Дети кооператива

Похороны Одо стали для меня событием едва ли не более неприятным, чем его смерть — из всех членов клуба я был на них один, и там вынужден был встретиться с его младшим братом. Встреча прошла плохо. Другие родственники не явились и хоронить его в семейном склепе отказались. Печальная участь ждала моего друга. Мне как человеку верующему не стоит долго горевать, потому что я верю и в спасение, но расставаться с Одо так рано мне совсем не хотелось. Я мучился неприятными мыслями днем и ночью — их подогревал голод, потому что похороны пробили в моем скромном бюджете значительную дыру, и хотя у меня были карточки, ничего купить я на них не мог. Особенно меня расстроило отсутствие маргарина — а от масла я уже давно отвык. В неделю после похорон у меня образовался лишний выходной. Утром я принимал экзамен в высшей технической школе, а на вечер от работы меня освободили. Ведомый голодным одиночеством, я зашел в Шаушпильхаус, надеясь застать там Вилли. Мне повезло, потому что он сразу попался мне на глаза — курил возле служебного входа. Курить внутри запрещал директор театра. Это вызывало серьезные возмущения, потому что курильщики оказались не готовы идти наперекор своей пагубной привычке. Вилли говорил мне, что нападки иностранной прессы сделали из директора деспота. Увидев меня, Вилли сразу оттащил меня внутрь, в заваленную сценическим хламом комнату, включил свет, и ткнул в свое лицо, заклеенное пластырем. — Скажи, что со мной, — он отклеил пластырь и продемонстрировал красную болячку, — Что это может быть? Своим непрофессиональным взглядом я осмотрел болячку: — По-моему это просто бородавка. — Неопасная? — Нет. — Врач сказал мне то же самое. Но она же откуда-то появилась? Что-то со мной происходит. Ему очень хотелось оказаться хронически больным, но его организм упрямо не хотел этому потворствовать. Я покачал головой: — У тебя обязательно проявится астма, или хотя бы экзема. — Не надо так издеваться надо мной, — я понял, что обидел его, и начал извиняться, — Так много горя за последнее время. Это все от горя. Я уже от него покрылся волдырями. Манера постоянно искать у себя новые болезни появилась у него с началом мобилизации. Мне стоило больших усилий каждый раз внушать ему, что у него все равно есть отсрочка от армии. Ему можно не болеть. В конце-концов я решил, что успокоится он только если действительно что-то подхватит. — Нет никаких новостей про Руди?, — я покачал головой, — Я не могу сам подать заявление о его розыске, понимаешь. Все равно без криминальных обстоятельств пропажи никого искать не будут. Скажут, попал под бомбежку. В нашей стране иначе быть не может. Он сделал большую паузу и я видел, как мучительно он думает. — Только один человек знает, что там на самом деле случилось. Я и сам знал это. Но в отсутствие доказательств ничего не мог сделать. — Ойген сказал, что с ним не так-то просто встретиться. К себе домой он не пускает, а к нам приезжать не хочет. — Конечно. Что может быть хуже компании артиста? Мне в голову полезли ужасающие картины: — Разные вещи. — Можете встретиться на рождественском концерте. Там будут все шишки. Даже сам, — он показал пальцем куда-то вверх, — придет. Силы зла подымутся из ада и все бесы, которые нас мучают, будут смотреть наш концерт. Я с любопытством посмотрел на Вилли: — А зачем ты будешь для них выступать? — Что значит «зачем»? — Ты ведь можешь отказаться. Вилли насупился: — Если откажусь — больше не предложат. Мне был не совсем понятен ход его мысли. Я списал это на обычную для его профессии жажду признания. С началом войны карьера Вилли пошла под откос. Возможно, в этом было виновато его мрачное амплуа. Людям хотелось смотреть на что-то более веселое. Но он все еще ждал от меня ответа. — Ну что, идешь? Я начал юлить: — Не так удобно встречаться во время концерта. — Будет три акта, мы успеем. — Разве найдется безлюдное место? — Найдется. Наконец, я признался: — У меня нет денег на билет. — Билет я тебе организую. Это обнадежило меня и я совсем осмелел: — Еще я бы не отказался что-нибудь поесть. — Осталась только плитка шоколада. Тебе сойдет? Я покорно кивнул и он протянул мне шоколадку. Я внимательно рассмотрел упаковку: белым шрифтом на красной бумажке было написано: «Шо-ка-кола. Только для личного состава Вермахта». От съеденной пачки у меня начали трястись руки. Вечером я решил сообщить о нашем плане Ойгену. Мне удалось поймать его, пока он был трезвый и недолго послушав меня, он согласился. Вид у него был мрачнее тучи. Все вопросы, что с ним такое, он отверг как малозначимые — хотя я и так догадывался, в чем причина.

***

Наш план состоял в том, что мы уйдем после первого акта, Вилли даст нам ключи от кабинета на втором этаже, и в этот же кабинет придет Конрад. Сложность в исполнении плана я понял, только когда уже приехал в Шаушпильхаус. Возле каждой двери там выставили по два охранника. Мне досталось место на галерке, впереди меня сидели девочки из какой-то организации, наверное, «Союза немецких девушек».Ойген сел рядом со мной. Он был в форме и с зализанными бриолином волосами. Кажется, он успел обменяться билетом с моим соседом. У него всегда как-то легко получалось договариваться с людьми. Билеты были именные, но после входа их уже никто не проверял. Концерт пока не начинался. Ойген протянул мне бинокль и указал на ложу напротив нас. — Вот и группенфюрер. Пришел с женой. Примерный семьянин. Никогда я не видел столько дубовых петлиц разом. Среди них было трудно различить Конрада, тем более что ничего особенного в нем не было, а раньше я его в форме не видел. Кажется, он смотрел на нас. Мне захотелось помахать ему рукой, но я сдержался, чтобы не выдавать свои сельские привычки. Программа началась, выходили артисты: пели и исполняли юмористические номера, в основном артисты из недавних кинофильмов. Ойген зло комментировал каждого: «Престарелая старлетка» — три раза, «Знаю я, за какие таланты ты тут оказался», «С такой рожей только милостыню просить» — по два раза. Мне было неприятно это слушать. Особенно он прошелся по Вилли: — Как тяжело такой тонкой натуре выступать перед нашим плебсом. Даже лицо себе заклеил. Я возразил ему: — Довольно грубо с твоей стороны. У него язва на лице. — Неужели? Наконец-то. Возражать я ему не стал, ограничившись цитатой из псалма: — Положи, Господи, охрану устам моим и огради двери уст моих. Безрадостно я досидел до конца первого акта. Музыкальные номера мне нравились больше чем комедийные, и если бы меня никто не отвлекал, я бы с удовольствием их послушал. Ключ лежал у меня в кармане. Обычный ключ, мне на работе выдают такие же. Но в нем было что-то таинственное, конспиративное. Нам повезло, потому что все расходились в буфет и на улицу. Сопротивления со стороны охраны мы тоже не встретили — наверное, потому что не пытались попасть в ложу к большому начальству, а может, повлияла эсэсовская форма Ойгена. Вилли уже сидел в кабинете. На нем был черный фрак с блестящими ботинками и мне стало неловко, что я так плохо одет. — Где же Конрад? — Вилли посмотрел на меня, как будто я знал. Ойген ответил ему за меня: — Он придет. Ведомый старой привычкой, Ойген закурил, и Вилли рефлекторно сделал ему замечание: — Здесь нельзя курить, — и он тут же про это забыл, — Все так радуются, как будто ничего не происходит. — А что надо делать? Сидеть и причитать? — Нет… Отказаться от концертов, развлечений. Не устраивать пир во время чумы. Видел, что в буфете подают? — Я дома поел. Ты хочешь остаться без работы? — В последнее время я много думаю об этом. Зачем я здесь. Я мог бы помогать людям разгребать завалы. Работать в госпитале. Быть достойным человеком в это время. — Так разгребай, — Ойген огрызнулся, ему, кажется, загодя надоела эта тема. — Я готов. Я не могу просто так жить дальше, как вы с Максом живете. Вокруг вас же катастрофа, один ходит торгует картами, второй клянчит у меня еду, как будто ничего не происходит. Их разговор прервала отрывающаяся дверь. Конрад все-таки пришел. Они замолчали. Он тоже молчал — молчал и я, оказавшись в очень дурацкой ситуации. Кажется, вопросов ждали именно от меня, а я все никак не мог заговорить. Но у меня нашлись силы: — Конрад, мы бы хотели кое-что у вас спросить. Что именно вы сказали полиции, и что происходило после, когда мы уехали? — Ничего. — Но вы же что-то сделали? — Я показал им свое удостоверение. — А дальше? — Я уехал. — Это вся правда? Он кивнул. Моя тактика допроса зашла в тупик. Я подумал, как мог бы действовать детектив. Надо было задавать правильные вопросы: — А что полиция сказала вам, Конрад? — Я ли хозяин дома. — И что сказали вы? — Это не я. Больше я ничего спросить не смог. Вилли посмотрел на часы и сразу вспомнил, что у него номер в третьем акте. Ойген, который не хотел знать никаких ответов на вопросы, вышел сразу за ним. Мы ненадолго остались одни и я решился спросить свой вопрос: — А Одо действительно был в полицейской картотеке? — Этого я сказать не могу. — Ладно, — потом я почему-то добавил, — Надеюсь, концерт вам понравится. О содержании моего последнего разговора с Одо я никому не рассказал. В глубине души я был рад, что Конрад не ответил на мой вопрос. Когда я вернулся, третий акт уже начался, и я с трудом протиснулся между плотным рядом косичек. Это было как раз вовремя, потому что я хотел посмотреть второй номер Вилли. Если в первом он пел, то сейчас должен был читать стихи. Я думал, что будет что-то на рождественскую тему. В лощеном костюме он вышел прямо под софиты, в руках он держал планшет, как я понял, с текстом. Вид у него был взволнованный. — Дорогие друзья. Мы живем в тяжелое время. Вокруг нас много страдания, и только впустив искусство в свои сердца мы сможем стать сострадательнее к страданию других. Позвольте мне прочитать эти стихотворения для вас. Написаны они были творцами, нас не знавшими, но понимавшими нас как никто другой. Закончив с этой прелюдией он начал читать Гейне «Опять на родине». Как будет воспринято это стихотворение, я уже знал. Все-таки я человек не совсем бескультурный. На Вилли я больше не смотрел. Я трусил, как будто передо мной оказался бродяга. Мне пришлось отобрать у Ойгена бинокль и направить его в другую сторону. Я хотел подтвердить свое предположение. Приставив его к очкам, я уставился на ложу напротив. Там люди с дубовыми петлицами оживленно переговаривались с людьми в костюмах. Они непонятливо кривились. Они были недовольны. Я наклонился к Ойгену и прошептал: — Жалко, что он все-таки ничем не болен. С грустью я понял, что вскоре мне придется прощаться с Вилли. Плакала его отсрочка от армии.