Дети кооператива

Моя догадка про Вилли оказалась правдива — повестку в армию он получил на следующий день. Не имея ничего похожего на военную специальность, он попал в пехоту. Я писал ему письма и получал ответы. Кроме меня письма получал и Ойген. Интереса к ним он не испытывал, и даже их не открывал. В последнее время вообще его мало что интересовало, выглядел он нервно и даже про карты разговаривал неохотно. Почему так происходит, я догадывался и самостоятельно. А в конце января я узнал причину его беспокойства от него самого — когда все-таки приняв его назойливые ухаживания, остался у него на ночь. Я проснулся в пять утра от какого-то звука снаружи — и осторожно выглянул в просвет между шторами. Меня разбудить довольно просто, сплю я плохо. На улице, спрятавшись под аркой дома, остановилась машина. Тут же водитель потушил фары. Вышли двое мужчин, оба в рабочих куртках, один держал в руке что-то вроде саквояжа. Он задрал голову вверх, рассматривая окна. Мне стало не по себе. Беспокойно оглянувшись, я увидел, что Ойген тоже не спит и смотрит на меня: — Что ты за человек такой? Выходной ведь день. Я жестом подозвал его, и мы уже вместе принялись рассматривать улицу. Чтобы не мешать друг другу мне пришлось скрючиться и положить подбородок ему на голову. Сцена продолжалась. Теперь они подошли к машине Ойгена. После недолгих наблюдений он отошел от окна и схватился за голову. В глазах его была настоящая скорбь. — Это за мной. Когда они будут заходить, выпрыгивай в окно. Ты же спортсмен. Хотя я не на шутку испугался, прыгать в окно я был не готов. Он продолжал в отчаянии ходить по комнате. Я все наблюдал. Дальше я увидел, как один в куртке подсовывает домкрат под днище машины. Только машина приподнялась, другой начал откручивать болты на колесных дисках. Я снова позвал Ойгена. Теперь скорбь пропала с его лица. Он был в ярости, готовый их проклясть. — Сволочи. Скоты, — он снова схватился за голову, — Нет, я не выйду. — Хочешь, я выйду? — Ты с ума сошел? Я решил проигнорировать его мнение и побороться за колеса. Впопыхах я натянул штаны и пальто и бегом спустился по лестнице. В спину мне раздались предупредительные крики Ойгена: «Нет — Стой — Ты дурак». Когда я вышел, с двумя колесами они уже управились, положив их к себе, но увидев меня, бросили свое занятие, и сразу смылись — догнать я их уже не успел. Воры обычно не любят превращаться в грабителей. Вернувшись, я застал Ойгена на кровати. Он сидел, уперев ладони в колени и уставившись в одну точку. Мне захотелось его обрадовать: — Я спас твое имущество. Но радоваться он не спешил. Вид у него был измученный: — Знаешь, я, наверное, больше не засну. — Можем просто посидеть. — У меня нервы расстроены. — Это я заметил. Дальше я ничего не говорил. Это было грубо, но я ждал, пока он заговорит со мной сам. — Я думаю, что меня скоро арестуют. Наш покойный друг был полицейским информатором. Мне все кажется, что за этой квартирой установлено наблюдение, или что за мной ходят какие-то люди. Удивления я не испытал. Я вспомнил наш прошлогодний разговор — мой, его и Одо. И все же, опасения Ойгена за его жизнь показались мне надуманными. Ответил я только после долгого молчания: — Твой друг Конрад может тебе помочь. — Я думал об этом. Не знаю, стоит ли его просить. Я не так-то близко его знаю. Это было удивительно для меня, потому что раньше он говорил другие вещи. Но на мои расспросы он только отвернулся к стенке и сделал вид, что собирается спать — наверное, я спросил что-то не то. Я тоже лег, и долго, не засыпая по-настоящему, думал одни и те же мысли. Кажется, мой друг оказался в очень нехорошем положении. Утром я разбудил его, чтобы попрощаться. Паника прошла, и он казался таким же как обычно. Уже у двери он дернул меня за рукав. — Ты куда сейчас? — На службу. — На какую службу? — потом он понял, что я иду на воскресную службу — Ты что, каждый раз в церковь ходишь? Я заверил его, что никакой связи тут нет.

***

Вечером следующего дня — то есть в понедельник — я обнаружил Ойгена у себя на пороге. Его впустил кто-то из сердобольных соседей по коридору, потому что звонка я не слышал. Он был в форме, видимо, с работы. Выглядел он зверски. — Я предлагаю навестить господина группенфюрера, — голос у него так изменился, как будто он приглашал меня пойти в атаку. Я удивился: — Разве я тебе нужен для этого? — Ты будешь мне помогать? Мы уже зашли в комнату и он больно ткнул пальцем мне промеж ребер. — Буду конечно. Настроен он был решительно. Он предлагал прямо сейчас сорваться с места, но я уговорил его хотя бы объяснить, что он собирается делать. Он объяснил. Вместе мы должны были поехать к Конраду домой и любой ценой застать его там. Потом каким-то образом уговорить его пойти в управление кадров СС, забрать оттуда папку с личным делом Ойгена и выкинуть из нее лишние страницы. Если же Конрад не согласится, мы должны были его заставить. При этом я буду держать его — потому что я спортсмен — а он будет угрожать. Дослушав план до конца я покачал головой: — Ничего такого я делать не буду. Это против правил клуба. — Где твой клуб сейчас? Толку от него как от хромой козы. Я не обижался на него. Расправляться ни с кем я бы не стал, но и его навело на эти мысли отчаянное положение. Обычно он довольно добрый. С первой частью я, однако, согласился. Он довез меня до Ванзее со стороны Целендорфа. Забавно, здесь я уже был много раз. В этот раз я без лыж, и мне даже не приходится втаскивать их в электричку. Сам, без моих советов Ойген оставил машину поодаль от дома Конрада и мы шли до него пешком. У ворот нас встретил эсесовский охранник с пистолетом и собакой — совсем как пограничник. Ойген долго втолковывал ему что-то, потом попросил его позвонить хозяйке дома. Он неохотно согласился, и после звонка нас впустили. Я полюбопытствовал: — Что ты ей сказал? — Карта, которую я продал Конраду, оказалась краденой. — Не знал, что у вас общее хобби, — для меня было большой загадкой, при каких обстоятельствах они познакомились. — Отстань. Он махнул на меня рукой. Нас провели в дом, почему-то в столовую. Хозяйку я так и не увидел. К нам сразу приставили молчаливую служанку— из-за нее наш разговор принял какой-то странный наигранный оборот. Мне было ясно, что Ойген думает совсем не о том, что говорит. Подыгрывать ему было тяжело — и я в основном просто кивал и говорил «да ладно» и «бывает такое». Мучительную сцену прервал вошедший мальчик. Ему было лет семь-восемь. В руках он держал конфету. Мальчик любопытно оглядел меня. Кажется, он был настроен дружелюбно — он рассматривал меня минут пять, а потом все-таки решился со мной заговорить. — Вы такой высокий. Вам, наверное, неудобно. — Только ездить в трамвае. — А я не ездил на трамвае. Только на мотоцикле. Меня почему-то заинтересовала эта тема: — Ты бы хотел управлять трамваем? — Нет, только поездом. Папа говорит, что если мы еще раз поедем в Данию, он даст мне побыть машинистом. Я согласился, что быть машинистом, наверное, здорово, и мальчик дал мне свою конфету. Это оказалась монпансье — я всегда считал, что это конфеты для бедных. Ойген зло рассматривал меня. Мы сидели уже долго, а Конрада все не было — кажется он боялся, что тот так и не приедет, и нас отсюда выгонят. Через полчаса об этом начал подумывать и я. Конрад вернулся, когда все надежды на это уже были потеряны. Я услышал, что издали кто-то стучит каблуками сапог. Ему, наверняка, уже сказали, что мы здесь. Когда он вошел, он был очень бледный. Жестом он показал служанке, чтобы она уходила. — Что вы здесь делаете? — его голос был как скрежет по металлу. Ойген поднялся: — Мы пришли.., — но я перебил его, опасаясь, что он повернет не на ту дорожку. — Вы должны помочь Ойгену. Он находится в опасности. Его собираются арестовать. Все еще бледный, он присел за стол рядом с нами. Голос у него был уже совсем не резкий, а какой-то растерянный: — Не обязательно было приходить ко мне домой. — Извините за то, что мы вас так напугали. — Извиняю. Ойген был мрачен: — Мне сейчас голову отрубят. В ответ Конрад пожал плечами. — Очень жаль. — Мне не до шуток. — Я не шучу. Мне показалось, что мне снова нужно направить разговор в нужное русло: — Вы должны это предотвратить. — Скажите мне, как. Весьма сбивчиво — нервы у него уже совсем сдали — Ойген принялся рассказывать ему то, что не так давно рассказывал мне. Я смотрел на Конрада. Я думал, что у него есть человеческие чувства, и я их только что видел. Мне хотелось, чтобы он внял этому рассказу. Когда Ойген закончил говорить, он поднял брови. — В управление кадров ехать незачем. Я помогу. Но только если Гиммлеру ничего про это не доложили. В таком случае я буду бессилен. Уговор? Не очень убежденный, Ойген все же кивнул. На маленьком блокнотном листке Конрад что-то написал — но протянул не Ойгену, а мне. — Приходите на это место в четверг в семь вечера. Больше мы не разговаривали, и, если честно, он нас выпроводил. По дороге назад Ойген причитал. — Четыре дня? Зачем я ему доверился. Он ничего не сделает. — Ты зря так переживаешь. — Зря… Сколько из наших друзей сейчас в могиле лежат? — Так распорядилась судьба. В ответ я услышал только ругань. У своего дома он надрывно попрощался со мной: — Прощай, Макс. Если мне отрубят голову, знай, что ты в этом не виноват. Это не стало трагическим расставанием. Я заходил к нему два раза в день — только чтобы убедиться, что ничего не случилось. Наверное, если за ним действительно была слежка, это был плохой маневр. Но в слежку я по-настоящему не верил.

***

В четверг я поехал по адресу на бумажке — это было в Виттенау. И время, и место оказались для меня неудачными, но делать было нечего. Конрад пришел в замочаленном сером пальто, в нем он был в первую нашу встречу. Он подошел ко мне сам, пока я стоял возле магазина, притворяясь, что жду в очереди, и похлопал меня по руке: — Скажите ему, что проблема решена. — А проблема была? — Была. Мне стало стыдно, что я несерьезно отнесся к его подозрениям. Я подумал, что наш разговор на этом может окончиться, и попросил его: — Езжайте вместе со мной. — Я не могу. — Почему? — меня раздосадовал его ответ, — Послушайте, у меня нет машины, я на вас рассчитываю. — Давайте я вызову вам такси. — Я живу на Гренцаллее, Ойген тоже там живет, — он пошел к телефону-автомату, и что-то долго там набирал, а потом вернулся, разочарованный. — Нет такси. Садитесь. У него был двести первый «Пежо» — я сразу подумал, что это служебная машина, а может, его личная, но старая, а в гараже стоит еще «Хорьх» или «Мерседес». Ехали мы молча. В машине я решил его поблагодарить: — Спасибо, что помогли Ойгену. И что помогли нам в первый раз. — Не за что. — Я бы хотел тоже что-нибудь для вас сделать. — Не нужно. — Я много что умею. Я из деревни. — Это я знаю. — Откуда? — мне вдруг стало обидно, — Неужели так заметно? Разговор мы так и не закончили. Дом, в котором у Ойгена квартира, чуть севернее станции метро, поэтому если ехать с другого конца города, проезжаешь мимо него. На подъезде к дому я заметил пожарную машину. Конрад без моей отмашки остановился. Кажется, он уже здесь был. Ведомый нарастающим неприятным чувством, я пешком пошел вперед. Первым делом я увидел его машину. Я сразу ее узнал, потому что она, наверное, одна такая, он привез ее из Франции. Все было разворочено. Это был результат авиаудара. Снаряд прилетел прямо рядом с машиной, но даже после взрыва она сохранила свои контуры — даже диски были на месте. Получается, Ойген успел их поменять. Он очень любил свою машину. Уже потом, когда я посмотрел под ноги, то увидел возле машины окровавленные ботинки. Из одного ботинка торчала голень. Мне стало плохо.