Цвет денег

Невинный

Единственное слово, которое сейчас пронзает сознание Ин Хо, как лезвие, вонзающееся в плоть. «Невинный». Если бы кто-то осмелился спросить его, каким словом он описал бы Сон Ки Хуна, ответ был бы очевиден. Даже его ресницы, длинные и трепещущие, словно крылья мотылька, излучают эту непоколебимую, почти наивную чистоту. Ин Хо стоит рядом, его глаза — холодные, анализирующие щели — скользят по профилю мужчины, освещенному резким лабораторным светом. Одеяло, наброшенное на тело Ки Хуна, прикрывает его лишь до талии, обнажая бледную, иссеченную синяками кожу. Грудь поднимается и опускается ровно, безмятежно, будто перед ним не жертва, а спящий ангел, случайно упавший в ад. Ин Хо чувствует, как жуткий ком в его желудке, сжимавший его внутренности весь день, наконец растворяется. Помытый, перевязанный, лишенный грязи и кровавых следов, Ки Хун выглядит совершенно иным. Без рваной одежды, в которой его привезли, он мог бы сойти за образцового человека — того, кого общество хотело бы видеть. Но Ин Хо знает правду. Он знает, что скрывается за этой обманчивой оболочкой. Его взгляд медленно, с наслаждением, исследует каждую деталь: тонкие, почти изящные пальцы, покрытые царапинами, запястья с венами, проступающими под кожей, плечи, отмеченные глубокими гематомами, ключицы, острые, как лезвия, грудь, живот… Он касается. Голая ладонь скользит по холодной коже, останавливаясь на каждом синяке, на каждом свежем кровоподтеке. Их много. Слишком много. Ин Хо представляет, как боль пульсирует в этих местах, как тело содрагается от каждого движения, от каждого вдоха. Но больше всего его притягивает один синяк — длинный, вытянутый, как след от ботинка, на правой стороне тела, у самых ребер. Врачи сказали, что переломов нет, но этот след… Он четкий, идеальный, будто оставленный специально. Ин Хо проводит пальцами по нему, ощущая под кожей жар воспаления. — Тебе должно быть больно, — шепот, но Ки Хун не слышит. Его ладонь поднимается выше, касается щеки. Кожа здесь мягкая, почти девичья, несмотря на возраст. Ин Хо наклоняется ближе, чувствуя, как дыхание Ки Хуна касается его губ. Тихое. Ровное. И вдруг — Ки Хун поворачивает голову, следуя за его рукой, будто не хочет отпускать тепло. Ин Хо замирает. Что это? Инстинкт? Жажда жизни? Или просто случайность? Он отстраняется резко, словно обжегшись. — Глупо. Его голос звучит резко, прерывая тишину. Он отворачивается, оставляя Ки Хуна одного, и уходит, передавая его солдатам. Но образ этого лица, этой невинности, уже въелся в его сознание.

В кабинете его ждут.

Три фигуры. Треугольник. Круг. Квадрат. Они застыли, словно изваяния, вырубленные из ночи, — безмолвные, покорные, отданные во власть одного. Их позы неестественны, словно их пригнула к земле невидимая тяжесть, а глаза, если присмотреться, пусты — не от отсутствия мыслей, а от отсутствия права на них.

И вот входит Он. Воздух сгущается, становится вязким, как сироп, пропитанный страхом. Ин Хо шагает медленно, словно давая себе время насладиться предвкушением. Его тень, длинная и узкая, ползет по стенам, сливаясь с очертаниями фигур, будто поглощая их. Он останавливается перед Квадратом. Пальцы скользят по шлему, снимают его с почти ласковым усилием, и вот — лицо. Бледное, как лунный свет, пробивающийся сквозь шторы. Кожа, тонкая, почти прозрачная, будто соткана из хрупкого фарфора. Ин Хо касается ее ладонью, и холод, исходящий от тела Квадрата, проникает в кровь, будто яд. «Каково это — быть тенью?» — мелькает в голове. Но мысли — лишь дым. Действие — вот что реально. Первый удар обрушивается внезапно, точно молния, рассекающая тишину. Кулак врезается в то самое место, где у Сон Ки Хуна три дня назад цвел синяк. Тело Квадрата сгибается, падает, как срубленное дерево, беззвучно, без борьбы. «Почему не сопротивляется?» Но Ин Хо уже не слышит собственных вопросов. Он слышит только стук собственного сердца, яростный, как барабанная дробь перед казнью. Удар. Еще удар. Еще. Кулаки опускаются с методичной жестокостью, каждый раз встречая плоть с мокрым хлопком. Кровь брызжет, растекается по полу, как чернильная клякса, и Ин Хо ловит себя на том, что заворожен этим зрелищем. «Как красиво», — думает он, наблюдая, как алые капли падают на кафель, образуя узоры, похожие на лепестки. Но вместе с восторгом приходит скука. Он бьет уже не столько для удовольствия, сколько по привычке, чтобы исполнить древний, давно потерявший смысл ритуал. Каждый удар — это не только боль для Квадрата, но и очищение для него самого. С каждым новым ударом он чувствует, как что-то внутри него отрывается, как шелуха, и падает к ногам, превращаясь в прах. «Что во мне останется, когда я закончу?» Но он не останавливается. Квадрат лежит, сжавшись, дрожа. Его дыхание прерывисто, глаза закатываются, но в них нет мольбы — только пустота. «Почему?» — снова мелькает в голове. Но ответа нет. — Уберите его, — наконец произносит Ин Хо, отряхивая руки, будто стряхивая с них что-то липкое. Треугольник и Круг движутся мгновенно. Хватают Квадрата за руки, волокут к выходу, оставляя за собой кровавый след, узкий и прерывистый, как последний вздох. Дверь закрывается. Ин Хо остается один. Он смотрит на свои руки — на них кровь. «Чья?» Но он уже не помнит. Ин Хо убирает с лица непокорные пряди, прижимая их к виску ладонью, смазанной липкой алой кровью.

Кровь — теплая, густая, почти живая — впитывается в черные волосы, склеивая их в идеальную, мертвенную гладкость. Он шумно выдыхает, зверь, выдыхающий яд, и впивается пальцами в край стола, создав на полированной поверхности тонкие царапины. Губы сжаты, зубы вонзаются в нижнюю — до боли, до хруста, до капли крови, которая тут же слизывается кончиком языка. Металл. Соль. Гнев. Перед ним — разложенный веер из чужих жизней. Фотографии, вырванные из потока времени, застывшие мгновения, которые теперь принадлежат только ему. Сон Ки Хун. Его лицо, его шаги, его привычки — все это теперь разобрано по косточкам, как труп под скальпелем. Кадры с камер наблюдения показывают мужчину в движении: размеренные шаги, спокойное выражение лица. Он даже не подозревает, что за ним следят. Что его уже поймали. Ин Хо перебирает снимки, как карты в предвкушении крупной игры. — Обычный. — шепчет он, и в этом слове — яд презрения. На одном фото Ки Хун замер у аптеки, взгляд устремлен куда-то вдаль, будто он рефлексирует о чем-то незначительном. «О чем ты думаешь, жалкий человечек? О счетах? О работе? О том, как прожить свой серый денек?» Другой снимок — магазин. Ки Хун берет с полки продукты, уверенно наполняет корзину. «Ты знаешь, что тебе нужно. Ты уверен в своем выборе. Но ты не знаешь, что твой выбор уже сделан за тебя.» А вот — парк. Два года назад. Ки Хун смеется, подбрасывает в воздух маленькую девочку, его дочь. Их лица сияют. Ин Хо замирает. Почему это так бесит? Он впивается в снимок, как гриф в падаль, выискивая слабину, трещину, что-то, что можно разорвать. Но там только счастье. Настоящее. Чистое. — Глупо. — его голос рвется, как туго натянутая струна. Рядом — жена. Мягкая улыбка, теплый взгляд. «Она тебя любит. А ты любишь ее? Достаточно ли сильно, чтобы сломаться, когда ее не станет?» Грудь сжимается от чего-то острого, горячего. Это не просто раздражение. Это жажда. Хочется сломать. Не просто убить. Нет, это слишком просто. Хочется чтобы Ки Хун понял. Чтобы увидел, как все, что он любит, рассыпается в прах. Чтобы почувствовал себя бессильным. Ин Хо медленно проводит пальцем по стеклу стола, оставляя кровавый след. — Ты еще не знаешь, в какую игру играешь. Он собирает фотографии, перекладывает их, составляя маршрут. Каждое место, каждый шаг — это нить, ведущая к центру паутины. И в центре — Ки Хун. Он уже проиграл. Просто еще не знает об этом. Ин Хо улыбается. Игра только начинается.. Медленно, почти нехотя, пальцы Ин Хо скользят по потёртым уголкам фотографий, отодвигая их в сторону. Бумага шуршит под его прикосновением, будто шепчет что-то на забытом языке. В воздухе висит тяжёлое, почти осязаемое напряжение — оно давит на виски, пульсирует в кончиках пальцев.

Он берётся за досье. Тяжесть папки в руках кажется значительнее, чем должна быть. Словно в ней не просто бумаги, а чьи-то осколки, чья-то жизнь, разобранная на аккуратные строчки. Где-то в глубине сознания шевелится назойливый шёпот — действуй быстрее, времени мало, ты и так уже опоздал. Но Ин Хо стискивает зубы, подавляя этот голос. Нет, спешка сейчас — это слабость. А он не может позволить себе слабость. Бутылка с виски стоит на столе, полупустая. Золотистая жидкость мерцает в тусклом свете лампы, дразня, предлагая забытье. Но пить не хочется. Алкоголь — плохой советчик, когда мысли и без того остры, как лезвие. Он отталкивает бутылку резким движением, стекло глухо стучит по дереву. Привычным жестом Ин Хо расправляет плечи, устраивается глубже в кресле. Поза удобная, почти расслабленная, но внутри — стальная пружина, готовая сорваться в любой момент. «Следовало заняться этим раньше…» Мысль обжигает, как укор. Ещё до того, как он ввязался в эту безумную авантюру Кон Ю. Но раз уж тот, холодный, циничный, презирающий даже собственное отражение, проникся Ки Хуном — значит, в этом человеке действительно есть что-то особенное. Что-то, что цепляет, заставляет обратить внимание. Ин Хо чувствует, как в груди разгорается знакомое тепло — азарт. «Я найду это 'что-то'. Вырву это. Привяжу к своей воле. И сломаю.» Он открывает досье. Первое, что бросается в глаза — фотография. Сорокавосьмилетний мужчина. Лицо обычное, стереотипное, словно выхваченное из толпы. Взгляд пустой, будто выцветший от времени. Но Ин Хо знает — именно в таких обычно скрывается самое интересное. Страницы шуршат под его пальцами, выдыхая историю. Работник литейной фабрики. До этого — разнорабочий в десятках мелких контор. Никаких достижений, никаких следов. Как будто человек намеренно стирал себя, растворялся в серой массе. Но вот школьные годы. Ин Хо задерживает взгляд на строчках. «Окончил с высокими баллами…» Губы сами собой искривляются в полуулыбке. «Ах вот ты что…» Значит, не всегда был тенью. Значит, когда-то в нём горел огонь. Но что его потушило? Он перелистывает страницу. Семья. Бывшая жена — Кан Ын Джи. Развод, полный разрыв. Никаких контактов, никаких воспоминаний. Но дальше — интереснее. Дочь. Сон Ка Ён. Ин Хо замирает. «Раз в месяц… по решению суда…» Лишение родительских прав. Глаза сужаются, пальцы непроизвольно сжимают бумагу. «Вот оно.» Глубокая, гниющая рана. То, что не заживает. То, что ноет по ночам, гложет изнутри. В голове уже складывается весьма перспективная картинка. «Как это на тебя влияет, а, Ки Хун?..» Он представляет: мужчина сидит в пустой квартире, смотрит в стену, вспоминает детский смех, которого больше не слышит. Горло сжимается от чего-то, похожего на возбуждение. «Ты страдаешь.» И это прекрасно. Потому что страдание — это рычаг. Слабость — это дверь. А Ин Хо знает, как открывать двери. Он откидывается на спинку кресла, медленно выдыхая. «Мы с тобой ещё поиграем, Ки Хун.» Ин Хо сидит за массивным дубовым столом, пальцы его нервно перебирают уголки досье, словно он пытается на ощупь прочесть то, что скрыто между строк. Глаза, холодные и расчетливые, скользят по строчкам, впитывая каждую деталь, как чернила в промокашку.

Ки Хун прописан в квартире своей матери, где на данный момент и проживает. Фраза заставляет губы искривиться в полуулыбке. "Как банально," — думает он, — "взрослый мужчина, прикованный к материнскому подолу. Что заставило его вернуться? Долги? Страх? Или, может, та самая невидимая нить, которая тянет слабых назад, в утробу, где когда-то было безопасно?" Он откидывается на спинку кресла, пальцы смыкаются в замок перед лицом. "Как он здесь оказался?" — вопрос висит в воздухе, как дым от сигареты. "Бегство? Поражение? Или, может, это всего лишь очередной шаг в его жалкой игре?" "Какие отношения связывают его с родными?" Ин Хо щурится, представляя себе эту картину: мать, уставшая, с потухшим взглядом, сын, который, возможно, даже не смотрит ей в глаза. "Ссоры? Молчаливые ужины? Или, может, она до сих пор верит, что ее мальчик станет кем-то?" Подушечки пальцев приятно покалывает — азарт. "Все это требует глубокого анализа," — мысль звучит почти сладострастно. Каждая деталь — это ниточка, за которую можно дернуть, чтобы заставить марионетку танцевать. Наблюдая за этими данными, Ин Хо начинает понимать, что каждое из перечисленных обстоятельств может открыть ему двери в мир Ки Хуна, тот мир, который стал так недоступен в свете его ошибок и выборов. "Ошибки…" — Ин Хо выдыхает, и в этом звуке — презрение и… что-то еще. Почти зависть. "Какие ошибки ты совершил, Ки Хун? Какие выборы привели тебя туда, где ты сейчас? И главное — как я могу использовать это против тебя?" Он переворачивает страницу, и его взгляд падает на медицинские записи. "Занимательный факт, у мужчины имеется непереносимость углеводных дисахаридов в молочных продуктах." Ин Хо замирает. "Как… мило." Его собственный желудок предательски сжимается при воспоминании о тех же мучениях. "Пусть и незначительно, но сближает его с Ин Хо." Он почти смеется. "Бедный, бедный Ки Хун. Даже твое тело предает тебя." Но следующая стрись заставляет его брови непроизвольно подняться. "Кроме того, у мужчины имеется серьезная аллергия на орехи." "Ах вот как," — мысль проносится, как молния. "Еще одна нота трагизма в его ежедневной борьбе с пищей." Он представляет себе это: Ки Хун, осторожно перебирающий еду, читающий этикетки, как будто от этого зависит его жизнь. "А ведь зависит," — усмехается Ин Хо. "Такие ограничения делают его жизнь не только испытанием, но и упражнением в проявлении силы духа." "Или слабости," — поправляет он себя. Внезапно его рука тянется к телефону. Он берет трубку, приподнимая бровь, и набирает номер управления по питанию. Гудки звучат монотонно, словно отсчитывая секунды до начала новой игры. "Да, сэр?" — голос на другом конце провода звучит подобострастно, почти механически. Ин Хо медленно проводит пальцем по строке с медицинскими записями. "Вы распределили завтраки по контейнерам?" "Да, сэр." Он делает паузу, наслаждаясь моментом. "Контейнер игрока с номером 456." "Измените состав." Его голос звучит ровно, но в глубине — едва уловимое удовольствие. "Вместо кедровых орехов положите в дополнение к рису перепелиные яйца." "А молоко замените на соевое." На другом конце провода молчание. Ин Хо представляет, как сотрудник лихорадочно записывает его слова, не смея задать лишний вопрос. "Это все, сэр?" — голос звучит осторожно, будто человек боится, что за этим последует еще что-то. "Да," — отвечает Ин Хо, и в этом слове — удовлетворение. "Принято, сэр. Будет сделано, сэр." Он не ждет ответа. Трубка опускается на держатель с тихим щелчком. Ин Хо откидывается назад, его пальцы снова смыкаются. "Его игрушка должна быть здоровой." Но в глубине его глаз мерцает что-то еще. "Пока." Вернувшись к чтению, он погружается в размышления. Бумага шуршит, а свет настольной лампы отбрасывает длинные тени по стенам. Взгляд скользит по строчкам, но мысли уже уносят далеко от сухого текста. Однако, глаза останавливается на строчках, рассказывающих о победе Ки Хуна в городских соревнованиях по баскетболу.

«Ки Хун…» Появляется четкий образ: высокий, стремительный, с той самой уверенностью в движениях, которая делает его опасным соперником. Несмотря на всю информацию, которую он прочитывает, мысль о самом игроке притягивает его внимание. «Не удивительно, — хмыкает он про себя, — Он довольно высокий. И руки длинные, и тонкие ноги придают больше маневренности. Интересно узнать, насколько он может быть гибким.» Пальцы Ин Хо непроизвольно сжимают край страницы, оставляя на ней легкий залом. Он представляет Ки Хуна в движении — стремительный рывок, отскок, прыжок, будто тело игрока не подчиняется законам гравитации. «Если бы он был чуть менее предсказуем…» Но нет, даже это не спасло бы его. Он просидел так вплоть до самого вечера. Игра начнется завтра днем, когда все игроки очнутся после действия газа. Эта новая формула азота, с продленным сроком действия, кажется, заключает в себе волнение и риск. Ин Хо радуется этой возможности. После происшествия с транспортировкой на прошлых играх, когда ситуация выскользнула из-под контроля, он чувствует себя гораздо увереннее в предстоящем сценарии… Предоставленного личного времени ему хватило с лихвой. Даже Кон Ю был рад одному дню отпуска… Так рад, что исчезает, не оставив ни одной улики о своих намерениях, но это совершенно не волнует Ин Хо. В отсутствие Кон Ю, который мог бы отвлекать его своими непрекращающимися вопросами и философскими размышлениями, Ин Хо находит непростое спокойствие. Подобно избавлению от обузы, он предпочел бы остаться в одиночестве. Следовательно, где находится Кон Ю — будь то клуб с шумными людьми или же тишина уединенного места — не имеет для него значения… Зато, жизнь Ин Хо почему-то интересует абсолютно всех. Он усмехается, глядя на свое отражение в стекле. Темные глаза, холодное выражение. «Что они надеются найти?» Ничего. Абсолютно ничего. Завтра игра. И это — единственное, что имеет значение. И первым по этому поводу высказывается господин О Иль Нам, заходя в кабинет своего верного подопечного вместе с парой слуг. Добродушная улыбка, обрамленная морщинами, дрогнула, когда он заметил, как Ин Хо резко прикрыл папку локтем — слишком резко для человека, который обычно двигается с холодной точностью. «Боится, что я увижу?» — промелькнуло у старика в голове, но лицо осталось безмятежным, как поверхность лесного озера. — Ты весь день не покидаешь кабинет, мой мальчик, — голос его прозвучал мягко, но в глубине карих глаз теплился острый интерес. Он сделал шаг вперед, и пол под его ногами слегка скрипнул — звук, заставивший Ин Хо напрячься. Тот прижал ладонь к бумагам, пальцы чуть подрагивали. «Дыши. Он не рентген», — прошипел внутренний голос, но логика разбивалась о животный страх: Иль Нам читал людей, как раскрытые книги. Слуги расставили подносы с едой, запах пульгоги наполнил комнату. Ин Хо машинально потянулся к палочкам, но поймал себя — взял их слишком жестко, как оружие. — Приготовили пульгоги, — Иль Нам усаживался напротив, кости его коленей тихо хрустнули. — Говядина мариновалась сутки. Подали с кимчи и периллой… Ты же любишь периллу? Вопрос прозвучал невинно, но Ин Хо почувствовал укол: старик помнил. Помнил все его предпочтения, страхи, слабости. — Спасибо, — он намеренно взял лист салата пальцами, демонстрируя расслабленность, но переусердствовал — капля соуса упала на чертежи. Иль Нам заметил. Всегда замечал. — Не стоит засиживаться в четырех стенах, — он потянулся, поправил шелковый рукав. Его пальцы, покрытые старческими пятнами, вдруг замерли над эскизом. — Это… «Третий лишний»? Ин Хо едва не поперхнулся. «Как он—?» Чертежи лежали текстом вниз. — Да, — голос его дрогнул, и он тут же прочистил горло. — Но это сырые наброски. Старик поднял лист к свету, и тень от бумаги легла на его лицо, подчеркивая глубокие морщины. — Гениально, — прошептал он, и в этом слове было нечто большее, чем похвала. Голод. Голод акулы, учуявшей кровь. Ин Хо почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Кон Ю отплыл с острова, — вдруг сказал Иль Нам, откладывая чертеж. — Я знаю. — Без предупреждения. Ин Хо намеренно отломил кусок мяса. «Не реагируй». — Он вернется, — пробормотал он. — Конечно, — старик улыбнулся, но глаза остались пустыми. — Кто на этот раз? Ин Хо замер. «Он знает, он точно знает». — Эксперимент, с квадратом — сквозь зубы. — Интересно, — Иль Нам налил ему чаю, хотя Ин Хо не просил. Зеленый пар заклубился между ними. — Надеюсь, ты записываешь результаты? Рука Ин Хо непроизвольно сжала палочки так, что одна треснула. — Записываю. Тишина повисла, как туман. Погладив Ин Хо по затылку, Иль Нам уходит из кабинета. Его ладонь на мгновение задерживается в воздухе, будто он колеблется, стоит ли что-то добавить, но в конце концов, лишь сжимает кулак и исчезает за порогом. Вскоре после его ухода в комнату входят слуги, призванные стирать следы чужого присутствия. Они не смотрят на Ин Хо, не нарушают его уединения — их взгляды опущены, словно даже случайный зрительный контакт может быть расценен как дерзость. Они быстро и аккуратно расправляют все, что осталось в беспорядке, собирают подносы и ненужные документы. Движения отточены, механичны — они знают, что любая оплошность, любой лишний звук могут разозлить хозяина, а гнев его непредсказуем. Не перешептываясь и не переглядываясь, они стараются сделать свою работу без лишнего шума. Лишь легкий шелест бумаги, едва уловимый звон фарфора — и вот уже комната снова безупречна, будто здесь и не было ни споров, ни нервных сцен. Лишь после того, как двери за ними окончательно закрываются и наполняют помещение тишиной, Ин Хо выдыхает с облегчением. До этого напряженные плечи слегка опускаются, но расслабление не приходит. Вместо этого его охватывает иное — острое, почти болезненное одиночество. Он привык к нему, но от этого оно не становится менее гнетущим. Он осторожно достает папку с досье Ки Хуна и решает еще раз изучить ее, надеясь выудить больше полезной информации. Пальцы дрожат — не от страха, нет, скорее от какого-то странного возбуждения, будто он вот-вот раскроет чужую тайну, сорвет покровы с чего-то запретного. Он переворачивает листы, уже знает это досье почти наизусть, но надеется найти что-то новое — слабость, уязвимость, ту самую ниточку, за которую можно дернуть, чтобы Ки Хун пошатнулся. Внезапно кончиков губ касается маленькая усмешка, когда он обнаруживает новую фотографию — крошечную, прикрепленную в уголке последнего листа. Это не было здесь раньше. Кто-то добавил её специально — для него? Или просто по небрежности? Детская фотография Сон Ки Хуна, хотя качество оставляет желать лучшего. Снимок пожелтел от времени, края потрепаны, но тем не менее, на снимке отчетливо видно его лицо — мальчику здесь не больше четырех лет. Ин Хо замирает. Улыбка на лице, осталась совершенно такой же даже во взрослом облике Ки Хуна. Та же беззаботность, та же уверенность, будто мир создан для него. Блестящие глаза, полные жизни, озорства и невинности, придают этому моменту особую значимость.

Невинности.

Ин Хо хохочет про себя, но звук получается горьким, почти надтреснутым. Какая невинность? Он знает, что было дальше. Знает, во что превратился этот мальчик. Ин Хо невольно кусает себя за большой палец — привычка, от которой он никак не может избавиться. Зубы впиваются в кожу, и боль тут же приносит облегчение — она ясная, простая, не требующая объяснений. Ногти никогда не отрастают нормально из-за этого пагубного ритуала, а кожа вокруг постоянно содрана и выглядит как сплошное мясо. Он знает, что это отвратительно. Знает, что кто-то другой на его месте давно бы остановился. Но он не может. Потому что в этой изнурительной боли есть нечто странное и даже приятное. Она напоминает ему, что он ещё чувствует. Что он жив. Когда боль локализована в одном месте, Ин Хо постепенно привыкает к ней. Но если она рассеянная, разлитая по телу — она сводит с ума. Однако если она появляется при использовании тела, скажем, во время рисования чертежей, когда он держит в измученных пальцах карандаш, то порождает легкое пощипывание. Это как будто кто-то шепчет ему: Ты ещё не закончил. Ты должен продолжать. Дискомфорт подстегивает продолжать работу, не давая уснуть, и заставляет стремиться к большему, к высшему качеству. В подтверждение своей привычки, он вновь откусывает кусочек ногтя. Кровь сразу же наполняет рот знакомым металлическим привкусом. Ин Хо пытается оторвать его в первый раз. Неудача приводит к срыву, и он рвано вздыхает, понимая, что у него ничего не вышло. Почему так сложно? Кровь уже начинает сочиться из края, образуя маленькую капельку, которую он быстро слизывает. Это автоматически, почти рефлекторно. Он зажимает кончик ногтя между резцами, чувствуя, как тонкая пластинка поддается. Зажав кончик ногтя между зубами, он дергает головой вбок так резко, что сначала не замечает изменений. Однако кровь, стремительно потёкшая по пальцу, говорит об успехе. Ин Хо сплевывает на пол. Ноготь оторвался вместе с кусочком мяса, что свидетельствует о длительном процессе заживления, и это, что удивительно, кажется ему хорошей новостью. Теперь будет больнее. Теперь будет дольше. Теперь у него есть оправдание, чтобы кусать снова. Дождавшись, пока кровь вновь образует достаточно весомый шарик, Ин Хо переворачивает ладонь, и встряхивает ею так, что оторвавшаяся капелька падает прямо на его чертеж с каруселью, становясь его финальной точкой. Кровь растекается по бумаге, впитываясь в линии, слегка размывая чернила. Он смотрит на это и улыбается. Теперь это точно его работа. Теперь это его след.