое желание, каждую потаенную фантазию и мысль — в то время, когда все и так предельно ясно написано на лице девушки. — Как же я могу устоять перед столь прелестно сформулированной просьбой? Мужская ладонь наматывает ее волосы на кулак, чуть оттягивая — едва ли с силой, но аккуратно и нежно — и заставляя смотреть прямо ему в глаза, выставить на обозрение деликатный изгиб шеи. Эммрик видит в ее взгляде все то, что ему нужно, — возбуждение, чуть тронутое поволокой стыда, поражающую всякое воображение преданность и желание услужить — и, наконец, сжаливается над ней: — Сними оставшуюся одежду, душа моя, и ложись на стол. И несмотря на дрожь нетерпения в пальцах, Рук справляется с завязками своих брюк как никогда быстро. Его награда в тот вечер была действительно впечатляющей. Разложив Рук на своем столе, словно блюдо искусной кухни, Эммрик вкусил ее, исследуя самые потаенные ее части. Он и прежде ласкал девушку так, языком, и каждый раз она сводила колени, краснея и пытаясь вернуться к собственным ласкам мужчины, лишь бы не оставаться в центре его внимания, — слишком интимным казалось ей сие действие. Однако в тот вечер Рук впервые не закрылась от него, позволяя себе пойти навстречу удовольствию. И она сразу же утонула в нескончаемом потоке похвалы — «восхитительно, душа моя», «прелесть», «само совершенство» — способным довести ее до пика без лишних касаний. Однако самое главное открытие Рук лежало далеко за границами постели. Как оказалось, ценность ее как женщины заключалась отнюдь не в том, как быстро она раздвигала ноги или насколько умело владела искусством ласк. Было что-то намного глубже, намного ценнее, чем это. Что-то, что пахло шалфеем и мятой. Что-то большое и теплое, словно облако, обволакивающее ее каждый раз, стоило некроманту оказаться рядом. Что-то, что позволяло Рук рядом с ним расслабиться, а страх и тревоги отступить на второй план. Быть сверху все еще непривычно для Рук — она чувствует себя слишком незащищенной, будто выставленной напоказ. Ее уродливый шрам на предплечье в такой позе особенно заметен, впрочем, как и остальные несовершенства — отнюдь не пышная грудь, белесые рубцы от старых ранений и чересчур худощавая фигура. Однако Эммрик смотрит на нее взглядом, полным восхищения, и девушка пытается расслабиться, скинуть с плеч напряжение. — Ты — само совершенство, — повторяет и повторяет мужчина, каждым поцелуем пытаясь смыть с нее тревогу и неуверенность. У него практически получается, но Рук все равно чувствует себя скованно, хоть и пытается это скрыть — призывным движением бедер и приоткрытыми в приглашении губами. Мужчинам нравится — по крайней мере, Рук об этом читала — когда женщина сверху, ведь вид открывается лучше, а движений делать нужно меньше. Ей отчаянно хочется угодить Эммрику, отплатить хотя бы такой мелочью за все то блаженство, что он дарит ей, часто пренебрегая собственным удовольствием. И поэтому она терпит собственный дискомфорт. Рук морщится, пытаясь принять его. Ей всегда нужно чуть больше времени, чтобы быть готовой — из-за того, что бедра ее намного уже, чем у человеческих женщин, и небольшого опыта в целом — и Эммрик всегда с удовольствием и энтузиазмом помогает ей в этом. Сегодня все старания мужчины разбиваются о неуверенность Рук — пару минут назад она была влажной и мягкой, готовой двигаться дальше, а сейчас, заняв столь странную для себя позу, девушка чувствует, как возбуждение покидает ее, уступая место липкому страху. Это не скрывается от Эммрика. Встретив сопротивление мышц, он не пытается продвинуться дальше, а отстраняется. — Душа моя? — мужская ладонь скользит по спине в успокаивающем жесте. — Что не так? В голосе звучит искренне беспокойство, и Рук стыдится реакции собственного тела — и почему она вечно портит столь сладостные моменты? — Все хорошо, — она пытается убедительно улыбнуться. Пальцы игриво пробегают по груди Эммрика, пытаясь вернуть мужчину к прежнему занятию. — Не отвлекайтесь, профессор. Она старается придать тону игривость, но некроманта, кажется, не так просто убедить. — Рук? — он чуть приподнимается, встречаясь взглядом с ее. На миг у девушки перехватывает дыхание — вид перед ней открывается невероятный. Взъерошенные волосы, полностью обнаженное тело — за исключением золотых браслетов на запястьях, которые Рук попросила не снимать. Грудь тяжело вздымается, выдавая возбуждение — и осознание, что она является его причиной заставляет горло девушки пересохнуть, а возбуждению, практически полностью растворившемуся в тревоге, снова лизнуть низ живота. Понимая, что свернуть с темы ей не удастся, Рук наконец заставляет себя говорить. — Я просто, — она нервно сглатывает: — чувствую себя странно вот так, сверху. Как будто бы нараспашку, понимаешь? Улыбка, расцветающая на лице Эммрика, оказывается понимающей и мягкой. Он ловит ее за запястье, оставляет на нем поцелуй — и в груди Рук расплывается тепло. — Тебе совсем нечего стесняться, моя дорогая, — губы мужчины перемещаются от запястья к предплечью, и Эммрик снова нежно целует безобразный шрам — Рук тотчас же хочется отпрянуть, но она силой воли заставляет себя остаться на месте. «Он любит меня. Всю», — напоминает она себе, позволяя языку мужчины осторожно пройтись вдоль рубцов. Пытается ли он показать, что ему все равно на ее несовершенства? Или своими губами Эммрик желает смыть плохие воспоминания — о прошлой ее жизни, цепях и клетках? Этого Рук не знает, и, возможно, не хочет знать. — Думаю, на сегодня нам лучше остановиться, — говорит Эммрик, запуская пальцы в ее волосы. — Останешься со мной на ночь? Рук хочется ему возразить — сказать, что все в порядке, что не нужно о ней беспокоиться. Она все еще чувствует его твердый член, прижимающийся к внутренней стороне ее бедра, и девушке стыдно за собственную слабость — Эммрик всегда ставит ее желание превыше своих, всегда воплощает само понимание и внимательность, а она не может дать и такой малости. Она пытается протестовать, но мужчина непреклонен. Уверенным движением он подминает ее под себя, закутывая в кокон из крепких объятий и одеял. Тело Рук расслабляется под влиянием тепла, и она чувствует, как тревога отступает. — Тебе не нужно притворяться, — шепчет Эммрик ей на ухо, носом зарываясь в светлые волосы. — Не со мной. Рук снова ему верит. И это были лишь самые первые из открытий, сделанных Рук. С каждым поцелуем, каждым объятием и бессонной ночью она открывала для себя все новые и новые грани близости, что была доступна лишь им двоим. И это было чем-то большим, чем просто зов плоти или механическое утоление голода, время от времени пожирающего каждого. Эммрик никогда не произносил слишком простое «секс», говоря о том, что происходило за их закрытыми дверьми. Казалось, это слово было слишком неказистым и грубым, недостойным ни утонченного мужчины, ни преисполненных нежностью ночей. Он всегда называл их близость исключительно «занятием любовью» — и Рук думала про себя, что в этом определенно что-то было. Да, ей не нравился секс — грязный, липкий и навсегда для нее пропитавшийся запахом прокисшего вина. Однако, Создатель тому свидетель, как же девушке нравилось заниматься любовью.