Цвет денег

С тем, что мама будет рада Сан Ву, Ки Хун не ошибся. Женщина искренне светится от счастья, конечно после того, как сначала «отметелила» его тряпкой — довольно жестокий, но в её понимании детский способ выразить недовольство. Ки Хун пытается увернуться от разъярённых нападок матери и сохранить спокойствие, хотя каждое из ее новых движений вызывает в нем дрожь. Он хорошо понимает, что за этим поведением скрывается материнская любовь, перепутанная с беспокойством и страхом за будущее своих детей. Таким образом, покорно принимая новые побои, он сжимает зубы и старается не показать свою боль, как физическую, так и эмоциональную, пока на пороге комнаты не появляется Сан Ву. Как только Сан Ву входит, комната наполняется светом — словно лучик солнца, он отвлекает на себя всё внимание женщины, становясь для нее маленьким источником счастья. Материнское лицо, до этого иссечённое волнением и страхом, озаряется улыбкой. Маль Сун бросается к нему, попросту забыв о своих недовольствах, и обнимает невероятно крепко, просто хочет убедиться, что он действительно рядом, что с ним всё в порядке. Наблюдая за столь милой сценой, сам Ки Хун испытывает немного смешанные чувства: радость за брата и горечь от того, что его собственные переживания отошли на второй план. Они решили не рассказывать Маль Сун о последних событиях в жизни её любимого Сан Ву, чтобы защитить её от лишних волнений. Вместо правды о случившемся несчастье они придумывают небольшую, но правдоподобную историю о ссоре между Чхоном и его женой. Такое объяснение даёт Маль Сун уверенность, что всё под контролем, что её сын всё ещё в безопасности и не подвергается опасности. Пока жена успокаивается, тратя деньги с карточки, в попытках тем самым компенсировать пережитую тревогу шопингом, Сан Ву решает, что наилучшим решением будет взять небольшой отпуск и уехать. Он не хочет попадаться ей на глаза, не хочет вновь сталкиваться с её переживаниями, которые порой могут быть слишком неуправляемыми. Идея погостить в старом доме приходится всем по душе — это место, где он всегда чувствовал себя в безопасности. — Почему ты не сказал, что приедешь? Я бы приготовила что-нибудь, — решительно заявляет Маль Сун. — Хотел сделать сюрприз. Улыбаясь, Сан Ву помогает старушке осторожно устроиться на матрасе. — Как хорошо, хорошо, что ты приехал, Чхо… Будешь смотреть за моим сыном. А то он скоро совсем сведёт меня в могилу, — произносит она, неодобрительно покачивая головой. Долги сына, становящиеся всё более невыносимым бременем, добавляют ему седых прядей и морщин к уже изрядно морщинистому лицу — ведь матери трудно переносить даже малейшие трудности старческой жизни. — Конечно, — отвечает Сан Ву, с лёгкой улыбкой. — Будет тебе мама, — наконец восклицает Ки Хун, — Говоришь так, будто я какой-то ребёнок! — Так ты и есть ребенок, болван, — отвечает Маль Сун, укоризненно свернув губы в такую знакомую гримасу. — Здоровый лоб, а не работаешь, живёшь со мной. А моей пенсии на нас двоих не хватает. Мог бы поговорить с Кан Ын Джи, у неё муж сейчас директор сети магазинов. Может, возьмут хоть грузчиком! — Мама! — возмущается Ки Хун, сгорая от стыда. Слова матери обжигают его изнутри. — Что ты такое говоришь!? У меня есть работа! Женщина лишь тихо покачивает головой, её новый вздох тяжелый, полный беспокойства и печали. Она прекрасно понимает укрепившиеся в жизни сына обстоятельства, но не может о них не заботиться. — Ты всё еще работаешь на той фабрике? — с интересом спрашивает Сан Ву, увлекшись диалогом между матерью и сыном. Он помнит, что слышал о её закрытии, и взыгравшее любопытство толкает его на этот вопрос. — Её ведь вроде давно закрыли? — Не закрыли, а приостановили производство, — поправляет Ки Хун, задирая подбородок, будто пытаясь доказать что-то даже самому себе. — Сейчас проблемы с бюджетом и техникой… Такой дождь теперь часто льёт, вот коррозия и пошла. Мне ведь не прислали лист с увольнительной. Я ходил, слышишь, мама? Ходил и узнавал. Я всё ещё числюсь в штате, и Чон Бэ тоже. На упоминание о Чон Бэ у Сан Ву загораются глаза. Он оживляется, вспоминая весёлого пухляка, которого они всегда любили за его умение поднять настроение в любой ситуации. Этот парень тоже здесь… как же он мог забыть? Надо будет встретиться с ним, раз он приехал. В голове тут же рисуется картина дружеской встречи, полной смеха и воспоминаний из прошлого. — Эх ты, лучше, вместо того, чтобы играть в азарт, дочкой бы занялся. Девочка отца не видит, — В руках у нее тряпка, и с легким щелчком она дотрагивается до головы сына, попытавшись возвратить его к реальности. — А тебе плевать, — добавляет она с грустью. — Спасибо, что хотя бы не пьяница, а то… вылетишь из дома, и не посмотрю на то, что ты мой сын. Ки Хун, смущенно потирая затылок, отвечает: «Ну все-все, мама… хватит! Ооо… Ты совсем не умеешь вести себя при гостях». В то же время он пытается добавить нотку легкости в напряжённую атмосферу, осознавая, как важно не терять чувства юмора в такие моменты. — А я согласен, — подмечает Сан Ву, отвлекаясь от своих размышлений и принимая сторону Маль Сун. — Развод — дело неприятное, но то, что ты не навещаешь ребёнка, это действительно плохо, — Его голос звучит искренне, подчеркивая всю важность любви и заботы о близких. — Ты на чьей стороне?! — восклицает Ки Хун, став более эмоциональным, он чуть-чуть наклоняется вперёд и шлепает друга по плечу. — Совсем тоже стыд потерял? Они оба смеются, превращая напряжение в лёгкую и веселую атмосферу, и на мгновение все их невзгоды кажутся не такими уж важными. Такая легкая шутка выбивает из колеи, размывая серые будни и создавая ту самую иллюзию спокойствия, о которой они мечтают. Все размещаются в одной комнате, каждый находит своё место, а вечер продолжает развиваться. Но перед самим сном Сон и Чхо отходят в ванную, чтобы переодеться в более сухую одежду. Пока Сан Ву раздевается и аккуратно складывает свои вещи в маленькую стопку на стульчике, Ки Хун, неторопливо пробежав глазами по незначительному ассортименту своего гардероба, прикидывает, что из этого может подойти другу. Сан Ву хоть и не намного больше его, но всё равно выглядит так, будто одежда Ки Хуна ему не совсем подходит. — Держи, — произносит он, возвращаясь в ванную с двумя комплектами одежды. Один — для себя, другой для Сан Ву. — Прости, но ничего другого не было. — Он протягивает одежду, светлая ткань кажется особенно теплой в этот вечер. Сан Ву, улыбаясь, отвечает: «И не нужно, спасибо». Ощущение дружеской поддержки и понимания наполняет комнату. Здесь их не смущают ни воспоминания о прошлом, ни тяготы настоящего. Вместо этого в воздухе витает чувство того, что они все еще могут быть друг для друга опорой, даже когда мир вокруг совсем не идеален. Такая простая забота согревает душу. Уже давно Сан Ву не испытывал подобных теплых чувств — всё время его жизнь была связана с тем, что он сам был источником поддержки для окружающих. Забота, деньги, счастье — именно он щедро раздавал всё это, оставаясь при этом в тени и не требуя взамен ничего серьезного. Даже когда в ответ на его старания порой приходили лишь крохи внимания или признательности, он не сожалел об этом. Но с Ки Хуном всё происходит иначе. Здесь, рядом с ним, всегда есть что-то совершенно новое и непривычное. Что касается Сона, то он представляется Сан Ву сущностью, выпавшей из другого мира. Взять хотя бы сегодняшний день: на теле последнего располагаются заметные синяки, свидетельствующие о том, что его неплохо поколотили. И всё же, несмотря на это, он стоит перед ними — с широкой улыбкой на лице, слегка пританцовывает, словно вообще не ощущает боли. Сан Ву невольно задаётся вопросом, как это возможно. Как можно сохранять такой оптимизм перед лицом страданий, оставаясь при этом человеком, чьи поступки и стиль жизни не являются образцом для подражания. Его внутренний мир радует и удивляет, но в то же время вызывает лёгкое смущение. Как можно смотреть на мир с такой надеждой? Он точно маленький ребенок, запертый в теле взрослого. Добрый и наивный. Слишком наивный… Поэтому и бедный. Научись Ки Хун концентрации, возможно, смог бы добиться большего, чем работа на жалкой гниющей фабрике. Ки Хун стоит перед маленьким зеркальцем над раковиной, его лицо отражается в нём и кажется немного усталым, но всё же выразительным. Он наклоняется ближе, пытаясь рассмотреть что-то в своих глазах, когда за шторкой слышится шум воды. Сан Ву ополаскивает себя, и в этот момент в голове Ки Хуна вспыхивает мысль. — Я вот думаю, — начинает он, ломая тишину, — не встретиться ли нам завтра с Чон Бэ? Посмотришь на его паб. Всё ещё пытаясь довести до идеала свою гигиену, Сан Ву отвечает, не выпуская мыла из рук: — У Пака есть паб? Неожиданно. Меня всего три года не было, а у него уже свой паб имеется. Ки Хун смеется, его смех звучит как слабый звонок в тишине. Он поднимает брови, слегка удивленный: — Так у него и дочка появилась, — и невзначай добавляет оновость, сплевывая в раковину. Сан Ву вдруг замирает с совком в руке, а после короткой паузы, выглядывает из-за шторки. — Что? — произносит он, будто не веря своим ушам. — Дочка? И он молчал? Мерзавец, какой мерзавец… — Говоря это, он прячется обратно, и начинает быстро смывать с себя остатки грязи с улицы. Задача очистки собственного тела становится одновременно и символом очищения от воспоминаний. Ки Хун решает внести ясность, его голос становится мягче, он чуть приподнимает плечо, будто извиняясь за правду: — Вообще-то, он пытался позвонить, но ты был вне зоны действия сети. И не один раз. Я тоже хотел, но не мог дозвониться, — говорит он, глядя в зеркало на шевелящуюся тень за шторкой. В этот момент в груди Сан Ву разгорается огонь смятения. В нём пробуждается фантомная пощечина — самобичевание. Он ведь самолично сменил все номера, создав тогда дистанцию между собой и прошлым, тем самым понадеявшись, что это поможет ему забыть, если не всё, то хотя бы часть тех воспоминаний, что давят на его душу. Какого чёрта он позволил себе забыть о людях, которых любил, хотя бы в своих мыслях, и оставить их в тени собственного молчания? Эта глупость четырёх лет застилает глаза, и он резко выливает на себя последний ковшик, позволяя струям воды смывать не только грязь, но и нахлынувшие внутренние терзания. Он оставляет ровно половину воды в тазике, и выйдя из-за шторки, первым делом надевает на себя нижнее белье, а уже после, принимается растирать тело поданным Ки Хуном полотенцем. Теперь, пока он примеряет на себя старую, потрепанную временем одежду, имеющую запах дешевого мыла из прачечных, очередь мыться переходит к Сону. Тот быстро раздевается, и прячется за шторкой. — Так что там с твоим телефоном? Сан Ву ненадолго задерживает взгляд на собственных запястьях, прежде чем скрыть их под рукавами чужой кофты. Недавние терзания с новой силой обрушиваются на него, вызвав после себя кратковременную головную боль. — Признаться, я тогда сменил оператора, и не помню, куда дел прошлую сим карту… Мне очень жаль. — А-а-а, — с легкой насмешкой в голосе, смеетя Ки Хун. — А я говорил, что город тебя поменяет. Желая подбодрить друга, он решает проявить немного дурачества. Длины волос достаточно, чтобы изобразить причудливое подобие морского ежа. Выглянув из-за шторки с мыльной головой, он начинает трясти волосами, создавая смешное подобие движения. — Эй… Чхо… смотри, — зовет Ки Хун, с гордостью показывая новую прическу, — я похож на рокера? Не в силах сдержать улыбку при виде столь искренней детской игры, Сан Ву согласно кивает в отражении зеркала, пока чистит зубы пальцем. Он смотрит на Ки Хуна, внешний вид которого действительно напоминает элегантную прическу рок-музыканта из восьмидесятых. Обрадовавшись, что Сан Ву наконец-то улыбается, Ки Хун облегчённо вздыхает и подбадривает себя тем, что смог немного отвлечь друга от забот. Тем временем Сон быстро принимается за свою гигиеническую процедуру, стремясь помыться как можно быстрее и набрать новую порцию воды в тазик, чтобы она успела нагреться к утру. Они знают, что в одном из углов их ванной комнаты притаилась общая газовая труба; её тепло — единственное, что делает осенние вечера чуть более терпимыми. Когда он выходит, то так же быстро одевается в чистое и довольно поглаживает себя по животу. Зевнув, Ки Хун мягко толкает Сан Ву в спину, подводя его к двери комнаты. Неожиданно братская поддержка превращается в нежное подталкивание, и Сан Ву оказывается в центре семейного уюта, где тишина сливается с тёплыми воспоминаниями. Мама уже спит, свернувшись в привычной позе калачиком, что всегда вызывает у Ки Хуна странное чувство безопасности. Рядом с ней стоит пустая миска, ставшая ещё одним подтверждением того, что прошедший день пришел к концу, и теперь они все вместе в своём крепком, хотя и немного странном гнезде. Ки Хун открывает шкаф, и его взгляду предстаёт дополнительный матрас. Который тот достает и прилагая усилия, раскладывает по полу, поползав по нему на четвереньках. Каждая мелкая деталь этого процесса кажется ему важной — он заботится о том, чтобы всё было идеально, ведь Сан Ву наверное успел привыкнуть к комфорту. Наконец, когда все приготовления ко сну завершены что-то внутри него замирает. Он занимает своё место между матерью и Сан Ву, который уютно располагается на новом матрасе. Немного неудобно лежать в таком положении, но Ки Хун знает, что это всего лишь мелочь на фоне того комфорта, который приносит близость к родным. — Сон, — тихий голос Сан Ву прерывает образовавшуюся тишину. — Что? — Ки Хун лениво открывает один глаз. — Возле дома Пака всё ещё стоит тот ларек с телефонами? — едва слышимо спрашивает Сан Ву. — Да, — зевнув, отвечает Ки Хун. — А тебе зачем это? — Нужно… — Сан Ву делает паузу, прежде чем продолжить. — Мои телефоны ведь изъяли… — А-а… да-а, ааа…— Ки Хун вновь зевает, — То-очно… хорошо, тогда завтра пойдём… — Он пытается развернуться, но быстро отбрасывает эту мысль. — И ещё кое-что… — добавляет Сан Ву еще тише. — Ммм…? — Спасибо, что… ну… — его слова распадаются на части, а пальцы на ногах поджимаются сами собой. — За всё. За дружбу. — Нет проблем, — отвечает Ки Хун, сонно нащупывая лицо Сан Ву и легко шлепая по нему несколько раз, — Всё ради тебя… а теперь, пожалуйста… я хочу спать.